Снова Майком Уиллером

После всего этого они наконец завалились домой, изрядно помятые и невероятно измотанные, они спотыкались и чуть не падали друг на друга. Но в итоге им удалось дотащить себя до душа и, наконец, спуститься в подвал. И что они делают именно здесь? Спустя столько лет, кажется, им, таким взрослым, совсем здесь не место. А стены комнаты все еще увешаны детскими рисунками Уилла. У него даже мысли никогда не возникало снять хотя бы один. — Здесь он нас не достанет, Уилл, мы дома, слышишь, мы в безопасности, — считает своим долгом сказать Майк, усаживаясь поудобнее на диван и стараясь не касаться бедра Байерса своим. Тот забирается на него с ногами и обхватывает руками колени и переводит на него испуганный и разбитый взгляд, от которого сжимается сердце. Он уже понимает, что друг сейчас скажет. — Это не так, Майк. Ты же знаешь, он... Он прямо во мне, он повсюду, и если он захочет, он найдет меня моими же глазами, — Уиллер видит, как сильно он пытается держаться, но слёзы предательски наворачиваются на глаза, а Майку кажется, что это он сейчас разрыдается от одного этого душераздирающего зрелища. Но он не может. Сейчас ему нужно быть сильным, чтобы Уилл рядом с ним мог быть слабым. А не как все вокруг. Не как Джонатан, не как Джойс, не как эта Робин. Снова. Как раньше. Как когда-то, когда у Майка в жизни было одно единственное желание. Майк не должен истерить. Майк должен подставить плечо. Защищать Уилла. Когда ему было плевать, кто что подумает о нём, о них, когда он мог брыкаться и не давать врачам насильно вывести себя из его палаты, спать на холодном полу и просыпаться от малейшего шороха с его стороны, когда отцовские шуточки вызывали лишь смущение, а не страх. Когда он предпочёл бы умереть, вместо того, чтобы обидеть его. Недавно Майк достал из шкафа их детскую фотку, и действительно чуть не разревелся. Он даже не подозревал, насколько давно был на грани. — Давай мы просто завяжем тебе глаза, если тебе страшно. Как раньше, — и, увидев, как Уилл дернулся, тут же поспешил добавить, — я буду рядом. Буду держать тебя за руку, если захочешь. Он мило улыбается. Смущённо, хотел бы сказать Майк, но в полумраке при всём желании этого не поймёшь. Возможно, оно и к лучшему. Уилл шепчет «спасибо». Они роются в сброшенных тут же рюкзаках и Уиллер первый находит у себя какой-то платок и сперва порывается помочь завязать его, но в последний момент себя останавливает. Колеблется, но всё-таки кладёт дрожащую руку на ледяную ладонь Байерса, борясь с ужасным желанием переплести пальцы. Всё же садится поближе, чтобы было удобнее. Только, только для этого. Может, так Уиллу будет хоть чуть-чуть спокойнее. Ему хотелось бы на это надеяться. «Прости, Храбрый Майкл. Я подвёл тебя. Я нарушил самую важную клятву» «Я портил жизнь Оди» «Я забил на Дастина» «Я чуть не потерял родителей» «Я сделал Уиллу больно» Он вспоминал плачущего Уилла. Когда он трясся ночью, захлебываясь в слезах, хватался за него и никогда не боялся рассказать ему ни о чем, когда Майк десять раз думал о том, как именно следует его поддержать. Всю ночь он не смыкал глаза, лишь бы облегчить его страдания. «Тогда это был настоящий я. А теперь я просто урод» Эти маленькие дети не заслужили того, что он с ними сделал. И он одинаково предал и Уилла, и Майка. Кто он такой? Никудышный парень чудо-женщины? Сын семьи типичной американской мечты? Ничего не понимающий, ничего-не-в-состоянии сделать Майк Уиллер. Когда-то он говорил, что каждый может быть супер-героем, что в каждом есть своя сила. Потом рядом появилась Оди, у которой была настоящая супер-сила, и Майк понял, насколько он был ничтожен по сравнению с ней. Без неё он бы никогда в жизни не нашёл Уилла, он бы пропал навсегда. Жизнь Майка могла бы закончиться в тот день. На всег да. Он сделал Уиллу больно. И не один раз. Ему физически плохо вспоминать об этом, его, кажется, даже вырвало