к солнцу

              фаенон смотрит на солнце сквозь свои пальцы и щурится, чувствуя, как обжигают лучи того его щеки и открытую, выше тонкого, спешно наброшенного на тело хитона шею, словно горячо целуют повторно там, где уже линиями отлиты тонкие черты золотого диска, напоминая ему о своей пламенной любви к нему, а фаенон не забывает об этом ни на секунду, потому что, даже закрывая свои глаза, он продолжает чувствовать прикосновения его губ к своему лицу, к своей шее, к своему телу вновь как наяву — они были просто повсюду и перманентно отпечатались на его коже словно ожоги, и каждый — словно клеймо, которым фаенон не может быть не рад.        прикосновения его солнца почти обжигают, но он всегда осторожен со своей силой, и фаенон может бояться чего угодно во всех мирах, но не того, чтобы обжечься об него. для фаенона медленное ли тление, мгновенное ли горение, но главное, чтобы в руках мидеймоса — что-то ближе к его желаниям, заговорить о которых вслух ему часто не хватает смелости, чем к страхам, говорить о которых куда проще.        его мягкие, чувствительные, такие нежные и хрупкие восковые крылья тают, как сахар в воде, как снег на солнце, как туман или мираж, когда мидеймос во время поцелуев с ним медленно ведет своими горячими руками по его спине вдоль острых лопаток, и плавится в его руках, в его объятиях сам фаенон, прижимаясь к его горячему, божественному телу, на котором чудом не плавятся от такого жара все его золотые украшения, еще ближе, словно желает растаять с концами и остаться так близко к нему если и не навсегда, то хотя бы до конца своей жизни; фаенон все еще человек, а мидеймос — все еще божество солнца, который если и не бессмертный, то умрет точно не скоро, даже когда над их телами высоко в небе лунный диск; на коже всего на секунду чувствуется его словно осуждающий холод, но он быстро стирается жадными прикосновениями рук и губ.        при высоких температурах воск достаточно мягок и податлив; он стекает по спине фаенона, застывая только у его аккуратных крестцовых ямочек, пока руки мидеймоса не двинутся дальше, ниже — разгоряченный, так мягок и податлив и он в его руках: он прижимается своей грудью к груди мидеймоса, когда он его целует, так, словно хочет слиться с ним в единое целое в самом фигуральном смысле того слова.        у мидеймоса, у его солнца, суровый, непокорный нрав, и его солнце не знает пощады, но знает, какая на вкус человеческая любовь, как никто другой, и сложно сказать, кто кого ей обучил, потому что мидеймос целуется так, словно он делает это всю свою бессмертную, божественную жизнь, не меньше; фаенон, когда целуется с ним впервые и во все остальные разы, отдает ему всего себя, в том числе и весь воздух, которым он дышит, словно и не ему он тут нужен для поддержания жизни.        мидеймос целуется — все равно что рвется, бросается в яростный бой не на жизнь, а на смерть, словно божество не столько солнца, сколько самой войны, из которого он при любом раскладе в обязательном порядке выйдет единственным, истинным победителем — другого от него и не стоит ожидать.        он обхватывает лицо фаенона своими грубыми, жесткими, едва ли знакомыми с нежностью и лаской ладонями, и в этот раз не просто впивается — вгрызается как долго некормленый дикий зверь на глубоком уровне животных инстинктов, стоит ему только увидеть перед собой кусок мяса, в его губы пылким и требовательным поцелуем, словно хочет поглотить его целиком и не оставить от него ни кусочка, чтобы он никому больше не достался и был его, только его.        любовь мидеймоса может быть щедрой, фаенон знает об этом, но чаще всего она именно такая — жадная во всех проявлениях, на которые только способно божество, если речь идет о любви не просто к смертным — к конкретному смертному, которого он согревает в своих руках своими губами, словами и клятвами, силы в которых больше, чем у смертных.        и мидеймос абсолютно не может им — его любовью — насытиться.        ему мало этого.        мидеймос совсем не хочет этим сказать, что фаенона ему недостаточно, даже не думает об этом и не дает думать об этом фаенону — он говорит, низко урчит как большой кот, как лев, в промежутках между своими дразнящими поцелуями, спускаясь по телу фаенона все ниже и ниже по уже привычному маршруту: по острой линии ключицы, по ровному ряду ребер, от малейшего прикосновения по выступающей тазовой косточке, которая так и манит облизать или прикусить, что мидеймос и делает, недолго думая.        переплетаясь руками и ногами с мидеймосом, словно становясь с ним единым целым, фаенон чувствует себя таким же, как и он — равным ему, божеством — может быть, даже луны? но та, холодная и бледная, будто усмехается над ним, если не над ними обоими, когда они разделяют одно ложе. фаенон позволяет себе такую короткую, непозволительно смелую для смертного мысль, в надежде, что никакой другой бог, кроме мидеймоса, его сейчас не слышит — ни его внутреннего голоса с подобными мыслями, ни настоящего, пока он стараниями мидеймоса звучит т а к, и смущает сильнее, чем что угодно еще.        мидеймос — пламенный, пылкий любовник; фаенон — любовник божественный, возлюбленный мидеймоса.        мидеймос отстраняется от него с довольным, сытым почти что видом, как после ритуальной трапезы, утирая свой рот рукой, чтобы снова приблизиться к лицу фаенона. фаенон не брезгует и не отказывает ему в поцелуе, на этот раз достаточно медленном и неспешном, на вкус как божественная амброзия, чувствуя, как тот ведет рукой по его дрожащей до сих пор ноге, вдоль его бедра, словно успокаивает, и это щекотно. по его коже, там, где касается его мидеймос, пробегаются мелкие, приятные мурашки.