Полпятого

Доброе утро. Один, два. Уилл проснулся от того, что в легких что-то болело. Он положил руку на грудь, как будто мог нащупать там источник этой тупой, ноющей пустоты. Иногда ему казалось, что под кожей — не органы, не ребра, а черная дыра, вакуум, который медленно поглощал его изнутри. Он поцарапал кожу, пока не выступила кровь. Это отвлекало. Три. За окном еще стояла глубокая ночь — 4:30. Тишина в доме Байеров была звенящей, почти осязаемой. Уилл встал с кровати, босиком прошел по холодному полу в ванную. В старом зеркале с пятнами на стекле отразилось его лицо: синяки под глазами, бледная кожа, взгляд, устремленный в никуда. Он смотрел на свое отражение и думал, что если он исчезнет, то мир, наверное, и не заметит. Останутся только рисунки, спрятанные в папке под кроватью, да несколько стихотворений, написанных на обороте конспектов. Никто не будет скучать по его открыткам. По его смеху. Он глубоко вдохнул, пытаясь наполнить эту внутреннюю пустоту, но вместо воздуха в горле встал ком. Почему ты не дышишь? — спросил он у парня в зеркале. Тот не ответил. Вернувшись в комнату, Уилл нашел на полу жвачку, засунул ее в рот. Мятная острота обожгла язык, заставила глаза слезиться. Это было чувство. Настоящее, жгучее. Тремор в руках немного утих. Девять, десять. Университет. Коридоры, полные людей, но Уилл чувствовал себя так, будто шел по дну океана: движения замедленные, звуки приглушенные, давление невыносимое. Он видел Майка с другого конца зала. Майк что-то оживленно рассказывал Дастину, жестикулировал, смеялся. Уилл замер. Он часто так делал — останавливался и просто смотрел, как живет Майк. Как будто через него он мог дышать. Однажды, много лет назад, после одного особенно тяжелого дня в эмоциональном плане, Майк сказал ему: «Я никогда тебя не оставлю, понял? Никогда». Уилл тогда кивнул, поверил. Но теперь он иногда ловил себя на мысли: а что, если Майк просто забыл это обещание? Что, если он уже ушел, просто Уилл этого не заметил? Одиннадцать. После пар они шли через парк. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. — Ты как? — спросил Майк, слегка толкнув Уилла плечом. — Нормально, — ответил Уилл, и это была самая частая ложь в его жизни. — Слушай, я вчера перечитывал нашу старую кампанию, ту, где твой персонаж нашел тот магический артефакт. Помнишь? Уилл кивнул. Помнил. Он помнил каждый их совместный вечер, каждую броску кубика, каждый взгляд Майка через стол. — Ты тогда написал целую поэму про его историю, — Майк улыбнулся. — Это было... очень красиво. Уилл почувствовал, как по его щекам разливается тепло. «Красиво». Это слово отозвалось в той самой пустоте слабым, но живым эхом. — Я думал, — осторожно начал Майк, глядя куда-то в сторону на голые ветви деревьев. — Может, снова соберемся? Только мы. Поиграем. Как раньше. — Ты же ненавидишь «как раньше», — вырвалось у Уилла неожиданно резко. Он тут же пожалел. Майк остановился. Его улыбка потухла. — Я не ненавижу. Я просто... иногда не знаю, как к этому всему подступиться. Он повернулся к Уиллу, и в его глазах была та самая серьезность, которая появлялась только в самые важные моменты. — Когда все это началось, — Майк махнул рукой, словно указывая на шрамы, невидимые на коже, но явственные в воздухе. — Я боялся, что потеряю тебя навсегда. По-настоящему. И когда ты вернулся... иногда мне кажется, что часть тебя все еще там. В изнанке. И я не знаю, как вернуть ее обратно. Уилл смотрел на него, и эта пустота внутри вдруг заныла так остро, что он согнулся пополам. Он почувствовал приступ тошноты. Давно так не