Maudits

***

      — ...peut-on vraiment rester silencieux sur la beauté de tes magnifiques yeux? Ou sur la pâleur de ton visage? Ou sur la clarté de tes cheveux? О, дорогой мой, на твоем месте я бы не отходил от зеркала.       Павел продолжал слушать весь этот бред на французском от Корсакова. Некоторые слова он понимал, но совсем немного, и то думал, что неверно. Как давно они оказались в таком положении? Наверное, с самого первого дня знакомства...       Как и впервые, Павел вместе с Владимиром ехали по какому-то заданию вдвоём, и таким образом их заносило в Тобольск. Павел не успел еще вникнуть в само дело, лишь продолжал ловить мягкие взгляды на себя и поток всего этого бреда. Чтобы скрыть яростное смущение, поручик позволил себе опереться ближе к окну купе и получше замотаться в шинель, лишь бы скрыть свое лицо.       Владимир иногда любил представлять себя высокомерным индюком, думая, видимо, что его все так обожают. Павел не мог понять этого и усмирял графа недовольными взглядами или высказываниями на его счет. Мол, пусть ведёт себя попроще. И когда у него вдруг проснулись чувства к Павлу? Уму непостижимо.       Когда Постольский об этом узнал, он просто впал в ступор и не знал, что делать в таких ситуациях. Либо молиться за страшный грех, либо уезжать куда-нибудь подальше из Санкт-Петербурга. Это произошло случайно, когда оба были вместе на одном деле, и Корсаков вдруг открыл свои чувства ему, находясь на грани смерти. Не хуже романов!       Павел тогда не проникся всей интимностью момента, да и не совсем помнил, что отвечал. "Вы сумасшедший"? "Это страшный грех"? Или, может, к черту его послал? Последнее мало вероятно, но он хотел бы...       А яростное смущение от всех этих взглядов и слов он все равно не мог побороть. Как же в груди становилось тепло, а в животе все скручивалось... Почему именно Владимир? Почему судьба ему не дала миловидную, кроткую девушку? Где же он так нагрешил?       Говорить, что Павлу было противно от этого всего — ложь. Отнюдь! Он к этому со временем привык и даже принимал, лишь тихо сам в себе разбирался и пытался не думать ни о чем другом. Правда, выходило плохо, но он старался.       — Ты меня совершенно не слушаешь, — прорвался наконец-то в пелену сознания голос Корсакова.       Поручик пару раз моргнул уставившись на него, а потом прикрыл глаза.       — А что мне говорить? Я еще не знаю, как отвечать на весь этот поток бессмысленных слов. Комплименты? Я не понимаю...       Владимир откинулся назад, смотря на него странным взглядом.       — Попытаться всегда стоит. Я уже пару месяцев тебя добиваюсь.       Постольский вспыхнул.       — Я тебе не барышня на балу! Меня добиваться не надо!       Корсаков лишь кивнул, не продолжая этот диалог. А потом вдруг мягко улыбнулся.       — Тебе холодно?       Павел что-то пробурчал в шинель, не поднимая глаз. Нет, ну наглость высшей степени! Как этот граф может так перепрыгивать с темы на тему? Поручик подумал, что лучший вариант ответа — это игнорирование, и уставился на зимний пейзаж вечера за окном купе.       Пару свечек горели, создавая мягкую, почти интимную, но довольно уютную атмосферу, не считая холода, который кусал за бледную кожу Павла. Он опять погрузился в мысли о деле, но ему не дали до конца этого сделать. Владимир, видимо, уставший от этого недовольного воробья напротив, притянул вдруг его за руку к себе, чтобы тот уселся рядом. Павел раскрыл удивленные глаза. Не успев даже что-то сказать, как почувствовал руки, сомкнувшиеся на нем в коконе объятий. Владимир теперь смотрел на него со своего ракурса, отмечая удивленные глаза и опять алеющие щеки.       — Ты правда замерз. Мне будет лучше, если ты согреешься, а не будешь нахохлившимся воробушком, который зыркает на меня недовольными глазами.       И опять Постольскому не дали рта открыть, как почувствовал мягкие, теплые губы на своем носу, а потом скуле. Поручик вздрогнул и замер, раскрасневшись еще больше, но не стал отстраняться. Он спрятал вдруг свое лицо в тяжелую ткань темной шерсти Корсакова, глухо говоря.       — Ты... Господи, да прости меня за все грехи...       Владимир продолжал мягко улыбаться и прошептал.       — Mon amour, nous sommes maudits depuis longtemps.