Звёзды в твоих руках

Небо озарялось яркими всполохами, они оставляли яркие блики на потолках и стене гостиной. Они плыли по обоям, изгибались подобно змеям, а затем исчезали, оставляя лишь горечь и запах гари. Мрачные пейзажи тянулись бесконечной чередой, сменяя пожар на пепелище, а груды тел на суп из костей и перегнившей плоти. Их вид особенно раздражал и без того охваченный злостью разум Есенина. Он слушал новости из радио, как диктор твердил домовладельцу о необходимости бежать, об ужасах ФЕМА, и про настоящую потерю человечности. Он слушал слова Федора о новых и новых предостережениях из новостей, как пучеглазый ведущий рассказывал о необходимости осматривать то одно, то другое, о том, как ужасны и страшны Гости. И больной от алкоголя мозг вертел всё это на своем этиловом болту. Пиво совсем не помогает справляться, не принося ни забвения, ни облегчения. Олег чувствовал, как маленькие кирпичные стены давят, как воздух становится густым и липким, а чужая ненависть подступала к горлу. Люди вокруг не кричали, не бегали в панике, но они существовали, дышали, шептались и смотрели своими крысиными зоркими глазами. Эти люди — уничтожают его. Всё это уже давно встаёт поперёк горла. Ему хочется переругаться со всеми, но какой итог? Разве у разрушения есть итог? Есть. У всего есть итог. У ранних попыток встать, у странного запаха, у звуков детей, и даже у общества, без которого и в котором ты сойдёшь с ума — просто по разному. Просто по особому, варясь в собственном соку. Но всё становится особенно невыносимо в ночи. Если днем только и есть силы, что пить и спать в жарком мареве, то ночью искалеченный спиртом мозг не давал ни секунды на отдых. — Ты ж астроном вроде, сам говорил как-то, что студент. А чего небо-то не сияет? Вона пятая ночь без звёзд, — одной из таких ночей спросит Олег странного вечно мёрзнущего студента, глядя на развалины сквозь занавески. Всё в мире замерло, и сидеть, глядя на увядающий мир походило на то, будто и сам Есенин стоял на пороге смерти. Есенин устало смотрел на Женю, глаза настолько красные, что можно было счесть гостем, да только даже сходящий с ума от паранойи Фёдор знал, что дело было в совсем не мистическом алкоголизме. Горячка не проходила даже ночью. Ему плохо, очень плохо. Он устал от этого мира, от людей и больше всего от содержимого собственного черепа. Даже если он гость — или не гость — будто бы бороться уже не имело значения. Не сегодня так завтра больше не встанет. Грустно будет? Кому? Это просто очередной труп. Ничего нового, ничего страшного. Таких теперь под каждым забором по батальону. Женя сидел малоподвижно. Он не реагировал все эти дни, если к нему не обращались напрямую, только отмечал мимоходом информацию. Не ел, если кто-то не был достаточно жалостлив, чтобы принести еду. И не пил, кроме как чтобы смыть кровь с губ. Он жевал их, потому что боль и чуть теплая кровь были единственным, что он мог чувствовать. Или ему так казалось. Потому что он всё еще уставал. Однообразие дней заставляло разум деградировать. Он то погружался в воспоминания, то не мог вспомнить даже элементарных вещей. Что он? Кто он?.. Ах да, точно. Переодически Женя испытывал еще жажду. Он сам не понимал, чего хотел, пока не ловил себя, изучающим шею Есенина. Он облизывал губы, следя за скатывающимся по ней потом. Сосуды, темные, полные горячей крови, пульсировали под тонкой кожей. Солёный пот, отдающая медью кровь. Такие тёплые… А затем приходило отвращение. Желудок, или то, что было вместо него у Жени, содрогался. Во рту жгло от желчи, которую невозможно даже сплюнуть, только пытаться заглотить обратно. В такие моменты Женя боялся, что вся его пасть была бы черной. Но не проверял. Я не вижу зла. Он обратил внимание на слова Олега. Они редко говорили, почти нет. Иногда Женя бдил за чужим сном, храня от собственных демонов. К ним никто не совался, только грустная женщина переодически спала в кресле или бродила по комнатам. Почти такая же бледная и потерянная, как и он сам. Юноша нашел в ослабшем теле силы встать. Шаги были нечеткие сначала, но потом он быстро восстановился. Обошел по дуге Есенина и диван, встал перед шторой. Тяжелая из плотной ткани, она создавала удушающую завесу днем. И даже не чувствуя тепла, Женя ощущал, что кислорода не хватало. Они были муравьями в банках. Как жаль, что муравьи не могли отличить себе подобных от богомола. Он отодвинул ткань так, чтобы было видно и ему, и Есенину. Сузившиеся, как у кошки, глаза вглядывались в темноту. Небо не было больше темно-синим или черным. Не сияли звезды, не блестели спутники. Лишь грязно-серый цвет раздражающе красил небо. Утром он сменится на красно-желтый.