один раз. Те слова снятся ему в кошмарах. Но самый страшный кошмар — желание податься вперед тогда. — А если ты захочешь вступить в новую партию? — Это невозможно. Он не помнил, что именно сподвигло его на это. *** Вот и всё. Кажется, с непрерывными сборами, наконец, покончено. И грудь болезненно сдавливает от осознания того, что он тоже прощается с этим местом. С этим местом, которое всегда было для него вторым домом. Если бы он только знал... Он бы провёл бы в этом году в нем столько времени, сколько смог. На сборы ушло чуть больше месяца. За это время они с Оди так и не поговорили, и Майк решил, что, может, оно и к лучшему. Они общались, кажется, как друзья, и это было так просто. А когда Майк ловил себя на мысли, что хочет поцеловать её, он так ни разу этого и не сделал. И, оказывается, это было так просто. И так не нужно ему. Это была скорее привычка. А теперь, когда, если им не о чем было разговаривать, можно было просто уйти, стало вдруг так легко. Нужно было разойтись раньше. — Эй, Уилл... Это коробка для пожертвований. Сперва его голос звучит недоуменно, но когда он поднимает взгляд на лицо Байерса, всё становится более чем очевидно. — Я знаю. Возьмём твою, когда буду приезжать, — ему не нужно этого говорить, — если захотим играть, конечно. У Майка больно щемит в груди «Конечно захотим, Уилл. Я захочу. Я уже хочу. Всегда хотел». Но сейчас не время изливать душу. Уиллу сейчас тяжелее, это он уезжает непонятно куда, непонятно к кому, и непонятно что ждёт его дальше. — А если ты захочешь вступить в новую партию? Их взгляды пересекаются, и Уилл смотрит так печально-печально, но так преданно, как будто ничего и никого вокруг, кроме Уиллера, не замечает и замечать не хочет. — Это невозможно, — он говорит это так мягко и успокаивающе, как будто клянется в вечной верности или что-то такое. Как будто Майку нужно услышать эти слова. Как будто Майк и так их не понимает. Уилл оставляет коробку рядом с остальными, разворачивается и уходит в свою комнату за оставшимися немногочисленными вещами. А Майку от этого легче, и он ненавидит себя за это. Уилл должен был злиться, должен был обижаться, но он всё забыл и простил, всю злость прожевал, проглотил и переварил, какой бы горькой и ужасной она не была. Майку хочется показать, как он ценит это. Показать насколько ему важно всё, что Уилл для него сделал. Он был для него буквально всем. Всегда. И тогда, когда Майк пытался отрицать это, он как будто переступал через себя самого. Но больше он не намерен так поступать. С него хватит. Теперь нет причин ждать — Постой, Уилл. Тот послушно останавливается, кажется, еще до того, как Майк успел произнести это вслух, и оборачивается с какой-то призрачной надеждой во взгляде, обращенном прямо на него. Только на него. И Майк скорее выколет себе глаза, чем посмеет оторвать их от Уилла сейчас. Сейчас Уилл уезжает. Бросает его одного на произвол судьбы, а Майк, будто брошенная псина, хочет бежать за ним до тех пор, пока не свалится без сил на асфальт и всё равно, сквозь слезы, задыхаясь, будет смотреть на уезжающую машину и жалобно скулить в надежде, что хозяин услышит и вернется за ним. Он не представляет своих кампаний без Уилла. Он не представляет, что может повесить на стену ещё чей-то рисунок. Не видит никого рядом с собой ночью во время еле слышимых разговоров о комиксах. Не знает, кому ещё он мог бы раскрыть свой самый, самый сокровенный грязный секрет. Его жизнь не будет прежней без Уилла. Будет без Оди. Но не без Уилла. Он будет скучать по ней, но ему хватит пары писем раз в месяц. Уилла ему не хватит, даже если он останется. И теперь понять это было так просто. Проще, чем что бы то ни было когда бы то ни было. Сложно было понять, что ему теперь с этим делать. Что это значит? — Уилл, я... — слова застревают в горле. Как сложно облечь в них чувства. Майк знает, не понаслышке знает, но он всегда старался