Не пятнадцать

"Ведь она не девочка, ведь ей лет тридцать, тридцать пять, — и, конечно, не девушка. Она, несомненно, знает, что ходят женщины к холостым мужчинам вовсе не для того, чтобы посмотреть редкие японские гравюры или, прихлёбывая ликёры, развлечься дружеским разговором о спорте и последних премьерах. А особенно ночью."

А. И. Куприн, "Колесо времени"

— .... Ты же знаешь, что я никогда о таком не шучу, в отличие от тебя? Поэтому... — Да-да, обязательно жду букет из 101 красной розы и бутылку вина. — Не делай из меня виноватого, когда я прийду. Я прийду, Angleterre, слышишь? — Всё, всё, не мешай работать. Артур сбросил звонок на телефоне — драматично, как в кино, с треском кинув трубку стационарного телефона на место, после чего позволил себе нервозно опрокинуться на спинку офисного кресла, но лишь на пару секунд, потому что работы было непочатый край. *** Часы показывали 20:18. Отвратительное время, если подумать. Рабочий день закончился бы, как и положено, в шесть часов, если бы не обстоятельства, от Артура никак не зависящие. Будь прокляты начальники, которые просят переделать отчёт к завтрашнему утру прямо перед концом смены, клиенты, которые не понимают фразы "мы уже закрыты", и ливень со шквальным ветром, которые решают начаться именно тогда, когда ты намереваешься выйти на улицу. И конечно же пробка, увеличивающая привычное время на дорогу раза в два. И вот буквально пять минут назад мужчина только захлопнул дверь в квартире, как можно быстрее стянул с себя туфли с костюмом, помыл руки под горячей водой, даже не включая свет в ванной, и направился на кухню. Чертыхнувшись от того, что не додумался включить чайник сразу же придя домой, он, проверив наличие воды в сосуде, щëлкнул по кнопке и открыл холодильник. Артура раздражали шутки про пустой холодильник живущего одного мужчины или только съехавшего от родителей человека. Потому что, во-первых, это примитивный и несмешной юмор, не имеющий ничего общего со знаменитым английским сарказмом, а во-вторых, как бы не хотелось признавать, шутки эти были стопроцентно правдивы. Глядя на ряд банок с соусами, банки с фасолью, одинокую пару из картофелины и яйца и начинавший попахивать кусок стейка, можно было бы предположить, что мышь здесь не просто повесилась — она совершила посмертный перформанс с элементами селфхарма. "Обязательно сходить завтра в магазин," — подумал мужчина. "Холостяцкая жизнь не лëгкая, но её надо придерживаться. Иван вроде так говорил," — пронеслась следом мысль, видимо, чтобы хоть как-то разбавить не самую весëлую атмосферу. Закрыв дверцу, Кëрклэнд схватил лапшу быстрого приготовления со столешницы и, дождавшись, когда из чайника начнëт идти пар, влил ещё булькающий кипяток в чашку с прессованным макаронно-напоминающим продуктом и в кружку с небрежно брошенным в неё чайным пакетиком. В голове сразу возникли лица Альфреда, Франциска и Яо, насмешливо осуждающих его, мол, как так, сама Британская нация, да пьëт чай из какой-то трухи. Чайничек с заваркой уже бог знает сколько дней грустно отблëскивал в углу столешницы, дожидаясь, когда владельцу кухни станет если не стыдно, то хотя бы просто противно от плавающих внутри комков мха, и что он наконец опустошит и отмоет несчастную посуду. Видимо, сегодня совесть в нём опять не проснулась. На автомате Кëрклэнд съел приготовленный ужин — хотя навряд ли предшествующие действия можно было бы назвать готовкой, — поставил чашку рядом с заваленной посудой раковиной и, захватив с кухни пачку каких-то чипсов, поплëлся в сторону гостинной. Он уселся на антикварный диван, подаренный почти два века назад, и откинулся головой назад, но уже через десять секунд понял, что идея была так себе, потому что сидячая офисная работа давала о себе знать — тела у стран хоть и были намного более живучими, но всё ещё человеческим. Тупая боль у основания шеи и в пояснице заставила пересмотреть правильность выбора не следить за осанкой на работе. Кëркленд резко вскочил, как пенсионер, который неудачно чихнул, и стал мять плечи и все остальные места ниже затылка, до которых мог дотянуться. Убедившись, что голова его всё ещё на месте и