Конфабуляции

Впервые я увидел его белую макушку в столовой. Он стоял передо мной в очереди за завтраком, который по вкусу больше походил на перемолотый и вымоченный в молоке картон. Он стоял и нервно оглядывался, мял руками свою белую рубашку. Слишком чистый, слишком домашний для такого места. Я его разглядывал как диковинную зверушку из красной книги, которую забросили в клетку с голодными гиенами. В тот день он ничего не съел. Крутил в руках ложку, ведь вилки и ножи выдавать пациентам опасно, изучал немного согнутый корпус и сверлил взглядом вязкую жижу в своей тарелке. От него физически чувствовалось недоверие к еде и людям в этом месте, но он был прав. Я до сих пор не доверяю. Я не помню сколько здесь нахожусь. Неделя, месяц, год, а то и несколько? Воспоминания смешались в один большой клубок ниток без торчащего конца, за который можно было бы ухватиться и потихоньку распутывать. С самого начала моего заключения в психиатрической больнице я много спал. День, ночь, разница между временами суток быстро размылась. Из дрёмы меня вырывали крики других пациентов или грубые руки медсестёр, которые вели меня на приём таблеток. Он всегда был рядом. Нет, не тот незнакомец из столовой, который больше напоминал падшего ангела. Скэриэл не оставил меня даже после его смерти. Я до сих пор чувствую его руки на своей шее, когда пытаюсь заснуть. Я чувствую его запах, слышу его прокуренный голос, который заводит меня в самые темные уголки разума, о которых я стараюсь не вспоминать. Скэриэл появляется в отражениях зеркал, мелькает в темноте на периферии моего зрения и шепчет сладкие речи на ухо, когда рядом никого нет.

«Это твоя вина, Джером»

