Enemies

Новый Орлеан. 1955 год. Город, раскинутый вдоль берегов Миссисипи, окутан тайной и страстью. Город джазовых мелодий, туманных ночей, пропитанный духом свободы и творчества. Каждый угол будто дышит своей  долгой историей: величественные особняки района Гарден Дистрикт, увитые плющом, напоминают о былых временах американской аристократии.  Узкие улочки Французского квартала по утрам наполнены ароматами кофе и специй, звучащими нотами джаза и блюза. Но стоит лишь магическому сумраку опустится на железные балкончики, оживают легенды о привидениях, рассказы о вампирских кланах и ведьмах-вуду, живущих в тени креольского района.  Утром город наполнялся гулом движущегося прогресса и людской жизни. Возводились новые здания, по мощенным улицам Французского квартала катились блестящие американские автомобили. Мужчины в спортивных рубашках спешили по важным делам, а зажиточные дамы, одетые с иголочки, отправлялись за покупками в центр. В воздухе чувствовался запах едкого бензина и пыльного асфальта, переплетающийся с нотками ароматной выпечки с корицей и свежесваренного молотого кофе. Из каждого открытого окна такси и балконов где-то на заднем плане приятной сладостью окутывал бархатистый голос из радиоприёмника, неся с собой обрывки чьих-то судеб. Вечером, с наступлением первых сумерек, когда работяги возвращались домой, а жены накрывали для них ароматный стол, включалось телевидение. Кто ж знал, что чудная коробка уже к 50-тым станет неотъемлемой частью в каждой семье, гордо располагаясь по центру гостиной. После ужина семьи собирались перед экраном. Канал WDSU, начавший своё вещание ещё в 1947 году, раздавался из каждой квартиры, посвящая людей в насыщенные события прошедшего дня.  Но настоящим город становился после захода последнего луча за горизонт. Тогда включались огни и Новый Орлеан вдыхал по-новому. Из каждого подвальчика на Бурбон-стрит вырывался горячий и страстный вихрь джаза и низкое, тоскливое ворчание блюза. Улочки пропитывались терпким запахом табака, стойкими нотками мужского и вечерним шлейфом женского парфюмов, кислотой пива и пряностью ржаного виски.  Ночь становилась временем безумного веселья и темной работы. Город сбрасывал с себя дневную маску учтивости, обнажая стальные зубы инстинктов и позолоченные клыки пороков и гордости.  В одном из домов в переулке на границе Гарден-Дистрикт находился небольшой, но приличный бар под названием «The Quiet Black Abyss». Попасть в заведение можно было лишь спустившись по узкой лесенке, с каждым шагом все дальше удаляясь от городской суеты, погружаясь, казалось бы, в совершенной другой мир. Атмосфера и интерьер дышали сдержанностью и элегантностью. Хрустальные бра мерцали в приглушённом и тёплом свете, оттеняя отделку стен из темного дуба. Вдоль мощёной деревом стены располагалась барная стойка — главный алтарь заведения. За ней на полках из светлого ясеня, тускло подсвеченных небольшими лампочками, стояли бутылки с разнообразной выпивкой, словно драгоценные экспонаты на выставке.  Некоторые стены в заведении были обшиты бордовым бархатом, сверху на который было навешано несколько зеркал в ажурных рамках, покрытых золотистой краской, которые визуально увеличивали пространство и отражали лучи искусственного света, создавая впечатление лёгкого сумрака. Воздух был пропитан запахом крепкого алкоголя, дорогим табаком, лакированным покрытием красного дерева и едва уловимыми нотками бергамота.  