делать это настолько точно и правильно, насколько мог, и сейчас он должен, обязан сказать. Плевать, если это всё испортит. Плевать, если Уилл не чувствует то же самое. Уилл заслуживает всего Майка. За этот нежный взгляд, за колоссальное терпение, за эту безграничную преданность он заслуживает хотя бы знать правду. Но Майк правда не знает, с чего начать. Они никогда не знает, как и с чего начать. — Я хочу извиниться... — Забудь, Майк, я же сказал — Байерс перебивает его, и разочарование в его голосе будто проводит Майку по горлу как лезвием бритвы. Уилл снова уходит. А Майк пугается. Так пугается, что впервые не замирает на месте, а бросается вслед за ним, стремительно сокращает расстояние, и резко разворачивает к себе, хватая за плечи и начиная тараторить: — Нет! Нет, подожди. — Успокойся, Майк, тише... — Нет! Пожалуйста, просто... Просто послушай. Я не хотел, ладно? То, что я сказал тогда, было совершенно неправильно! Я повёл себя как свинья, ясно? И я так не считаю. И мне плевать, кто тебе там не нравится. Я все еще хочу играть в наши игры, и я не считаю, что это глупо. Я просто не знаю, что на меня нашло, правда, но этого больше не повторится. Я полный идиот, это правда, но ничто в этом мире никогда не заставит меня плохо к тебе относиться. И никто... Никто никогда не заставит меня испытывать те же чувства, что и ты. Он выдыхает и с этими словами как будто камень падает с души. Как будто удавка с шеи спадает. Уилл всё ещё робко смотрит на него исподлобья, но, кажется, уже не порывается уйти. Его голос такой тихий, что Майку приходится пригнуться, хотя они и так стоят буквально в паре сантиметров друг от друга. — Какие... Чувства? — Чувства? — глупо переспрашивает он. — Да. Какие чувства? Какие чувства? Майк не знает точного ответа на этот вопрос. Точнее знает, но сказать сейчас "такие, которые я должен испытывать к Оди" он просто не может. Уилл этого не заслуживает. Он не заслуживает "неправильной любви", и пока Майк не сможет сделать ее правильной, пока он не найдет нужных слов, он лучше будет молчать. Как вообще может любовь к Уиллу быть неправильной? Любить его так легко, что Майк ему почти завидует. Уилл всегда был всеобщим любимчиком. Он всегда был его любимчиком. Сложно только понять, что любишь его сильнее, чем должен, но на меньшее просто уже не способен. Майк глупо улыбается и просто смотрит на него в упор, не пытаясь оторвать взгляд. Это просто невозможно. — Майк? Майк, не молчи! — Уилл потихоньку раздражается и пихает его плечо, но тоже не может сдержаться и не усмехнуться, — Майк, ответь, что это значит? Уиллер наигранно отводит глаза и загадочно ухмыляется, они уже даже не пытаются сдержать смех, а когда в грудь прилетает новый толчок, чуть сильнее обычного, он ловит ладонь Байерса и чуть-чуть, несмело, на пробу, притягивает к себе. Тот нехотя делает вид, что пытается вырваться, и Майк не совсем отдаёт себе отчёт в своих действиях, когда их небольшая потасовка приводит к тому, что Уилл спотыкается и хватается за его рубашку, чтобы удержать равновесие, Майк придерживает его одной рукой, а второй проводит его по щеке и наклоняется, быстро прижимаясь к чужим губам и не находя в себе силы оторваться быстрее, чем через пару секунд. У Уилла так горят уши. Если бы Майк знал, что он такой милый, когда смущается, он сделал бы это раньше. — Э-эй! Что ты творишь? — но улыбку даже в голосе спрятать все равно не удаётся, и Господи, это точно лучшее, что Майк когда-либо делал. — Всё еще считаешь, что это мерзко? — смеётся он, шепча слова прямо в чужое ухо. — Да! — но глаза напротив, кажется, светятся от счастья, и Майк уверен, что это стоило буквально любого риска, — не смей больше делать это! Хотя бы предупреждай! А Майк до сих пор не верит в случившееся. Пытается держаться уверенно, но коленки всё равно ужасно трясутся, и он устраивает голову на плече у Байерса и крепко обнимает его