this world (then the next)
25 декабря 2025 г., 12:57
Rik Schaffer — This World Then The Next
Rik Schaffer — The Bite Is Eternal
Первая смерть забрала их обоих. С разницей всего в несколько минут, в том же месте — на мощёной дороге к их старому приюту. Они лежали под дождём, иссушённые — тонкая кожа, натянутая на угловатые подростковые кости; два трупа, за которыми никто не придёт в морг. Это была такая незначительная ошибка, не к этому она должна была привести, но реальность, в которой они жили, была жестокой. Что могло быть более жестоким? То, что Акира Нишикияма умер вторым. Капли дождя застилали ему глаза, а силы, чтобы даже попросту сморгнуть их, быстро покидали тело — он видел, как тёмное пятно (Казума? Казума?!) рухнуло рядом с ним. Ни звука дыхания, только тишина. Некогда тёплые глаза застыли взором на сером небе. Его юное лицо медленно расслабилось, приняв жуткую симметричную неподвижность. Нишикияма успел схватиться за рукав школьной формы, прежде чем холодные пальцы смерти схватили уже его — за сердце. Успел запечатлеть образ умирающего (мёртвого, уже мёртвого) брата в угасающем сознании, прежде чем его собственное лицо тоже потеряло всякое выражение. Казама возвышался над ними, хмурясь от сурового отеческого разочарования. С якудзой не стоит связываться; у каждого глупого ребёнка есть такая история, когда он решает, что не боится последствий, что достаточно силён, чтобы пережить такую встречу или получить прощение — для некоторых людей даже такая мелкая ошибка всё равно остаётся ошибкой. Пусть даже они не причинили никакого вреда — пусть даже их смерть, по сути, была напрасной. Таков был их мир. Быстрым движением руки он стёр с губ капли крови, вздохнул и присел на корточки, достав маленький серебряный клинок.
✝✝✝
Последнее, что увидел Акира, стало первым, что пришло ему на ум, когда он с содроганием вернулся к жизни, уже загробной. Даже первее осознания боли во всём теле, и первее осознания Голода. С гортанным криком отчаяния Зверь родился на месте его души. Несколько долгих мгновений Акира слышал только его дыхание. Своего уже не было. Зверь просил ещё, ещё и ещё, пока медный привкус на языке не начал казаться невероятной сладостью; он требовал рвать вены, чтобы тёплая жидкость заполнила его рот (пасть), пока с губ не начнёт сочиться избыток, утолила первобытный порыв ненасытного существа. Этим существом был он. К тому времени, когда он окончательно пришёл в себя, в своё сознание, небо прояснилось, и убывающая луна поднялась над горизонтом. Пиджак его школьной формы был сух, только покрытый красно-коричневыми пятнами. Старыми; им навскидку было несколько дней. Казума стоял в нескольких метрах от него, пытаясь унять дрожь в руках. Кровь капала с его подбородка. Не его кровь. Акира догадался, что тяжёлый, вязкий привкус в его горле тоже был не его кровью. Вкусной. Казалось, что её как-то… недостаточно. Хотелось ещё. Но Зверь насытился, ускользнув в глубины его сознания. Позже Казама пояснит, что это, должно быть, был первый Голод новоперерождённого вампира —жестокое и дикое посвящение в их род. Пройти через такое и выйти из него с ясным и понимающим взглядом — это уже достижение. Казама захлопал в ладоши, словно гордый отец.✝✝✝
Первая смерть забрала их обоих, а вторая жизнь — объединила снова. Вампирская сущность Казамы — всё это время — стала одним из первых сюрпризов, с которыми им пришлось смириться. Истинное — гнилое, тёмное — сердце Камурочо после этого уже не казалось таким уж удивительным открытием. «Оживая» (в другом смысле) по ночам, монстры района наслаждались тем, как лунный свет скрывал кровопролитие в переулках, и лишь немногие понимали, насколько глубоко уходили эти корни. Ещё меньше был круг тех, кто мог это контролировать. Теперь Акира был среди последних. Он, и Казума тоже. Казама предложил им билет в первые ряды Маскарада — и разве это не было высшим знаком отцовской любви и гордости, уважением к своим детям, признанием их достойными такого шанса? В вечность со своим — теперь уже кровным — братом, разве