Фраза стала обыденностью, новой конечностью в моём несуразном теле, которую не видел никто кроме меня. Являлась единственным воспоминанием, которое осталось неизлечимой опухолью в моем больном мозге, проростало вместе с волосами, пропитав ядом мои корни. Ангела положили в мою палату. Мы ни разу не разговарили, но я чувствовал кожей его заинтересованный взгляд. В нашем отделении, куда клали самых сломленных и не поддающихся реставрации, я был одним из самых адекватных. В бесконечной какофонии бреда и криков мое молчание стало подобно золоту, оно подкупало даже мед персонал. Если остальных видели капризными невменяемыми тварями, которым не суждено было найти свою пару и спастись на ковчеге Ноя, то меня воспринимали тихим потерянным птенцом кукушки, которого подкинули в их гнилое гнездо. Я никому не доставлял проблем, не жаловался, а лишь тихо отсиживал свой срок в этом Богом забытом месте, по истечении которого меня ждёт неминуемая гибель в желудке реального мира. Он будет медленно переваривать меня, отравлять лёгкие свежим воздухом, по которому так скучают заключённые, пока окончательно не растворит в желудочном соке. Ангел был чем-то похож на меня. Неразговорчивый, аккуратный, вечно просящий прощение у бездушных кукол за неосторожное касание или взгляд, который те могли воспринять как презрение. Каждый день я следил за его неуклюжими движениями. За оленьими глазами, которые судорожно искали выход. Я долго пытался понять, что он здесь забыл. Как оказался в искусственном аду, из которого уже не выходят людьми. Со временем мы стали встречаться чаще. Негласно оказывались рядом в очередях за таблетками или едой. Пересекались взглядами перед отбоем, рассматривали друг друга в зеркалах, когда чистили зубы. Нет, мы не общались в привычном понимании этого слова. Если существуют невербальные знаки, которые не способны засечь органы чувств, то это были именно они. Мы знали, что каждый день между нами происходит молчаливый диалог. Я боялся нарушить эту идиллию. Мне было страшно отводить взгляд от последнего солнечного луча, который неведомым образом пробрался под землю, осветив мою могилу. Мы не знали даже имен друг друга, но стали настолько близкими, словно между нами образовались золотые нити, связывающие по рукам и ногам. Я стал зависимым от серо-голубых глаз, в которых все ещё виднелись отблески свободы. Однажды эти нити невольно связались сильнее, оставляя кровавые следы на запястьях. — Тебе помочь? Я обнаружил себя сидящим на холодном кафеле. Мои руки обхватили колени и я тихонько раскачивался. Так я успокаивал себя, был отражением матери, которая убаюкивает своё чадо на руках, чтобы то наконец заснуло. Его голос вывел меня из транса. — Нет. — Не волнуйся, я не позову сестёр. Я смотрел на ангела снизу, его фигура сиянием выделялась на блеклом фоне безжизненной плитки. Не хватает только нимба и облезлых крыльев, перья которых выпали от неаккуратного обращения со святым. — Почему ты здесь? Я играл словами, поставил формулировку так, чтобы ее значение могло разниться. Где-то справа раздался тихий смешок Скэриэла, который явно узнал свой метод. Он всегда смотрит. — А ты? Глупый, глупый ангел не знает правил. Я усмехнулся впервые за всё то время, которое провёл в этих стенах. — Вопросом на вопрос не отвечают. Его лицо нахмурилось, я жадно изучал новую эмоцию, которую до этого не видел на белоснежном лице. Маленькая морщинка между светлых бровей, показалась мне очень человечной. Живой. — Извини. Давай заново, — он протянул мне руку, предлагая наконец подняться, — Я Готье. Готье Хитклиф. — Джером Батлер. Я принял руку помощи и встал на ватные ноги. Я впервые почувствовал его тепло, осознал, какой Готье на ощупь. Его кожа казалась тонкой, сквозь нее выступали венки, я чувствовал их подушечками пальцев. — Давно здесь лечишься? Лечился ли я здесь? Зачем вообще я здесь нахожусь? — Наверное, — я прикрыл глаза, пытаясь осознать, сколько часов ежедневно проводил в палате, уткнувшись взглядом в потолок, — Думаю, давно. — Мне жаль. Жаль. Когда я в последний раз слышал это слово? Мне не нужна жалость, не нужно понимание. Это знал лишь один человек, который сейчас молча наблюдает за происходящим из зеркала. Мне хотелось бы думать, что это мое отражение, но чёрные волосы и убивающая во мне всё живое улыбка никак не принадлежали мне. — Всё нормально. Готье притих. Может пытался осознать степень моего "нормально", а может размышлял о том, стоит ли продолжать разговор. Он будто хотел что-то спросить, но не решался. Кинув взгляд, полный сомнений и затухающей надежды, он пошел к выходу. Никто из нас не попрощался. Я продолжал стоять на месте. Руку все ещё обжигало от недавного прикосновения, слишком теплого, слишком искреннего. За спиной послышался знакомый голос. — Нашел мне замену, Джером? Скэриэл обхватил меня за плечи и легонько надавил на них. Он насмехался надо мной, насмехался над тем, что я позволил себе такую роскошь, как разговор с Готье. Он всегда был собственником. — Не твоё дело, — я развернулся, заглядывая в чужие черные глаза, в которых до сих пор безбожно тонул, — Оставь меня. — Ты знаешь, что я не сделаю это, — Скэриэл, как Чеширский кот, слегка наклонил голову, — Это твоя вина, ты же знаешь. — У меня не было выбора, — Я общался шепотом, чтобы никто не услышал, хотя хотелось кричать и биться в истерике. — Выбор есть всегда, только вот ты сделал неправильный, — Скэриэл опять оказался сзади, я не всегда мог уследить за его передвижениями, он обнял меня со спины и крепко прижался, опаляя дыханием моё ухо, — Джером, мой бедный Джером. Не боишься, что Готи ждёт та же судьба? Едкое "Готи" ударило под дых, слышать такую форму имени своего ангела было омерзительно из его уст. Одними лишь словами он заляпал чернилами то, к чему я успел привязаться. — Не называй его так. — Как скажешь, милый. Скэриэлу и не нужно было больше произносить проклятое имя. Оно уже осквернено. Ощущение чужих рук исчезло, Лоу растворился и слился с кислородом, от которого Джером не мог отказаться. Скэриэл всегда здесь, внутри него. Горячая слеза раскаленным железом скатилась по щеке.