даже может спокойно крутиться во всё стороны, Артур с разочарованием окинул взглядом свои апартаменты. Старинная мебель и люстры с коврами, конечно, прибавляли стиля, но в них было столько же смысла, сколько в развешивании плакатов с жизнеутверждающими лозунгами в морге. Его раздражал солнечный свет, поэтому почти все окна закрывали или занавески, или жалюзи, и везде царила зловещая полутьма. Из-за навалившейся работы — которой, стоит признать, всегда было много, — у Кëрклэнда не было времени наводить порядок, и квартира выглядела скорее как заброшенный старинный особняк из фильма ужасов, чем обжитое гнëзнышко. В такие моменты он вспоминал, как в прошлом году гостил у Франциска во время Олимпийских игр. Освободились тогда все поздно, но проблема была не в этом — проблема была в том, что Бонфуа, чёрт его побрал, позвал переночевать у него. Он даже скрипя зубами признал, что очень вероятно наткнуться на забастовку, и он не хочет портить дорогому гостю впечатление от поездки. Артур про себя решил, что будет спать на полу в ванной, предварительно заперев изнутри дверь. Возвращаться к Франциску — словно преодолевать психологический барьер, бороться с синдромом самозванца и чувством собственного достоинства, когда видишь человека, настолько вылизанного и идеального, что хочется извиниться перед ним за то, что посмел не соответствовать его уровню. Даже если он об этом никогда и не просил. Потому что его дом полностью отражал то, каким человеком был Бонфуа. Белые, цвета слоновой кости, обои, торшеры и люстры в стиле барокко, окна в пол и светло-серая мебель, на которой никогда не было ни пятнышка, ни клочка волос, ни крошки. Как будто сейчас к нему ворвëтся фотограф для съёмки каталога в Икею. Будто это номер отеля, тщательно прибранный и готовый к приезду новых постояльцев. Будто по этой квартире боженька голыми ножками пробежал.... Артур тоже хотел бы жить в таком доме. Сдавив в кулаке ручки пакета, связанные в непонятное подобие бантика, Артур, даже не удосужившись переобуться, прямо в домашних шлëпанцах собирался выкидывать мусор. Уставший, и от этой же усталости злой, он не имел желания сейчас ни с кем разговаривать и даже просто пересекаться. Поэтому, обнаружив стоящего у порога самого Франциска Бонфуа, с неприлично пышным букетом и с выражением искрящейся радости на лице, Кëрклэнд испытал в действии тот самый элемент неожиданности. — Боже, ты вообще видел себя в зе..., — перед носом мужчины с неприятным треском захлопнулась входная дверь. В голове британца мгновенно пронеслась тысяча мыслей, планов, вариантов, что сделать и что сказать. Пустить Франциска в квартиру было стыдно не только из-за унизителтного содержимого холодильника и квартиры, кричавшей "бытовой инвалид", но и из-за и учащëнного дыхания, волнения, скрутившего живот в тугой узел, и сердца, которое с каждой секундой всё упорнее старалось побить скоростной рекорд. От радости, может, но англичанин себе в этом никогда бы не признался. Не пускать было бы вполне в духе Артура, но откровенно некрасиво. — Артур, ты же понимаешь, что бессмысленно делать вид, что дома никого нет? — А с чего ты взял, что меня это волнует? Ответ вышел каким-то скомканным, и конец фразы блондин пробубнил себе под нос. Франциск молчал и, судя по тишине с той стороны, не двигался с места. — У меня не прибрано. И есть нечего. — Не удивительно. Не беспокойся, если бы я захотел поужинать и посмотреть на изысканный интерьер, я бы обязательно заскочил к какой-нибудь очаровательной даме.... — Знаешь-ка что..., — Кëрклэнд сейчас был в таком состоянии, что даже упавшая на пол чайная ложка могла довести до истерики, поэтому он отворил нараспашку дверь, намереваясь сделать то, что собирался до неожиданного визита француза. Бонфуа, видимо, не ожидавший, что его болтовня так скоро подействует на мужчину, не успел отшагнуть и получил увесистым сплавом из стали и алюминия по лбу. Как в какой-нибудь комедии, он, ухватившись за стену подъезда, согнулся пополам, держась рукой за место ушиба. Для шишки или синяка удар оказался слишком слабым, но получать в лицо ощущением приятным не назовëшь. — Сугубо из уважения