это не было бы славной загробной жизнью? Он сражался с ним бок о бок, продираясь через тёмные дела сообщества Собратьев по ночи, распутывая нити внутренних криминальных сетей Камуро, не обращая внимания на то, что могло бы убить его раньше — что уже однажды убило его. Больше — никогда. Казама рассказал им: они родились в клане Бруха, клане, тесно связанном с грубой силой пехоты якудза Тодзё. Они должны были приходить на помощь, когда дела шли хуже некуда, становились гарантом, что никто не вырвется из стальной хватки, которой Тодзё держали бизнес в городе, и не сорвёт тонкую вуаль полутени между двумя мирами. Щит и меч. Власть принадлежала клану Вентру, потомкам королей, которые из-за кулис управляли и миром вампиров, и миром якудза. Колдуя над кровью, клан Тремер сновал в тенях. Теми, кто обеспечивал непрерывные реки шампанского и потоки йен, был клан Тореадор, наполнявший бесчисленные бары, кабаре и клубы. Глубоко под бетоном, скрытый в канализации, жил клан Носферату. Мир тьмы переулков Камурочо обещал им могущество и силу, которая шла в ногу с ними в целую вечность, — и какое-то время они искренне этим наслаждались.✝✝✝
Следовать иерархии было легко. И, казалось, легко было подняться. Нужна была лишь сила — и её им дали в изобилии.✝✝✝
Этого не хватало. Казама хотел бы, чтобы у него тогда хватило крови — отдать Акире столько же своей силы, сколько он отдал Казуме. Но даровать становление одному чайлду было обременительно само по себе, а он видел потенциал в их обоих, хотел, чтобы они оба стояли рядом с ним. Ему пришлось выбирать, и он выбрал Казуму Кирю. Рождённый воином, с сердцем, настолько сильным, что оно отказалось расставаться со своей человечностью, несокрушимой волей, которую не сломила даже первобытная ярость Зверя — если кто-то и был достоин носить имя клана Бруха, то это был он. Акира тоже мог стать одним из лучших. Но там, где Кирю мог отбросить слепой Страх, столкнувшись с языками пламени, вечным проклятием рода вампирского, Нишикияма бросался бегом, и его находили потрясённым в лабиринтах Камурочо спустя несколько часов или к самому рассвету. Там, где Кирю срывался в рык, но удерживался в ясном разуме, Нишикияма просыпался среди разорванных на куски тел. Нишикияма… Акира задавался вопросом — почему именно Казама?✝✝✝
И почему именно Кирю?.. Акира чувствовал себя бессильным. Узы привязывали его к солнечной стороне — и они начали его душить. Сколько бы загробная жизнь ни дразнила его невероятными способностями, этого никогда не было достаточно. Принц Камурочо мог одним словом перевернуть судьбы жителей города… Почему он не мог использовать те же фокусы? Ненависть, которую он питал к Принцу, более не была сродни простой зависти к власти — она разъедала. Отравляла ему кровь… почти что буквально. Возможно, будь у него такая сила, такое… Доминирование, он смог бы склонить чашу весов в пользу Казумы — когда примогены Токио обнажили на него клыки, готовые разорвать на куски виновника нарушения Маскарада, не обращая внимания на его слова о том, что это было частью чьей-то чужой подковёрной игры. Клубок, конечно, был распутан — но максимум, на что он был способен, не в силах пойти против слов своего сира и Принца, — это не дать Казуме потерять свою человечность. Возможно, родись он в клане королей, таких как Сохэй Доджима, он смог бы спасти Юко в час её смерти, сломив волю алчных лекарей, подчинив их себе и заставив сделать хоть что-то. Или, чёрт возьми, сила его крови могла исцелить её изнутри – разве не в этом смысл существования высшего существа ночи? Он не мог спасти её, подарив ей ещё одну жизнь – слишком поздно, слишком мало крови. Её первая смерть стала последней. Акира обладал силой, способной пробивать бетонные стены, словно бумажные, он бежал как молния, он мог обратить на себя внимание — влиять на массы, на толпу, просто возвышаясь среди них, быть голосом, который будет вести за собой и вдохновлять, — но он хотел большего. Казама привёл его в клан, который едва ли пользовался уважением, но на который