двумя руками только для того, чтобы не упасть. До этого все было нормально. А может, он просто не успел испугаться. — Приезжай к нам на Рождество. Я подготовлю новый ваншот. Ты можешь ночевать у меня, как раньше. Только теперь ты будешь жить у нас все каникулы. Вот будет круто. — Да. Круто. — Только приезжай. Обещай мне. То, как Уилл тихонько отстраняется, обхватывает его лицо руками и осторожно чмокает в щеку, пожалуй, станет его кошмаром и благословением на ближайшие несколько лет. Или на всю жизнь, кто знает. Но Майк надеется, что позже у них получится еще больше. Еще лучше. — Обещаю, Майк. И он уходит. Кажется, ей всё-таки нужно было что-то сказать. Но Оди выглядела такой счастливой, что они наконец помирились, что все вернулось на круги своя, что она услышала те слова, которые ей были так нужны от своего любимого парня, что Майк просто не смог никак её остановить. И чем дольше Майк молчит, чем дальше она отходит, тем ужаснее всё становится. Это конец. Это конец всего. Удавка на шее затягивается. *** Майку тогда ничего больше так не хотелось, когда он понимал, что ещё минимум год такой возможности у него не будет. А последующий поцелуй с Оди стал еще более ужасным. Таким неправильным, таким мерзким. Ему было противно смотреть на неё. Почему? Что она такого сделала? Ничего, вот простой ответ. Проблема всегда была в тебе, Майкл Уиллер. Только в тебе. Не в Джейн Хоппер, которая не понимала твоих незамысловатых метафор. Не в Уилле Байерсе, который тянулся к тебе всем своим существом, и которого ты так грубо отпихнул от себя самым отвратительным способом. После всего, что случилось, он так и не написал ему. Этот поцелуй просто канул в лету, как будто его и не было. «Ну, как там у вас в Калифорнии?...» «Как Джойс? Не сильно достаёт тебя?...» «Прости, что не позвонил, я просто...» «Знаешь, Хоукинс не тот без тебя...» «Я скучаю, Уилл, правда скучаю...» «Тебе всё ещё снятся кошмары?...» Он писал столько писем и не отправил ни одного, и Майк клянется, что если тот захочет, когда они выживут и все закончится, он отдаст ему все, лишь бы показать: он мудак, но ему не плевать на Уилла. И пусть тот делает с ними что хочет. «Уилл чувствует себя лучше здесь. Он постоянно что-то рисует, но мне не показывает. Мне кажется, он влюбился» И замечательно. И правильно. Уилл не заслуживает такой любви. Уилл заслуживает целого мира, светлого и мирного, а не его мерзких извращённых фантазий. Майк был худшим парнем, худшим братом, худшим лучшим другом из всех. Когда-нибудь Уилл поймёт это. Это неизбежно. На самом деле, наверное, он уже начал. Нашёл себе новую подругу и так счастливо улыбается ей. Хотя, наверное, при ней он никогда не плакал. Хорошо это или плохо, Майк понятия не имеет. Знает только, что если бы он был единственным поводом плакать для Уилла, он ушёл бы от него не раздумывая. Даже если это значило бы никогда больше не видеть его. Никогда больше не трогать его. — Майк? — он чувствует, как вторая ладонь Уилла накрывает его руку, — прошу, скажи что-нибудь. Не молчи. В его голосе настоящая мольба, и у Майка в груди щемит так, что кажется, будто ребра сейчас разобьются вдребезги, впившись осколками прямо в сердце. И Майклу так хорошо знаком этот тон. Тон-которого-он-совсем-не-заслуживает. Майк просто себя ненавидит. Уилл простил его за то, что сам он себе никогда не простил бы. Лучше бы это Майк попал в изнанку тогда. Лучше бы Майк умер в детстве, чтобы Уилл запомнил его тем милым заботливым маленьким рыцарем. Но Уилл бы этого не пережил. Так же, как и Майк. Майк ненавидит себя. Майк ненавидит каждое слово, вылетевшее из его рта, ненавидит то, что он сказал, что соврал Оди, что врал ей постоянно, что сам втянул ее в эту ситуацию , где ему приходится врать, что обвинил Уилла в том, в чём на самом деле был виновен только он сам. Это всегда был он. Только он. — Ну... — произносит он, плохо понимая, что ему