ко времени и и деньгам, потраченные на дорогу, я готов выслушать причину визита, — британец дождался, пока покалеченный Франциск зайдёт внутрь и захлопнул дверь. — Имей это ввиду. Кëрклэнд смотрел на мужчину, как подросток на маму, решившую срочно проверить, чего это её чадо закрылось в комнате. Исподлобья выглядывали зелёные радужки, брови старались хмуриться, но, несмотря на старания, лицо выражало скорее растерянность. — Да, да, конечно, mon Angleterre. Вздохнув, Бонфуа, будто это была его квартира, бесцеремонно прошёл вглубь, держа букет одной рукой, другой достал вазу и налил туда воды. По невероятной удаче она оказалась в первом открывшемся шкафчике, поэтому через минуту цветы уже красовались на столе в гостинной. — Соизволишь поделиться, зачем пришëл? — Артуру удалось собраться и наконец расслабить лицо и тело, по крайней мере так, чтоб напряжения видно не было. — Чем ты слушал меня, mon ami, я же звонил, чтобы предупредить. — С памятью, хвала королеве, у меня всё в порядке, не волнуйся. Я спросил не "что ты здесь делаешь", а "зачем ты пришëл". — Будет тебе, я что, не могу навестить старого друга… — Франциск, хватит. Тон разговора сразу переменился. Сердце у Артура стучало всё также быстрее, чем обычно, но элемента неожиданности в ситуации уже не было, поэтому остывшая голова более-менее взвешенно оценивала, что происходит вокруг. Бонфуа, покачав головой, выдохнул. — Слушай, я понимаю, что цветы и вино… Putain, вино! — не закончив мысль, мужчина широкими шагами, развернувшись, вылетел из квартиры и, пропав из поля зрения секунд на 10, вернулся. — ... Что цветы и вино, — продолжил он, охватывая двумя ладонями широкий цилиндр бутылки, явно довольный, как ему казалось, комедийным эффектом своей речи, — может показаться, обязывают к чему-то, но ты должен мне поверить, что я делаю всë это исключительно... — Подружкам своим порассказывай. — Артур, хватит, — парировал Бонфуа, сделав то же движение головой и убрав руки в карманы, как собеседник. Бутылку он поставил на кухонный гарнитур. — Что "хватит"? Обоим не сильно-то хотелось раздувать из мухи слона, хотя для окружающих наоборот стало бы поводом насторожиться, не будь между мужчинами разлада. И они постоянно этот разлад демонстрировали. Потому что привыкли. Потому что от них всегда ожидали этого. Легче плеваться желчью, как и последние 4 века подряд, чем признаться, что это лишь фасад для истинных чувств, которые казались такими унизительными и неправильными, по крайней мере, для Артура. — Ты сказал, что ждёшь 101 розу и вино, я дарю тебе эту 101 розу и вино, чем ты недоволен? — Видимо, сарказм действительно является показателем высокого интеллекта. — Я..., — Франциск хотел что-то ответить, но видя, что хозяин квартиры находится в настроении попрепираться, решил не давать Артуру повода острить и замолк на полуслове. Хотя, если быть честным, он понимал, что у Артура есть повод искать в его действиях скрытый умысел. Франциск не побежал бы сломя голову с цветами к любому другому человеку, особенно, если бы его об этом так насмешливо попросили. Но к Кëрклэнду… — Я никуда не уйду. И в ванной ночевать не собираюсь, даже не думай, — он манерно, положив ногу на ногу, сел, облокотившись на ручку дивана. Артуру стало неловко, что Франциск до сих пор помнил эту откровенно ребяческую выходку англичанина — он и сам думал, что перегнул палку в тот раз, — и мужчина, прочистив горло, ответил: — Поздравляю, можешь не уходить, я не против, если ты проведëщь ночь под дверью, — Кëрклэнд хотел в своей привычной манере, не стесняясь выражений, сделать пребывание гостя максимально некомфортным, но сказанные слова горьким привкусов оседали в горле, как-будто яд, заготовленный им для Бонфуа, выпил сам англичанин. Не дожидаясь реакции, он продолжил. — Ладно, что у тебя там, Каберне Совиньон-Мерло? — Франциск обернулся, широко раскрыв глаза, как будто он уже и не верил, что Артур действительно может смириться с его визитом. Не дождавшись ответа, он притворно возмутился: — Что, разве ты не хотел остаться? Неси бокалы. Верхний шкафчик справа от раковины. Боясь, что акция невиданной щедрости может