***

Шло время, короткие диалоги стали происходить все чаще. Хитклиф здоровался со мной за завтраком, иногда мы вместе смотрели в окно, стараясь разглядеть хоть что-то за решетками, но зачастую мы всё так же общались взглядами. Теперь к ним добавились лёгкие касания, ему нравилось перебирать мои волосы и гладить по голове. Когда он впервые попробовал сделать это, я испугался, помнил только руки Скэриэла, которые тянули меня за волосы и вырывали клочки. Но Готье был нежным. Ночью, когда все спали, он перебирался на мою кровать и занимался своим излюбленным делом. Я привык. Привык к тому, как зло Скэриэл наблюдает за чужими пальцами, что так аккуратно зарываются в мои локоны и заставляют расслабиться. Я же, в свою очередь, выводил узоры на его ладонях. Мне нравилось проводить по линии жизни, которая плавно перетекала в линию сердца и они сливались воедино. Нравилось прощупывать пульс на запястье, наслаждаться тем, что сердце Хитклифа бьётся. Мой ангел живой, самый настоящий из всех, кто здесь обитает. Скэриэл стал появляться чаще. Я слышал его дыхание каждый раз, когда оказывался рядом с Хитклифом. Лоу приходил ко мне во снах, становился самым мерзким кошмаром. Он показывал мой труп, висящий на собственных кишках и стоящего рядом Готье. Каждую ночь я просыпался в холодном поту, а он сидел рядом и ледяными пальцами проводил по моей щеке, напоминая, кому я на самом деле принадлежу. От этих прикосновений хотелось отстраниться, убежать как можно дальше и тереть себя мылом, пока фантомное чувство смерти не смоется вместе с кожным покровом. Однажды ночью Готье всё же спросил меня о том, что так его терзало. — Джером, — он позвал почти неслышно, чтобы санитары случайно не проснулись, — Какая у тебя кровь? Я лежал у него на коленях и рассматривал лунный свет, который старался пробраться сквозь решетки, но не мог сделать это полностью. Вопрос поставил меня в тупик. Сначала я решил, что уснул и это Скэриэл посылает мне очередной кошмар, но теплые ладони массажировали мою макушку, а Лоу не был способен на такую нежность. — Что ты имеешь в виду? — Я повернул голову и уставился на ангела, который замер и умоляюще смотрел на меня. — Ты владеешь тёмной материей? Я никогда не был чересчур эмоциональным, но сейчас, кажется, на моем лице проступило откровенное недоумение. Его поглаживания остановились, он ждал ответа. — Нет. Я не знал, что ещё ответить. За долгие годы я привык выслушивать бессвязные речи от окружающих людей, но Готье был не таким, он казался.. особенным. Он был моим ангелом, бедным и несчастным белокрылым существом, которому не повезло оказаться в пропасти. Только сейчас я задумался о том, что, возможно, он не просто так находится здесь. — Низший, получается, — он сказал это задумчиво, словно складывая кусочки пазла где-то у себя в сознании, — А я чистокровный. Ну, думаю, по мне видно. Психоз. Это слово Джером слышал часто, по отношению к другим и иногда даже к себе, но он не хотел переносить эту грязь на Хитклифа. Нет, он просто шутит, на самом деле это всё просто неудачный розыгрыш, проверка ангела на преданность. Я должен подыграть. — Видно, — отрешенный голос резанул по собственным ушам, — Значит, у тебя есть тёмная материя? — Да. Но я не могу показать, — Хитклиф звучал печально, так, будто ему есть что рассказать, но оковы не дают ему, — Зато мой брат может. Гедеон однажды чуть не убил меня. — Его зовут Гедеон? — Да, ещё есть сестра Габриэлла. Она любит чаепития и балет, иногда показывает нам свои выступления, — Готье улыбнулся, но мимолётное счастье быстро стёрлось с его лица, — Она, наверное, скучает. Знаешь, я обещал поиграть с ней в куклы, но так и не успел. Я слушал рассказы Хитклифа, но мысли мои были далеко, где-то за гранью нашей галактики. Я думал о словах про тёмную материю, несколько раз ангел упомянул некую Октавию и Ромус, а я всё не верил, что в нём говорит его болезнь. Нет, ему просто не повезло оказаться здесь, в нашей реальности. Где-то там, среди звёзд наверняка есть вселенная, откуда он родом. Та самая загадочная Октавия, где людей делят на классы в зависимости от крови. Готье несчастный ангел, который улетел слишком далеко от родного дома и оказался рядом со мной. Наши ночи наполнялись его историями, я внимательно слушал каждую и задавал уточняющие вопросы, лишь усугубляя его открытую рану. Скэриэл тоже слушал, сверлил Готье глазами, словно подозревал в чем-то. Когда Хитклиф засыпал, Лоу ложился рядом со мной и обнимал со спины, напоминая о своем присутствии. Он сдавливал ребра, становилось тяжело дышать. Я задыхался, а он тихо смеялся над моей беспомощностью. Его смех отдавался ударами в груди, проникал в кровь и заставлял ее циркулировать быстрее. Я рассказал ангелу об Скэриэле. Не в подробностях, мельком, но это был смелый шаг. Лоу не одобрил моей храбрости, в ту ночь он послал мне сновидение, где Готье голыми руками вырывает из груди мое светящееся сердце и освещает им путь другим грешникам, выводя их из клиники. Всем, кроме меня, ведь я лежал с дырой в груди и вытекающими чернилами вместо крови. Иногда Готье тоже снились кошмары. Он просыпался в слезах, прижимал к груди тонкую простынку, которую даже одеялом было тяжело назвать, и рвано дышал. В такие ночи я обнимал его и напевал колыбельную, которую когда-то услышал от матери. Хитклиф