следует сейчас говорить. Что он вообще мог бы сказать? «Я спасу тебя» Да скорее наоборот. Уилл теперь такой сильный, сам кого хочешь спасёт. И Майк соврет, если скажет, что это не вызывает у него восхищения. Или даже чего-то большего. «Прости меня» Хватит. Уилл простил его. А сам себя он никогда не простит. Майк болтлив. Но он ненавидит разбрасываться словами. Как бы много он не врал, он никогда не скажет Оди то, что она так хотела от него услышать. Просто потому, что она тоже не заслуживает такого к себе отношения. «Я люблю тебя» Нет. Не для этого Уилл терпел издевательства все эти годы. Педик. Это слово он слышал чаще собственного имени. Его придурошный отец, их придурошные одноклассники, придурошная школьная учительница. «Не моя вина, что тебе не нравятся девушки» Придурошный Майк Уиллер. Педик Майк Уиллер. Возненавидел бы его Уилл, если бы Майк сознался? Нет, он вообще, кажется, не способен на это, раз они до сих пор друзья. Лучшие друзья. Навсегда. — Майк... Не сжимай так сильно. Майк шарахается, как громом пораженный, молниеносно убирая руку, которую непонятно когда успел положить на чужое колено. — Уилл... — он должен начать говорить. Должен. После всего того, что случилось, начать должен именно он. О чём он должен ему сказать? Как именно подбодрить его именно в этот момент? Раньше он всегда подбирал слова. А сейчас Уиллу нужно что-то сказать, обязательно нужно. Теперь, когда все вокруг перемешалось он должен вспомнить, каково это быть Майком Уиллером. Тем самым, на которого Байерс смотрел и со слезами на глазах, и с восторгом, с этой щенячьей преданностью, которая, впрочем, никуда не ушла. Уилл трясется, то ли от страха, то ли от волнения, то ли от усталости, и очень тяжело дышит... Сложно. Иногда Майку кажется, что это так близко. Что вот-вот уже очевидно, что все на самом деле, не так ужасно, но он каждый раз успевает вовремя одуматься. Он и Уилл Байерс? Нет, так не бывает. Не может это быть таким совпадением. Майку просто не может так повезти. Майк здесь такой один. Всегда был один, и никто, кроме Уилла, его не поймёт. А тот поймёт только потому, что, кажется, нет вещи, которую он бы не понял. — Послушай, я знаю, ты со всем этим справишься, потому что ты очень сильный. Не потому, что у тебя появились эти суперспособности, не потому, что ты теперь можешь раскидывать машины и исстреблять монстров... А потому что ты всегда таким был. Жгучая слеза всё-таки срывается вниз, а еще более горячее и такое до ужаса нежное прикосновение пальцев Уилла к щеке, который непонятно каким образом понял, что нужно делать, даже с закрытыми глазами, выбивают его из колеи. Хуже ощущается только холод, когда прикосновение исчезает. И, чтобы отвлечься, ему остаётся только продолжить. — Я это видел. Тебя били, издевались, а ты всё равно улыбался, ты шёл домой к матери, которая целый день была пьяна, смотрела дурацкий телек и совсем не замечала твои синяки, к отцу, который издевался над тобой, а ты таскался с ним на этот идиотский бейсбол, который ты ненавидел, а потом он заставлял Джонатана стрелять кроликов у тебя на глазах и думал, что это очень смешно. На следующий день ты приходил в школу и все равно улыбался. А потом ты пережил целых несколько дней в изнанке и... Он сдаётся, и всё-таки переплетает их пальцы, сжимая крепче чужую руку. Шёпот сбивается, и он задыхается, но продолжает тараторить, боясь остановиться и потерять мысль. Он всегда боялся молчания, на самом деле. Почему-то особенно с Уиллом. Стоит ему замолчать, как в голову лезут совершенно непрошенные мысли. Впрочем, когда он открывает рот, все становится ещё хуже. — И ты всё равно… Всё равно продолжал улыбаться. Уилл, ты всегда был таким потрясающим. Ты сказал... Сказал, что я сердце нашей партии... Но это неправда, никогда не было правдой, — кровь и адреналин стучат по вискам, и правильные слова, кажется, начинают мешаться с совсем