закончиться, француз скоро исполнил просьбу,и вот уже багровая струйка наполняла сосуды. У него, само собой, был пунктик на то, что пить нужно с закуской, сыром или орехами, но требовать подобной роскоши от Артура он не видел смысла. Они пригубили напиток и продолжили сидеть молча. Артур, по правде говоря, был очень рад внезапно подвернувшейся отговорке, чтоб выпить. Алкоголизм сильно отравлял жизнь британцу, но он был искренне уверен, что раз осознаëт проблему, то наполовину она решена, а значит с попытками бросить можно и повременить. — Зачем ты так изводишься? Всех денег не заработаешь, не слышал? — начал Франциск разговор на отвлечëнную тему. — Если я не буду выкладываться на полную, как я могу ожидать от своих людей того же? — И что, есть какая-то цель? — размахивая в воздухе рукой, продолжил Бонфуа, как будто проигнорировав ответ мужчины. — Да, войти в топ-10 самых богатых людей в истории, — с издëвкой сказал Кëрклэнд, явно давая понять, что на этот вопрос у него ответа нет. Бонфуа решил, что то, что британец начал шутить — уже хорошо. Он, с улыбкой на лице, отвернувшись в сторону, а потом вернув взгляд на Артура, передëрнул плечами и склонил голову набок. Его глаза выражали ту самую искринку, которая наблюдается у людей, задумавших что-то втайне от собеседника. — У тебя какой-то вопрос? — Всмысле? — Я не знаю, пришëл, значит, тебе есть что сказать. Артур не был пьян — навряд ли можно захмелеть от одного бокала за полчаса, — но сейчас он был хотя бы не так угрюм и взвинчен, как полчаса назад. — Я что, не могу просто... — Франциск, мне не пятнадцать. Давно не пятнадцать. И тебе тоже. Лишь треск только начинающегося дождя, стучащего по окнам и трубам, разбавлял гробовую тишину. — Да, — голос француза прозвучал настолько звонко, что можно было бы обвинить его владельца в попытке напугать до смерти хозяина квартиры. Он за пару секунд уже и сам забыл, на какой вопрос отвечал утвердительно. Рот Бонфуа скривился в какой-то разочарованной улыбке, больше напоминающую первый признак инсульта, чем, собственно, улыбку. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что я не хотел бы с тобой поговорить, — он заметил, как британец, видимо, собирался его перебить, поэтому залепетал быстрее, — угадаешь, о чëм? Кëрклэнд не знал, есть ли единственный правильный вариант того, как нужно поступить в данной ситуации. Они с Бонфуа не имели таких проблем с межличностной коммуникацией, как Людвиг или Кику, например, но, ради всего святого, лучше бы он тоже стал “тормозом” на этот вечер и искренне не понимал, что от него требует Франциск. Но он понимал всё. Конечно, неловко признаваться человеку в чувствах и что хочешь пресловутого "чего-то большего". Особенно это не хотелось признавать Франциску, который, очевидно, женским (и, скорее всего, не только женским) вниманием был уж точно не обделëн. Когда за спиной века опыта, проб и ошибок, уже перестаëшь с чистосердечной наивностью относиться к тому что говорят и делают люди. С другими странами и подавно всегда держишь ухо востро, анализируешь каждое действие и якобы случайно брошенные фразы. Франциск был особенным случаем. “Держи друзей близко, а врага ещё ближе” — этой поговоркой можно было было бы описать все их отношения. Но какими врагами они были? Времена Столетней войны и завоеваний Наполеона давно прошли, а нынешнее соперничество больше напоминало ссору двух мамочек, не поделивших первое место между своими детьми на конкурсе поделок в детском саду. И какой тогда во всех этом был смысл? Даже Кëрклэнд уже не понимал, зачем из раза в раз делает вид, что самое худшее, что случалось с планетой — это Франция. Артур очень медленно моргнул, настолько медленно, что можно было подумать, что он решил вздремнуть посреди разговора. — Франц, мы так не договаривались. — А что, признания в любви согласуют заранее? Между каждой репликой проходило секунд тридцать, хотя ответ крутился на языке с самого начала. — Если это продолжится, я выпну тебя за дверь вместе с твоим веником. Сердце больше не билось и не пульсировало. Ото всех чресел отлила кровь, Артуру казалось, что он уже даже не дышал. Тишина оглушала, как