Музыка была здесь естественным, совершенно привычным явлением. На небольшой сцене в центре зала, освещаемой рассеянным светом софитов, собиралось трио, реже квартет. Это был архаичный, почти первобытный джаз на мотив 20-х годов, уходящий корнями в африканские ритмы и спиричуэлс. Голос контрабаса был густым и низким, банджо или гитара выстукивали чёткий гипнотический ритм, завораживая слушателей с первых нот. Главным голосом часто был кларнет — его звук, пронзительный и в то же время хриплый, нёсся сквозь помещение, окутывая собой каждого из присутствующих, рассказывая истории о сломанных судьбах и разбитых сердцах. Клиентура соответствовала месту: сюда приходили далеко не последние люди города. Заведение так и пестрело красками шёлковых платьев светских львиц и шерстяными костюмами их спутников. Нередко можно было встретить уставших от дневной суеты уважаемых джентльменов. Несколько пар, чьи отношения нельзя было придавать огласке. Заблудшие души писателей-пьяниц, прожигавших гонорары и время в попытках поймать свою музу, и многих других загадочных личностей Орлеана. Винсент Уиттман — одна из самых ярких и скандальных персон этого города. Своенравный телеведущий родом из Германии сумел за пару лет захватить бразды правления и подняться от простого «мальчишки со смазливым личиком», вещающего прогноз погоды, до известного и всеми любимого ведущего главной новостной передачи страны. Молодой мужчина, следующий модным тенденциям своего времени, переживал расцвет собственной карьеры. Вокруг него ходило много противоречивых слухов: от тайного покровителя до кровавых мифов. Но ни один человек не решался озвучить своих теорий ему в лицо. Сегодня Уиттман, спускаясь в бар, сбрасывал с себя не только новомодный пиджак, но и груз тяжелой работы. Клетчатая ткань из плотной шерсти полетела на спинку стула, следом за которой опустился и сам мужчина. Одним лёгким движением пальцев тот расслабил галстук и откинулся на спинку, наконец-то позволяя себе опустить плечи и свободно выдохнуть. Словно по щелчку пальцев на столе оказался коньяк с шариком льда в стакане. Винсент прямиком из студии после долгих съёмок очередного прямого эфира новостного выпуска. Быть идеальной картинкой — тяжёлая работа, после которой хочется побыть в одиночестве, дабы «смыть» с себя остатки экранной липкости. И вот он наконец-то остался один, отрешенный и усталый. Тягучие мысли против воли накрывали уставший разум и, как бы не хотелось, но работа всё ещё не выходила из головы. Винсент машинально скользил взглядом по интерьеру, рассматривая каждую мелочь, словно пытаясь отыскать в нём изъян — хоть каплю той фальши, которая гложит его самого. Но всё в заведении дышало роскошью. Всё здесь было таким тошнотворно правильным и идеальным, что аж начинало мутить. Взгляд мужчины продолжал скользить, опускаясь на пол и подбираясь к основанию барной стойки, переходя на лестницу… и вдруг остановился. У входа, в дверном проёме, залитом бархатистым светом, стояла знакомая фигура. Это был высокий подтянутый мужчина, словно сошедший с лакированных страниц модных журналов тридцатилетней давности. Костюм по мотивам 20-х годов: винного цвета брюки прямого кроя, идеально гармонирующие со смуглым цветом кожи и тёмными кудрями, длинный сюртук, безупречно сидящий на узких плечах, и приталенный жилет с тонким ремешком в цвет брюк. В одной руке — витая трость с набалдашником из тёмного янтаря, явно находящаяся там не для опоры, а в другой — только что снятая шляпа. Это был Аластор Поллок, известный радиоведущий, чей сладкий голос каждый день ласкал уши своих преданных слушателей. В годы технологического прорыва он оставался приверженцем старого, чем вызывал непонимание и даже насмешки. Ведь как можно было предпочесть телевидению радио? Любить старый джаз? А вместо свободного пиджака выбирать этот приталенный жилет? Но, несмотря на эти недостатки, каковыми они по сути и не являлись, Аластор обладал особенной собственной харизмой, не похожей ни на чью больше. Он был хорош собой, подкован на язык, умён, галантен, от того и пользовался популярностью у светских дам, но по какой-то причине всё ещё являлся завидным холостяком Нового Орлеана. Его личность оставалась скрытной за безупречной