Палач, зверюга, и воин.

Он принял бы несуществование с куда большим удовольствием. С радостью позволил бы телу обмякнуть в пламени — без возвращения, без пробуждений, без этого вечного, навязчивого желания снова протягивать руки к рукавам яркой церковной рясы. Навсегда — значило бы достаточно. Богохульство было не худшим из его грехов. Но самым искренним. Самым человеческим. Он ненавидел думать о смерти — и ещё больше ненавидел необходимость мыслить в момент, когда тебя будто тянет на дно, когда каждое дыхание становится усилием. Но выбора не существовало. Его никогда не существовало. Первые лучи солнца коснулись земли Всевышнего — поздно, неловко, будто Его длань запоздало решила усмирить ярость собственного палача. Свет лёг на пепел, на камень, на остатки того, что когда-то называли святым. Воин поднял взгляд. Неверящий — не в небо, а в сам жест. Он протянул руку вперёд — глупо, почти по-детски, без надежды, без расчёта, просто потому что так делают живые. И в этот миг стало ясно: Палач простил. И, возможно, это было самым жестоким из всего.

***

Было ли всё это связано с той зверюгой — он не знал. С существом, что странным образом полюбилось Палачу: красноглазому, закаленному, чужому даже собственной тени. Зверюга не принадлежала к их расе, не верила в их бога, не вписывалась ни в один из известных ему порядков. И всё же — именно к ней Палач протянул руку. Воин не знал, было ли это предопределением или просто ошибкой, возведённой в ранг судьбы. Знать не хотелось. Ревность не вспыхивала — она медленно заводилась, как насекомое под кожей: тупо, настойчиво, безжалостно. Она не кричала, не рвала — она стискивала. Сжимала сердце, пока не оставалось ни воздуха, ни оправданий, лишь удушающее желание позволить пламени сделать своё дело. Упасть в него. Раствориться. Утонуть — не сопротивляясь. Он не ненавидел эту девушку. Ненависть требовала бы ясности, а ясности не было. Он ненавидел себя. За то, что позволил ростку прорасти. За то, что не вырвал его, пока тот был ещё слаб. За то, что позволил им смотреть друг на друга так, как не смотрят случайно. За то, что позволил им любить — если это вообще можно было назвать любовью. Воин понимал: любовь — это не союз. Это выбор, сделанный вопреки. И Палач сделал его не в его сторону. И не в сторону ордена. Палач, тот самый, что ломал жизни и судьбы, оказался способен на нежность, но не к тому, кто был рядом в огне и крови. Зверюга, существо чуждое и опасное, стала для него тем, чем Воин так и не сумел стать — не якорем, не щитом, а тишиной. И в этом была самая жестокая правда: Палач не предал. Он просто выбрал. Воин же остался там, где всегда и был — на шаг позади, с оружием в руках и пустотой под рёбрами. Любовь его была безадресной жертвой, чувством без права на ответ, существованием без отражения. Он смотрел на них и понимал: между Палачом и Зверюгой — не мир и не война. Между ними — принятие. А между ним и Палачом — только пламя, в которое так хотелось вернуться и больше никогда не просыпаться.

***

Воин не захотел возвращаться. Он остался в церкви — один, среди камня и копоти, где даже воздух казался тяжёлым, будто пропитанным чужими молитвами и давно остывшим отчаянием. Тишина здесь не успокаивала — она давила, оседала на плечах, как пепел, напоминая о каждом шаге, который больше некуда было сделать. Отчаяние поднималось медленно, без резких движений, как холод, пробирающийся сквозь доспехи. Оно не рвало душу — оно её размывало. Глаза, некогда синие, потемнели, словно в них больше не отражался свет, лишь ночь, застрявшая под веками. Со своей ревностью он ещё мог справляться. Она была человеческой — знакомой, осязаемой, поддающейся воле. Но смерть внутри него была иной. Она не приходила внезапно — она жила там давно. Шептала, когда он молчал. Говорила, когда он пытался не думать. Подводила его к краю, ломала опору за опорой, давила не силой, а постоянством. Он ненавидел её. Ненавидел так же тихо, как она в нём существовала. И всё же — смирился. Не потому, что принял. А потому, что устал сопротивляться. Высший не одобрил бы такого соседства. Но храм был пуст, небо — глухо, а выборы закончились. Воин остался один. Как покинутый щенок. Отвратительное чувство.