будто он после прослушивания музыки на полную громкость снял наушники и не понимал, гудит у него в голове или вокруг него. Возможно, он погорячился и не стоило так резко всё обрывать. Он правда не это имел ввиду. Он правда хотел сказать не это. Как же он устал. — Артур. “Что "Артур"?” — раздражëнно подумал про себя Кëрклэнд. “Что ты от меня хочешь?” Что ему сказать? Он чувствовал, что сейчас расплачется, если с этим что-нибудь не сделать. Нет, только не это. Только не перед ним. — Что ты хочешь? — не дождавшись, что мужчина хоть как-нибудь отреагирует, что его зовут, прямо поинтересовался Франциск, как бы опережая мысли в голове собеседника. Кëрклэнду резко надоела эта дешëвая комедия, которую они ломали последние 50 минут. Он схватил сидящего напротив мужчину за грудки, резко привстал и, переместив вес тела на одно колено, навис над Бонфуа. — Ты правда хочешь знать, чего я хочу? — процедил мужчина с максимальным спокойствием, которое только возможно в подобной ситуации. — Поговорить о спорте и попить ликëр? — Бонфуа определëнно нравилось, куда движется разговор и ситуация, в которой они с англичанином оказались, но отказаться от возможности попрепираться с Артуром он никак не мог. Он ухмыльнулся и проскользил взглядом с лица мужчины до выреза на домашнем поло, до складок на штанах и до колена, а потом вернулся обратно на лицо. — Да, если бы ты принëс ликëр, дело пошло бы куда быстрее. — почти шëпотом выдохнул Кëрклэнд в губы Франциска. Через секунду он накрыл их своими, зажмурив глаза. Возможно, было бы легче сделать это, напившись. Потом проснуться в одной постели, закричать "Что ты здесь делаешь!?", и выпнуть из квартиры, приговаривая, чтоб тот больше не возвращался, а при встрече, при попытке обсудить, отрезать, что это было пьяное недоразумение, не больше. Но ни один из них не был пьян. Более того, Франциск мог поклясться, что сейчас, залезая своему драгоценному англичанину под футболку, он был самым осознанным на свете человеком. Потому что он просто не мог и не хотел лишиться удовольствия, находясь в самом здравом состоянии рассудка из всех возможных, держать в руках самовольно целующего его Артура, о котором можно было бы сказать, что это всё — его. Они как-то оказались в спальне с бархатными шторами, прячущими окна... Франциск постоянно получал комментарии в лицо и за спиной, что такой Казанова и ловелас, как он, права не имеет зваться “страной любви”, но какой был смысл обижаться, если это было неправдой? Он не мог представить секс без любви, а каждый комплимент, который он посвящал женщинам, исходил из глубин сердца без капли лести или напускной галантности. Бонфуа, разорвав поцелуй, нежно уложил британца на кровать и следом навалился сверху, поставив руки по обеим сторонам от головы Артура. — Ты хочешь…? — тяжело дыша, задал риторический вопрос Кëркланд. — Артур, давай обойдëмся без этих дешëвых прелюдий. Я уже не мальчик, мне не пятнадцать, — мужчина передразнил манеру речи британца. — Ну да, ты пока всё ещё больше на девочку похож, — тяжело дыша, ухмыляясь и щуря глаза, британец снял ленту с собранных волос Франциска и бросил куда-то в сторону. Надо признать, что Франциску больше нравились, чем нет, подтрунивания Артура, особенно когда это было что-то оригинальное. Услышать сходу придуманный ответ в такой ситуации, когда, казалось бы, не до этого, вызывало улыбку. Он не нашëл, чем возразить Кëрклэнду — он вообще не планировал препираться к этому моменту. Умение портить атмосферу и неумение "read the room" позволяло невооружённым глазом вычислить, что у них с Альфредом определëнно были общие корни. Яблоко от яблони, и как бы Джонс не пытался откреститься от Британии, как будто у него за последние 400 лет так и не переиграл подростковый максимализм, то, что они навсегда останутся друг-другу братьями, было не изменить. — Что ж, будем считать это за обоюдное согласие. На этот раз уже Франциск прильнул к таким желанным губам лежащего под ним мужчины. Распущенные волосы липли к лицу и попадали в рот, но сейчас это было последним, что волновало их обоих. Обнажая фарфоровую кожу, он дрожащими руками помог Артуру избавиться