улыбкой и скрежетанием пыльных радиоприемников. В этот момент Винсент забыл про усталость и все свои рабочие дела. Всё его внимание сконцентрировалось на точёной мужской фигуре. Телеведущий искривил губы в нервной усмешке, с особым усилием сдерживая желание отпустить пару язвительных комментариев в сторону старомодного наряда, будто боясь нарваться на леденящую стойкость и разбиться о точёные углы чужого силуэта. И в этот момент их взгляды встретились. Карие глаза, внимательные и проницательные, не лишенные обыкновенного человеческого интереса, нашли Винсента в полумраке зала, и тут же дежурная улыбка на чужом лице стала шире. Затем Аластор сделал первый шаг вглубь зала прямиком к небольшому столику у окна. Его движения были плавными, полными статности и джентльменской грации. Трость мелодично постукивала по паркету, отбивая своеобразный размеренный ритм.  Винсент не отвел взгляд ни на секунду, провожая высокую фигуру прямиком до самого столика. Скулы свело от одной лишь тени самодовольной ухмылки радиоведущего. Откуда только тот черпал эту уверенность? И как только очаровательная работница бара опустила на чужой столик стакан сазерака, Винсент решил, что сегодняшняя партия началась. Он медленно оторвался от спинки стула, прихватывая с собой сброшенный ранее пиджак и стакан с выпивкой. Вальяжными, почти ленивыми шагами он пересёк небольшое расстояние зала и остановился у противоположного от радиоведущего края стола. Уиттман по-хозяйски повесил тёмно-синюю ткань на спинку стула и, не дожидаясь приглашения, опустился напротив условного коллеги.  — Поллок, — голос Винсента прозвучал низко, даже слегка хрипло после напряженного дня в эфире. — Ваш гардероб, словно ваша работа — игнорирует все современные частоты. Это своеобразный протест или всё же диагноз?  Голос заставил креольца оторвать взгляд от янтарной жидкости, налитой в его бокале, и обратить внимание на наглого «гостя», который без спросу нарушил личное пространство.  — И вам хорошего вечера, Уиттман. — Мужчина всё так же продолжал улыбаться, глядя прямо в глаза напротив, поверх своей округлой оправы. — Приятно видеть, что даже в стадии эмоционального выгорания, вы всё равно не теряете своей поверхностной пылкой страсти. Это даже мило.  Голос Аластора был томным, слегка рокочущим, наполненным всё той же сладостью, которую можно услышать в его эфирах.  — А что уж до моих «старомодных» эфиров. Кажется, за прошлый год они принесли мне больше рейтингов, чем все ваши живые гости вместе взятые. Кажется, не так уж ваше «современное» и завораживает публику. Винсент кратко хмыкнул. Его пальцы сжали стакан, пока сам мужчина отгонял от себя несколько колких фраз, которые так и хотелось кинуть в эту самодовольную лыбу напротив. — Это даже оскорбительно, знаете ли. Я трачу уйму времени, дабы выставить на показ человеческую низость, обнажаю страхи людей, а вы лишь томно нашептываете басни о потустороннем, рассказываете «детские сказки», и вас слушают с бо́льшим интересом и трепетом! В чём же ваш секрет? В недостатке воображения у аудитории или избытке его у вас? — Секрет, друг мой, — Аластор, словно не замечая ядовитых комментариев, спокойно откинулся на спинку стула, делая глоток из своего бокала. — Заключается в том, что мои слушатели возвращаются ко мне за трепещущим страхом перед чем-то неизвестным и непостижимым для их узкого мышления. Животный страх перед тем, что может постучаться в любой момент в их окно, подразумевает под собой что-то ценное, что они боятся потерять. Неважно что именно. Работа. Дом. Семья. Душа, в конце концов. Вы же, напротив —  предлагаете страх, который унижает их достоинство: нищета, кровь, слёзы, боль. Вы заставляете людей помнить, что их жизнь словно карточный домик — может рухнуть, если сделать одно неловкое движение. Это полезно, но совершенно лишено изящности. Бокал с коньяком остановился на полпути ко рту. Уиттман замер, словно смысл сказанного доходил до него с небольшой задержкой. Этот разговор, наполненный едкими комментариями в адрес друг друга, стал перетекать во что-то большее, чем простой стеб.  — Неизящно. — эхом повторил Винсент, будто пробуя это слово на вкус, — Тогда что по вашему мнению считается изящным? Наряжать чудовища в кружева радиоэфиров и подавать их на блюдце страха, политые соусом со вкусом джаза? — Прекрасная формулировка, друг мой! — губы Поллока дрогнули в довольной усмешке. — Да, именно так. Мы оба кормим наших слушателей чудищами. Я — опасностью, которая может подстерегать их снаружи. А вы — пороками, которые сидят внутри. Ваша работа заключается в том, чтобы вытащить уродливую правду из самой сути людского существования, а моя — подать страх в красивой рамке. Вопрос лишь в том, какая из этих работ требует большего цинизма?  Наступила пауза. Казалось, что даже гул дорого заведения отошел на задний план, заглушаясь напряжением со стороны телеведущего. — Я сегодня вещал об убийстве, совершенном с целью мести за поломанную жизнь, — неожиданно разбавил тишину Уиттман, чуть сжимая стеклянный бокал в своих руках. — Мой сегодняшний эфир был посвящён истории о молодой леди, которая наложила на себя руки, услышав по радио голос давно погибшего любовника. — Спокойно продолжил Поллок, поддерживая своего рода признание собеседника. Их взгляды снова встретились и на мгновение радиоведущему показалось, что в разноцветных глазах напротив мелькнула тень чего-то отдалённо походящего на своеобразное признание. — Разве нас самих не должен пробирать страх перед теми же вещами, которые мы освещаем своей публике? — Винсент понизил тембр, не сводя настойчивого взгляда с карих глаз напротив. — Страх? Ха..! Мне кажется, мы испытываем что-то вроде отвращения, — Аластор по-хозяйски расположил локти на столе и склонился чуть ближе, мурлыча словно довольный кот. — Но не стоит забывать, что это своеобразная плата за мастерство. Хирург же не бросит скальпель только потому, что ему надоел вид человеческой крови?  Впервые за вечер Винсент удовлетворённо улыбнулся. Что ж, остроумия радиоведущему и правда было не занимать и Уиттман явно был приятно удивлен, найдя что-то близкое там, где ожидалось меньше всего. — Что же по-вашему? Значит, мы обречены гнить на одной клумбе? Как два ядовитых цветка, посаженных рядом?  — О, нет, — Аластор мягко опустил бокал сазерака на стол, слизывая с губ пьянящую сладость напитка. — Мы — садовники, Винсент. А весь город — клумба. Мы лишь следим, чтобы сорняки обыденности не задушили наше прекрасное творение и иногда вносим «удобрение» для поддержания состояния почвы.  В его глазах на секунду мелькнуло что-то глубокое и неопознанное. То, что осталось бы незаметным для других обывателей, но было схвачено взглядом Винсента. Телеведущему не нужно было объяснять, контекст сказанного ему и так был понятен.  — Тогда за мастерство. — поднял Уиттман свой бокал. — И за безупречный вкус, друг мой, — едва заметно кивнул Аластор, так же приподнимая свой напиток. Они не чокнулись, сразу сделав несколько глотков из собственных стаканов, глядя поверх краев прямиком в глаза друг другу. Это был непросто тост, скорее особый договор. Молчаливое признание друг в друге достойного соперника. Осознание того, что в этой «клумбе» у них не нашлось бы более подходящего собеседника.  В тот вечер Винсент покидал бар с лёгкой улыбкой, совершенно позабыв о всей тяжести груза на своих плечах. Впервые за долгое время ему дышалось легко. Пьянящее чувство найденного двойника казалось странным, но таким утешительным и приятным, намного больше, чем обычная победа. Уиттман, казалось, ощущал глубину загадочно улыбающегося джентльмена сполна, желая погружаться в неё всё больше и больше.