полагались — или, скорее, использовали в хрупком перемирии между неуправляемыми анархами и подобием организации под властью Доджимы, если быть честным, но иллюзия высокого положения держалась долго — но он хотел поклонения. Осознание того, что он был всего лишь рабочей силой для высших эшелонов Камарильи Камурочо, всегда второстепенный, всегда грубая сила, застилало ему глаза белой болью, пронзившей его небьющееся сердце, когда его мольбы о помощи Юко остались неуслышанными. Осознание, того, что их с Казумой названную сестру Сохэй превратил в своего послушного гуля, тайно кормил её кровью до тех пор, пока её разум не затуманился от пристрастия ко вкусу… застелило алой яростью. Алой, как мёртвая кровь, хлеставшая из изорванной шеи Сохэя Доджимы.✝✝✝
Акира выпил её до самого конца. До последней капли – абсолютно – сладкой крови королевского клана; вместе с ней он поглотил и его силу. Это была единственно достойная месть, которую он мог совершить, единственно достойный способ вернуть то, что ему причиталось. Кирю Казума мог быть идеальным Бруха — суровый, сильный, надёжный. Нишикияма Акира… нет. Не для этого он был создан. И плевать, что диаблери — акт поглощения крови Собрата, его силы и души — считался смертным грехом в их рядах. Его уже было не простить за свои слабости. Себя он точно не мог простить. Что ещё оставалось ему?✝✝✝
Никто всё равно ничего не знал, да?✝✝✝
Акира постарался, чтобы никто не узнал. Он никогда не пользовался новообретенной властью, абсолютным господством, сокрушающим волю шёпотом и пленительными улыбками, перед другими – по крайней мере, в открытую. Наконец, уши обратились к нему. Шёпот стих, слишком робкий, чтобы повышать голос на такого, как он. Теперь всё обрело смысл: его харизма, мощь, стремительность; теперь ему даже не нужно было думать, как легко стало ухватить этот вечно ускользающий контроль. Мягкое внутри него больше не кровоточило и не болело, затвердев ядовитыми шипами, готовыми пронзить любого, кто осмелится встать на его пути. Далее – место Принца. Даже если это означало пройти по головам.✝✝✝
Единственным, кто узнал, был Казума. Конечно же. Не потому, что он каким-то образом обладал способностью рассказать кому-то, кто совершил отвратительный акт диаблери — во всём Токио не было ни одного вампира, способного наверняка распознать этот грех в вампире. Казума… у него были свои пути. Именно это и делало их братьями прежде, а теперь кровными по-настоящему братьями в загробной жизни. Часть его крови текла в жилах Казумы, а часть крови Казумы вошла в его в тот день их первой смерти. Конечно, Казума мог понять, что Акира изменился в каком-то глубоком… фундаментальном смысле. И это было больно – потому что Казума переживал за него до самого конца. Он хотел, чтобы он стал ещё одним монстром, жестоким Бруха, крушащим лица и вселяющим страх одним своим присутствием – ну, он всё ещё каким-то образом был и всем этим, но за этим скрывалось человеческое сердце. Так несправедливо. Он смотрел Акире в глаза и даже не дрогнул под его приказами. Вторая смерть… Диаблери похищает душу другого Сородича — и ходили слухи, что она укореняется в человеке, осмелившемся совершить столь гнусный поступок. Подумать только, его безжалостность была не его; его сила, его жажда власти и его присутствие не были ему изначально присущи. То, что ему удалось выцарапать из сокровищ этой проклятой башни из слоновой кости, не было его по сути своей. Сохэй прогнил до самой последней капли своей поганой крови. Клан королей? Как бы не так. Может, если Акира был рождён среди них с самого начала, всё было бы иначе. Учитывая, что ему было нужно хоть немного контроля. Хоть немного силы, которая действительно имела значение. Может быть, если бы его нашёл сам Принц, он бы взял его грязную кровь и превратил её во что-то прекрасное, прежде чем она охватит то, что уже болело и гноилось внутри. Он не мог поднять клыки на Шерифа — по крайней мере, Кашиваги пытался исцелить разбитую душу, как бы ему ни было плевать. Вторая смерть забрала только его.✝✝✝