от верха, который теперь валялся где-то у изголовья кровати. Где-то на краю постели лежал скомканные брюки с пиджаком, классическая белая рубашка и такой же классический чëрный жилет — тот самый рабочий наряд, который Артур снял, пройдя домой. Для Бонфуа всегда было загадкой, как такой человек, как Кëркланд, не имея никакого вкуса и понимания эстетики, умудряется иногда подбирать фасоны и материалы, сидящие на нëм, как влитые. Он готов был поклясться, что ни один человек из ныне живущих и живших раньше не добрался до того уровня визуальной соблазнительности, до которого доходил Артур в классическом жилете и строгих прямых брюках. Возможно, конечно, Франциск продолжил бы заглядываться на британца, будь на него надет хоть мешок из под картошки, но отрицать, что его любимому шла классика, было невозможно. — Господи, Артур, мне так жаль всех мужчин, которые не я... — “потому что они не видят той красоты, что вижу я”, продолжил он у себя в голове, поэтому это выглядело так, будто в процессе француз решил предаться самолюбованию. — Что? — раскрасневшийся мужчина ослабил хватку, откинул руки за голову и впился взглядом в васильковые глаза. — Tu es tellement canon— Франциск, решив, что они зашли слишком далеко, чтобы отступать и медлить, опустил голову на чужой торс и, прерывисто дыша, принялся расстëгивать пуговицы на своей рубашке. Руки не слушалось, а вид своих собственных колен, одно из которых упиралось в пах Артуру, никак не прибавлял самообладания. Откинув в сторону полосатую блузку, в процессе вывернутую наизнанку, он припал губами к уху блондина и, надавив ладонями на обнажëнную грудь, спускаясь ниже, принялся оставлять следы, то целуя, то кусая кожу на шее и ключицах. — Ты… зря…принялся…за этот петтинг… если думаешь… что я… попрошу тебя… об…, — с долгими предыханиями и произвольно вырывающимися стонами прохрипел мужчина, помечая красными полосами спину Бонфуа. В истоме Кëрклэнд согнул ноги в коленях и движениями, больше похожими на припадок, чем на осмысленное действие, освободился от штанов, которые уже сами в процессе как-то развязались. Когда Франциск приподнялся, тоже тяжело дыша, он поднял британца за бедро и то ли укусил, то ли оставил там засос. Артур выгнулся в спине и ещё сильнее сжал под собой простынь. В собственных брюках было адски тесно, поэтому когда Бонфуа дотянулся до пряжки рукой и парой движений высвободился из мешающей одежды, он издал низкий стон. Уже не было смысла распинаться, оставалось только плыть по течению. Он обнял лежащего рядом раскрасневшегося Артура, схватив его в охапку, и зарылся лицом в торчащие ëжиком волосы. Франциску показалось, что он собирается что-то сказать. — Ничего не говори, пожалйста, Mon cher. Ничего не говори. *** Полоска холодного света проникала через зазор между шторой и стеной у окна, давая понять, что утро наступило, при этом не тревожа спящих. Приобнимая мужчину за плечо, Бонфуа курил, выпуская полупрозрачные клубы дыма куда-то за пределы кровати. — Я надеюсь, ты приедешь ко мне? Щурясь от встающего солнца, Кëрклэнд взял из рук лежащего рядом француза сигарету и, сделав затяжку, выдохнул. — Зачем? — Зачем? — Франциск, ожидал, что Артур поинтересуется “Когда” или “Что мы будем делать”, да даже прямо откажется посещать его апартаменты. А тут он прямо показывал, что даже не рассматривал ход событий, при котором заскочет к Бонфуа на чай. Как после произошедшего он мог отказываться? — На чай, — мужчина ляпнул первую мысль, родившуюся у него в голове. Они повернусь друг-к-другу и прыснули от смеха, подобно закадычным приятелям, делящимися жизнеутверждающей байкой, как будто между ними прошлой ночью ничего и не было. — Боюсь, в таком случае у меня будет повод насторожиться и не приехать, — Кëркланд поудобнее устроился на плече рядом. — И ты собираешься выëживаться после всего этого, Angleterre? Франциск принялся покрывать игровыми поцелуями лицо британца. — Хорошо, хорошо, хватит, боже, — Артур стал махать головой во все стороны, не сильно старательно пытаясь оттолкнуть от себя мужчину, — я подумаю. Губы француза растянулись в улыбке. Они снова поцеловались. На часах было 8:21.