неправильными, — Это ты... Ты всегда был сердцем команды. Нашим сердцем. Все мы всегда смотрели только на тебя, когда мы с Лукасом и Дастином ссорились, мы мирились под твоим осуждающим взглядом, когда нужно было принять какое-то решение, может, придумывал их и я, но твой голос всегда был для нас решающим. Я готов был согласиться буквально на что угодно, лишь бы тебе угодить! Помнишь, я пообещал, что мы сойдём с ума вместе? Уиллу требуется несколько секунд, для того, чтобы выцепить во всей этой тираде вопросительную интонацию. — Да, — отвечает он, завороженно приоткрывает рот и Майк впервые позволяет себе не поднимать взгляда от его губ. Уилл всё равно не увидит, сейчас можно позволить себе минутную слабость. — Я... Мне казалось, я не смогу выполнить обещание. Я был уверен, что это я схожу с ума. От всего, что с тобой… Что с нами происходило. Я не понимал, что я делаю, я был груб, вёл себя как придурок, потом мы... Так странно попрощались... Ты уехал, а я плакал, как тогда, когда твоё тело выловили из реки, и никак не мог остановиться... Я пытался, правда пытался с этим что-то сделать, но я уже правда... Правда не понимаю... Он осекается, пытаясь перевести дыхание, и парень напротив, кажется, делает тоже самое. В полумраке, спасибо быстро привыкающим глазам, разглядеть его получается уже вполне хорошо. У Уилла странное выражение лица. Не то восхищенное, не то печальное. — Что? — Что? — недоуменно переспрашивает Майк. — Что... Что ты не понимаешь? Этот вопрос эхом разносится по помещению и застывает в воздухе, бьет по ушам. И Майк не знает ответ на него. Если бы знал, наверное, его бы и не возникло. — Я... Я не знаю. Мне просто... Я чувствую себя дураком... Я уже дважды... Отталкивал тебя, но мне было больно, потому что я хотел проводить с тобой время, я хотел играть в эти игры, и я совсем не хотел таскаться по магазинам и выбирать какую-то безделушку, за которую Оди меня простила бы, но я все равно делал именно это. Когда ты сближался с кем-то другим, с Робин, я должен быть рад за тебя, но я только злюсь, и сам не понимаю на кого. Может, на себя... Может, на Робин… — Майк, послушай — на этот раз он звучит чуть громче обычного, и выглядит таким уверенным в чём-то, что Майк его просто не узнает, — Робин классная, она правда мне нравится. Но она не ты. Даже близко не ты. И не надо думать, что хоть кто-то когда-то может заменить мне тебя. Что хоть кто-то сможет стать мне ближе, чем ты… И Майку очень хочется верить. Хочется повестись на эту очевидно неосознанную уловку, но он не делает этого. Он ужасный друг, но он попытается это исправить. И непонятные, неуместные, неправильные и совершенно ненужные чувства не смогут все между ними сломать. Но возможно, это эгоистично, но хотя бы, пока Уилл так говорит, а Майк не уверен в обратном, но всё равно продолжит цепляться за него, он будет валяться у него в ногах, если это будет нужно, да, он будет, будет скулить, как собака, если от этого Уилл захочет остаться с ним ещё ненадолго хотя бы из жалости. — Ты правда, правда мой самый лучший друг, Майк, и ничто этого не изменит… — Тогда зачем ты соврал про картину? Слова слетают с языка прежде, чем он успевает обдумать их, и Уилл отшатывается от них, как от пощёчины. О Боже. — Что ты имеешь ввиду? — его голос дрожит, и от былой уверенности не остаётся и следа. Майку кажется, мир сыпется буквально на глазах. Но как ему теперь промолчать? — Зачем ты наговорил всё это об Оди? Она о ней даже не знала, а я… Такой дурак. Понимаю, ты хотел как лучше, я ни за что не виню тебя, но… Не нужно было… знаешь, давать мне надежду, даже если ты хотел подбодрить меня. Твои слова были очень красивыми, и, думаю, если бы кто-то правда испытывал такие чувства ко мне, это было бы просто волшебство, но вряд ли это возможно. Повисает неловкое молчание. Не страшно. Майку нечего больше добавить. Он правда ценит эту заботу, но это было слишком