При приближении к Солнцу, как правило, хвост комет становится более протяженным, и возможно расщепление этого хвоста на ионную (газовую, голубовато-зеленую) и пылевую (желтовато-белую) составляющие.

Боялся ли Олег его? Иногда Женя чувствовал, как ускоряло свой темп чужое сердцебиение. Как злость захлестывала его, отравляла запах в комнате. Путала мысли. Ненавидел ли он Женю? Я не слышу зла. Обгрызанные пальцы коснулись стекла. Холодное. Как и всё, кроме других существ. — Во в-всём виноват-то сошед-дшее с у-ума солнце. — Пробормотал Женя. — Его радиация и излучения меш-шают нам видеть, что нах-ходится за пределами С-солнечной системы. Но даж-же когд-да нет вспышек на С-солнце, пыль, пепел и дым от пожарищ д-делают атмос-сферу слиш-шком плотной. Женя прикрыл глаза. Он скучал по звездам. Несколько раз они ездили в обсерваторию под Питером. Холодно, там было так холодно… И красиво. То, что он увидел тогда через стекла и зеркала, поразило его навсегда. Даже если он был какой-то богомерзкой тварью, часть его сердца, души и всей сути навсегда будет отдана космосу. Я не говорю о зле. — Если нам п-повезет, то перед самым рассв-ветом мусор в воздухе осядет и мы см-можем ув-видеть Венеру, — без особой надежды проговорил Женя. Его глаза блуждали по небу, но не находили ни намека на небесные тела. Но на самом деле, боялся ли Олег Женю? Ненавидел? Не было в нем ни страха, ни ненависти, лишь что-то необъяснимое, будто чёрные лапы чудовищ проникавшие на задворки пылающего сознания. За своего его считать сложно, Женя практически не пах ровным счётом никак, но считать за чужого тоже трудно, будто бы из всех он чужой был в меньшей степени. И удушающий кислород в доме не сводил с ума так сильно, когда глупый студент поднимал голову и слушал больные речи. «Я хотел бы остаться с тобой, просто остаться с тобой» Ох, пьяный мозг вытаскивал из своего подсознания интересные пережитки прошлого, выдавая их за собственные мысли. — Тогда это какое-то космическое блядство, не считаешь? — Комментирует Олег, грубо смеясь. Радиация и пожары, конечно. В какой-то момент он словил себя на глупой мысли, идее, что он хочет их увидеть лицом к лицу. Хотя бы в последний раз, ощущая лёгкими настоящий воздух. А не этот затхлый смрад, что поселился в старом доме отшельника. — Дейст-твительно, блядство, — согласился Женя. Зрачки его немного флуоресцировали в темноте, отражая свет из коридора, поэтому он инстинктивно прикрыл их наполовину. — Небо совсем забыло о людях, возненавидело своих детей. — Не хочешь на крыльце посидеть со мной? Или там холодно тебе? — Глупость просьбы на самом деле была мольбой не оставлять Олега наедине с его чудовищной головой, даже не просьба — предложение, которое можно было легко проигнорировать. Легко и жестоко. — Здесь душно. Глаза, заволокшие пеленой алкоголизма и лихорадки, будто на секунды обрели четкость зрения и остроту. Половицы снова заскрипели. — Пойдем, посидим, — Женька потуже запахнул куртку. — Чт-то внутри, что снар-ружи уже не важно. Всё р-равно ничего из этого не гр-реет. Женя встал перед Олегом. Ему хотелось протянуть ему руку, коснуться чужого тепла. Этот человек был добр к нему, а значит, он не мог быть холодным. Он был так эмоционален, даже стараясь сохранить образ циника. — Я как-то думал уйти отсюда. Раздражать хозяина не хочется. У него что не день — развлечение. Найти гостей, выстрелить, найти-выстрелить, выстрелить-убрать и так по дерьмокругу. А этот голос из радио будет в кошмарах снится своими криками. Женя склонил голову к плечу, смотря на Олега с интересом. Он был похож для него на запертого в клетке зверя, который знал, где дверь, но не мог в нее выйти. Окружающий мир был отвратительнее, чем железные прутья. За решеткой кормили, поили, стелили соломку и даже компанию какую-то предоставили. А за дверью — хищные звери, злое солнце и выжженная земля. Но хищники были и внутри. За то