в моих руках мелко дрожал, но слушая размеренную мелодию успокаивался и вновь засыпал. Я боялся его выпускать и сидел до самого рассвета, лишь с первыми солнечными лучами возвращался к себе. Сегодня я был на приёме у врача. Он спрашивал меня о самочувствии, о моем "воображаемом друге". Я сидел на кожаном кресле, мне не нравилась его текстура. Кабинет не нравился тоже, противное яркое освещение вызывало боль в голове, от вычурной стерильности и запаха спирта подташнивало. Скэриэл стоят за спиной мозгоправа и прожигал меня взглядом, который я не мог выдержать. Человек в халате всё ещё что-то говорил, а я лишь безучастно рассматривал папку со своим именем, которая лежала на столе. Из нее выглядывали бумаги, на которых крупном шрифтом значился диагноз: «Депрессия с психотическими особенностями; Параноидная шизофрения » Я устало протер глаза. Окружающие звуки не имели значения, особенно когда я каждой клеточкой тела ощущал Лоу рядом. Он был похож на большую черную дыру, которая поглощает окружающую реальность. Мне вручили очередную горстку таблеток и отправили спать. Я не помню, как дошел до туалета. Не помню, как обессилено упал и свернулся в позу эмбриона на холодном полу. Скэр сидел на корточках и улыбался, гладил меня по спине, посылая мурашки. Страх, животный страх от холодка мертвеца. — Я всегда буду рядом, Джером, — Лоу разрушал меня изнутри, — Это твоя вина, милый. — Заткнись! — я закрыл уши и прижал голову к коленям, желая прогнать оживший труп, — Ты вынудил меня! — И с Готи будет так же, ты знаешь это. Я тихо ронял слезы, надеясь на то, что захлебнусь ими. Скэриэл не позволит мне убить себя, он наслаждается моими страданиями, подпитывается как пиявка. На три четверти я состою из боли, которую Лоу с садисткой улыбкой высасывает через порезы, которые наносит своими змеиными речами. Я не знаю, сколько так пролежал, время стало тягучим и слоистым, невозможным для восприятия. Я почувствовал руки в волосах. Теплые, родные. Такие могут принадлежать только ангелу. — Джером, посмотри на меня. Я поднял красные глаза на Готье, он выглядел взволнованным. Я не хотел его пугать, хотел извиниться, но в горле встал ком. Из моего горла раздались лишь сдавленные хрипы, будто Скэриэл все ещё был тут и сжимал мою шею. — Здесь только я, слышишь? — он обхватил руками мое лицо и прислонился лбом к моему, — Его нет, всё в порядке. Я смог дышать. Глубокий вдох вытолкнул меня из под толщи воды, в которой я тонул с привязанным камнем на шее. Я наслаждался воздухом, руками моего ангела хранителя на своем лице. Я знаю, почему Скэриэл недолюбливает Готье. Он боится. Боится, что Хитклиф спасет меня. — Я убил его. Искренность красива лишь тогда, когда не обличает тёмную часть личности человека. Я сам не осознал, как позволил правде вырваться наружу. Готье молчал. Он не осуждал, не боялся, он перешёл на общение без слов. То самое, которое изначально связало нас. Я знал, что он слушает, понимал это на каком-то ином уровне. — Мы росли в одном приюте. Я знал его с самого детства, мы защищали друг друга и ненавидили мир вместе, — клубок воспоминаний не распутывался, он рвался в клочья, вытаскивая самые болезненные моменты моей жизни, — Жизнь шла вперёд, а его ненависть возрастала с каждым днём. Он не знал чувств, кроме мести, а я попадал под удар. Мою привязанность он расценивал как должное, а свою воспринимал как слабость. Скэриэл рвал мою кожу, а после извинялся поцелуями. Я говорил на одном дыхании, этот поток больше невозможно остановить. Никакая мазь не поможет, пока гной не выйдет до конца. — А потом он подсел на наркотики. Я пытался его остановить, но его слишком не устраивала наша реальность, слишком не устраивал я. А потом.. — я запнулся, сглотнул поступающую рвоту, — Он душил меня Готье. Я не мог дышать, но не смел сопротивляться, пока не понял, что умираю. Он бы убил меня, мне пришлось.. — Я понял, можешь не говорить, — Готье привычным движением зарылся в мои влажные волосы, — Ты не виноват, Джером. — Я должен был умереть. Мы оба замолчали, вслушиваясь в дыхание друг друга. Единственная лампочка мигала, на несколько мгновений наши тела погружались во тьму, а после вновь обретали чёткие формы. Мой ангел лёг рядом и крепко обнял. Он тоже плакал. — Не смей говорить такое. Это не твои слова, а его. Его больше нет, Джером. Я знаю. Знаю, что тело Скэриэла где-то там разлагается, но он все ещё здесь. Всё ещё дышит мне в спину, когда я сплю. Голос Готье дрожал. — Знаешь, а ведь меня зовут не Готье, — он тихонько шмыгнул, пряча лицо в моем плече, — Моё имя Киллиан Парис Бёрко. Моя настоящая семья мертва, а на моих плечах вся Октавия. Я больше не различал, где правда, а где вымысел. — Я слабый, безумно слабый и не понимаю, что мне делать. Я должен быть там, должен защищать друзей и Габи, но заперт в этом месте. Его слова отражались от стен и раздавались эхом где-то внутри меня. Ангелы не умеют врать, а его слёзы самые искренние и горестные, которые я видел за последнюю вечность. — Мы сбежим. Я больше не плакал, в моей груди сияла дыра, словно из тела вырвали болезненный осколок. Ни мне, ни ему больше нельзя оставаться здесь. Я должен похоронить, успокоить его полную презрения, но все ещё привязанную ко мне душу, а Готье обязан вернуться домой. — Как? — Вместе. Сегодня на рассвете.