для него. Хотя на самом деле, ему даже стало легче. Когда Оди бросила его, и у него больше не было перед ней никаких обязательств. Когда своим позорным страхом перед собой он уже никак на ее счастье не мог повлиять. Поэтому, он к этой картине так и не возвращался. Вернее, возвращался, каждый день, она лежала у него под кроватью и он доставал ее постоянно, но никогда не говорил о ней с Уиллом. Потому что не за чем. Сейчас просто вырвалось. Но уже и это неважно. Но Уилл почему-то резко срывает повязку. И смотрит на Майка так взволнованно, но так решительно, что он теряется. Уилл отбрасывает этот платок куда-то назад, как будто это он источник всех его сомнений и ужимок и резко наклоняется к нему, из-за чего самому Майку приходится чуть отшатнуться назад, то ли от неожиданности, то ли, чтобы избежать неловкости. — Нет, Майк. Всё не так, — он выглядит таким взволнованным, будто сейчас решается вся его судьба, но отступать он уже не намерен. Уиллеру остаётся лишь глуповато хлопать глазами. Но не успевает он переспросить, как тот продолжает: — Это я. Это я все это к тебе чувствую. Я не хотел, чтобы у вас с Оди все так вышло, мне правда жаль. Но я никогда не врал тебе, клянусь, Майк. Только про Оди. — Оу. Да? — и замирает — Да. Так... Получается, это Уилл?.. Но ведь это явно не просто дружеское признание в любви, так ведь? Так ведь?.. Тогда, на самом деле, многое становится ясно. По крайней мере, эта картина была полностью создана для него Уиллом. И это главное. — Ну… ну, тогда… Это, наверное, даже лучше… В смысле, мы с Оди уже всё равно расстались, было бы странно, если бы она правда что-то такое говорила буквально за пару недель до этого. Да и ей в голову никогда не приходили такие, знаешь, задротские метафоры — Майк пытается не ускорять свою речь, правды пытается, но оставаться спокойным он просто не может, — да и правда, кто мог придумать такое, кроме тебя… Что он несет? Все, кроме того, что нужно нести. Уилл задерживает дыхание. Поджимает губы. Майк неосознанно наклоняется чуть-чуть, совсем немного вперед, чтобы рассмотреть их получше. Сейчас, когда это может остаться безнаказанным. Они ужасно обкусанные, они жутко сухие, но Господи... Господи. — Продолжай... Господи, как пошло это теперь звучит, уши Майка моментально краснеют, слава богу, это может остаться за кадром. Какого чёрта он вытворяет? Только что атмосфера была совершенно иной. И он уверен, если бы Уилл мог залезть в его голову, прочитать его мысли... О нет... Нет-нет-нет-нет-нет, не думай об этом, просто не думай об этом, особенно сейчас, это невозможно, всё хорошо. — И я... Мне... Мне не нравится Оди. Нет, она замечательная, но она... Она совсем другая, она... Она ничего не понимает. Вообще, даже самых простейших вещей... — Например?.. Что это за хитрые нотки? Ему что, это мерещится? Да, кажется, лезть сюда на голодный желудок было не лучшей идеей. Еще чуть-чуть, и голова закружится, этого ему еще не хватало. Хотя, если это значило бы, что Уиллу пришлось бы нести его на руках... Так. — Ну... Она... Она даже не поняла смысл этой фразы, знаешь... Типа, сойдем с ума вместе. Ну, что от любви люди сходят с ума, и всё такое, боже, это же так просто. Ну как можно быть такой... Вот ты-то всегда меня понимаешь... — Да, — он так завороженно вздыхает, как будто Майк рассказывает самые интересные вещи на свете. На этот раз вздрагивает Майк, как только чувствует, что свободная рука Уилла резко и без предупреждения начинается двигаться вверх, слегка задирая рукав синего свитера, доходит до локтя и чуть сжимает. Он нервно сглатывает. Очень нервно сглатывает. Что происходит? Майк правда не понимает. Совсем ничего не понимает. И ничего не может с этим поделать... Вот был бы сейчас здесь какой-нибудь Дастин... Да не дай бог здесь ещё хоть кто-нибудь был, Майк клянется, он бы вышвырнул отсюда даже Векну. Отвалите все. Майк и так все время боится, что