трясло, давно не тошнило. Будто вот-вот выплюнешь свои органы. — Уилл? Эй, все в порядке? Майк взял его за локоть, и его прикосновение было как удар током — болезненный и живительный одновременно. — Прости, — прошептал Уилл, отстраняясь. — Мне просто страшно. Иногда я просто слабый. Иногда я просто субстанция, не имеющая возможности даже слово сказать. — Не извиняйся, — голос Майка стал тихим, но твердым. — Никогда не извиняйся за это. Они дошли до развилки, где их пути расходились. Наступила неловкая пауза. — Куда ты уходишь? — вдруг спросил Уилл, и в его голосе прозвучала та самая детская потерянность, от которой сжалось сердце. Майк обернулся. В его глазах мелькнуло что-то невыразимое — вина, боль, нежность. — Домой. Но мы можем пойти куда-нибудь. Сейчас. Если хочешь. Уилл хотел. Он хотел так сильно, что это было страшно. Но страх испортить Майку день оказался сильнее. — Ладно, — сказал Майк, не отводя взгляда. — Тогда... доброе утро. — Утро? Сейчас вечер, — удивился Уилл. Майк слабо улыбнулся. — Это я заранее. А так я помню: у нас с тобой утро всегда наступает в четыре тридцать. Когда темно, но ты уже не спишь. И ты ждешь восхода солнца. Я знаю. Я тоже иногда просыпаюсь. И жду. Он сделал шаг назад. — Подожди, пожалуйста, я скоро вернусь, — сказал Майк и быстро зашагал прочь. Уилл остался стоять на месте. Подожди, пожалуйста. Он ждал. Прошло полчаса. Он прошел к кофейне, потом бесцельно бродил по улицам, сидел на холодной лавочке у чужого дома. Стемнело. Он знал, что должен идти домой, но ноги не слушались. А что, если Майк вернется? А что, если он начнет его искать? Жаль, тогда никто не сказал, что он не стал бы переживать. Он дошел до автобусной остановки, сел и смотрел на людей. Сидел до девяти вечера. Вдруг стало по-настоящему страшно. Темнота сжималась вокруг, и он почувствовал себя той самой маленькой, хрупкой субстанцией, которая вот-вот растворится. Он пошел домой, шаг за шагом, и представлял, как сзади раздадутся быстрые шаги, как Майк окликнет его, обнимет и скажет, что все будет хорошо. Он шел и улыбался этой фантазии, готовый обернуться в любую секунду. Никто не окликнул его. Ничто никогда не заканчивается поэтично. Всё заканчивается, и мы превращаем это в поэзию. Уилл вернулся домой. В комнате было темно и тихо. Он включил свет на столе, достал лист бумаги и начал рисовать. Не монстра, не кошмар. Он рисовал два лица. Свое и Майка. Но не такими, какие они сейчас. А какими они могли бы быть через годы: все те же глаза, но спокойные, все те же улыбки, но без тяжести за плечами. А между ними — не пустота, а что-то вроде света, или переплетенных рук, или просто чистого белого пространства, которое можно заполнить чем угодно. Он закончил и положил карандаш. В легких все еще болело. Пустота никуда не делась. Но сейчас она казалась не такой абсолютной. Как будто в ней появилась крошечная трещина. И через эту трещину пробивался слабый, едва уловимый свет. Он лег в кровать и закрыл глаза. Завтра снова будет 4:30. Завтра снова будет борьба. Одно и то же, одно и то же, одно и то же. Но, возможно, завтра Майк снова скажет «доброе утро» посреди ночи. И, возможно, это будет уже не так похоже на каторгу. Перед самым сном Уилл подумал, что, может быть, любовь — это не про то, чтобы заполнить пустоту в другом человеке. А про то, чтобы сидеть с ним в тишине, когда внутри у обоих черные дыры, и просто дышать в одном ритме. И ждать утра. И вся эта боль никогда не была красивой. Она была просто красной. Но иногда, очень редко, из этой красоты может родиться что-то новое. Что-то живое.