***

Мы стояли на крыше. Первые солнечные лучи освещали наши лица. Мы держались за руки, крепко переплетая пальцы. Где-то под ногами валялись ключи, которые я незаметно стащил из комнаты персонала. — Ты готов? — Мой голос звучал ровно, я больше не сомневался. Готье кивнул головой и усилил хватку. Он смотрел на меня теми самыми оленьими глазами, которые я так полюбил с самого начала. Но он больше не был напуган. Над нами пролетела стая птиц, где-то вдалеке лаяла дворовая собака. Я прижал Готье к себе так сильно, как мог. Мы целовались зная, что больше не увидим друг друга. Не в этом мире, не в этой жизни. Скэриэл был рядом. Он всегда был рядом, но сейчас его взгляд выражал лишь холодную пустоту. Он проиграл. — На счёт три. Раз. Два. Если ты действительно ангел, то забери меня туда, где мы оба будем свободны.

***

Читайте в сегодняшнем выпуске: Ужасная трагедия произошла ночью в местной психиатрической больнице. Один из пациентов был найден мертвым прямо на пороге клиники. Так же врачи сообщают о пропаже другого душевнобольного, который, по невероятному совпадению, проживал в одной палате с самоубийцей. Как заявляет директор больницы, эти люди находились в крайне тяжёлых психических состояниях. Цитата: «У одного из них диагностировали хроническую парафрению, а второй болел депрессией и шизофренией. Диагнозы трудно поддаются лечению, но вся вина за инцидент лежит на медицинском персонале, который безответственно подходил к своей работе» Полиция продолжает выяснять обстоятельства и занимается поисками пропавшего.

ПРОПАЛ

Готье Хитклиф.

20** года рождения.

Приметы:

Светлые волосы, серо-голубые глаза, рост около 170 сантиметров. Был одет в белый комплект одежды.

В последний раз видели в психиатрической больнице.

Всем, кто может сообщить какую-либо информацию о местонахождении Готье Хитклифа, просим

позвонить по телефону...