он ужасно тупой, но он правда, правда пытается. Что это? Нет, серьёзно, что это? Что за ток бежит от запястья к предплечью, почему воздух как будто искрится, почему вдруг стало так жарко, почему хочется оттянуть воротник, а руки заняты. Почему вторая рука опять сжимает чужое колено? Что это за ноющая, скручивающая боль в животе и дрожь в пальцах? Такого ведь еще никогда не было... Не было же? Это ложь. Было. Не так ярко, не так провокационно, но было. Но не так явно, чтобы это нельзя было больше игнорировать. Просто было не с тем, с кем должно было быть. Или, вернее, именно с тем, с кем, как будто, должно было. Не с Оди. Никогда не с ней. И дело не в ней. Дело всегда было в нем. Только в нем. Только в Уилле Байерсе. Язык не слушается, а мозг... Он, кажется, совсем умыл руки. — Ты... Ты тоже всегда был... Для меня очень многим... Знаешь, как... Ну... Вроде самым главным человеком в моей жизни. Я не помню себя без тебя... Те пару дней я... Я стараюсь никогда в жизни не вспоминать, а тот год... Я жил буквально кое-как, Уилл. Я звонил тебе постоянно, я клянусь, постоянно, но Джойс… телефон вечно был занят, даже с утра перед школой. Я так старался отвлечься, днями напролёт играл в подземелья... — Ты играл в подземелья без меня? И как ты посмел? Это измена, не иначе, Майкл. Хватит... Ты, что, не видишь, Уилл Байерс, он уже почти понял. Хватит пытаться добить этими игривыми интонациями, его сердце ещё чуть-чуть и взорвётся, а зубы стучат ну уж явно не от холода... Верно же? — Заткнись, я... Хоукинс совсем изменился без тебя, а так... Мне казалось, ты здесь, рядом со мной... Это же глупо, ведь в реальности ты был в сотнях миль... — Это не глупо, Майк. Ведь эти игры для этого нам и были нужны. И да. Это правда. Настолько правда, что Майку срывает крышу. — Я не понимаю, что между нами, Уилл! Что насчёт нас, — он почти кричит и эта фраза, кажется, что-то ему ой как напоминает. И Уиллу, кажется, тоже. Майк урод. И он ненавидит себя. Но Уилл уже простил ему все, даже то, чего еще не было, и он знает это. И Майку остаётся только довериться его чувствам. Так, как он всегда это делал. — Мы? Мы друзья? Просто лучшие друзья... Ты же так сказал, — он смеётся... Он смеётся, он не боится, не плачет, не нервничает. И Майк просто... Ему кажется, он взлетает. Слава Богу, всего лишь кажется. И Майк вырывает руку из чужой хватки, хватает его за локоть и тянет на себя, подаётся вперёд, и вот наконец-то он это делает. И ровно за мгновение, когда пути назад всё равно уже нет, слышит неловкое, почти по-детски радостное: — Майк, ты хочешь встречаться? Кажется, он снова забыл, что свободное действие не требует отдельного хода. Хотя и без этого боёвка, увы, здесь совсем не пошаговая. Их губы соприкасаются, невероятно неловко и странно, как-то неожиданно, и Майк чувствует себя самым тупым идиотом на свете. Ну это же Уилл. Да, более уверенный в себе, да, с супер-силами, да, теперь высокий и... Не важно, но это всё ещё Уилл. Интересно, он вообще знал, что целоваться можно до свадьбы? Интересно, с того раза он целовал еще кого-нибудь в Калифорнии? А до этого? Он тут же отшатывается, и они оба сидят краснее, чем небо изнанки, не зная, что делать дальше. — Да... — только и успевает промычать Майк в момент, когда Уилл притягивает его за талию к себе и, сперва мазанув немного мимо, сам касается его губ чуть более уверенно. Это самый худший и самый лучший поцелуй в его жизни, а все приобретенные с годами "навыки" как будто вылетают из головы и он снова чувствует себя кудрявым задротом в странной футболке, с новым выпуском "Людей X" в поношенным рюкзаке и гремящим в кармане набором дайсов, с корбуком подмышкой, изгоем и девственником до мозга костей, на которого ни одна девчонка никогда не посмотрит. Зато всегда, на каждом уроке, на каждой перемене, в каждую минуту посмотрит Уилл Байерс. И он снова чувствует себя Майком Уиллером.