время, пока Женя был заперт в мыслях, что-то человеческое стиралось из его черт, мысли становились всё проще, приземистее. И Женя не знал, чему ему хотелось поддаться: жизнь животного не несла моральных терзаний, но лишала глубоких чувств и воспоминаний. Он кусал губы, словно мог зубами вонзиться в один из этих вариантов и рвать свою душу также как тонкую кожу. — Ес-сли ты уйдешь, т-то с кем мне говорить о зв-вёздах и соглашаться на ав-вантюры? — Женя направился к двери, не выпуская высокого мужчину из поля зрения. — Д-да и хозяин будет з-заниматься своими из-зысканиями, даже если тебя не будет. Он не стал говорить, что с Олегом чувствовал себя спокойнее. Как будто знал, что если какой-то из Гостей решит совершить убийство, Олег не даст свершиться самосуду над самым очевидным вариантом. Единственное, чего боялся Женя, это что этим Гостем и правда будет он сам. Может, ему и проще было затеряться в инстинктах, но он не мог быть тем, кому нравится чужая боль и смерть. Он боялся, что однажды действительно захочет убить человека. Но Олег лишь качал головой. Ничего не греет, ничего не спасает, ничего не выходит. Всё резко стало таким пустым и бессмысленным. Люди рабы своих предрассудков, рабы своих желаний и надежд. В воспалённом разуме кружились мысли. Потому, первое, что сделал Олег, стоило Жене потянуться к выходу — пошёл на крыльцо. Будто бы хотелось подышать ещё немного, как в последний раз. Словно это что-то меняло. Возле телефона как всегда лежала полупустая пачка сигарет. Женька прихватил ее с зажигалкой, когда они выходили. Женя знал, это всё было так удобно. Они вне пределов дома, он мог бы толкнуть высокого мужчину по ступеням, и если Жене повезет — он упадет и сам убьется о какой-нибудь камень. А если нет, то придется запачкаться. Но никто не обратил бы внимания на крики снаружи. Женя бы узнал наверняка, греет ли чужая доброта. Рот наполнился слюной, вынуждая юношу сглотнуть и сосредоточиться на чем-то другом. Голод в последние дни становился сильнее. Женя догадывался, что это значит, но не хотел торопиться с выводами. Потому что тогда их маленькая компания в гостиной больше не была в безопасности. Он терял себя и смерть могла прийти с любой из сторон двери. Высокий человек сел на ступеньки. На улице не становилось легче. Звёзд нет. Нет надежды. Пустое тёмное небо, люди, боящиеся сделать вдох, в страхе что он может стать последним. Некуда было смотреть, ожидая знака или указаний. — Я не хочу умирать в обществе — скажет он глухо. — не хочу чтоб кто-то меня нашёл. Это, возможно, странно, ведь мне будет всё равно, когда я умру. Как кот, который уходит умирать подпол. А хозяева найдут его лишь почуяв странный запах. — Почему ты думаешь, что умрёшь? — Женя склонил голову. В воздухе были запахи костров, сладковатый запах разложения и разогретой земли. Женя достал одну из сигарет, а картонную упаковку положил рядом в пределах досягаемости Олега. Он давно не курил, но чувствовал, что этого ему не хватало. Женя попытался чиркнуть оборванными ногтями по механизму зажигалки, но лишь зашипел от боли. Он не был жив, но и боль ненавидел всей душой. С чувством абсолютного предательства он посмотрел на зажигалку. Олег не ответил. Он вновь поднял голову к небу, начиная прерванный диалог с того же места, где они закончили. Возможно, для его воспаленного мозга так и было. Женя лишь смирился с этим. — Если звезд нет, есть ли смысл говорить о них? Ты хорошо глаголишь, студент, но сейчас это выглядит как сказки. Потому что на небе больше нет ничего, — длинная тонкая рука с широкой кистью махнула к небу, будто бы указывая на прямое доказательство слов. — Он-ни просто с-скрыты от нас, — Женя перевел взгляд наверх. Он всё ещё помнил расположение каждой звёзды в это время года. Также четко, как и когда закрывал глаза в холодной стуже. Он поднял пальцы с сигаретой к небу, рисуя ей, будто указкой. Манжета куртки чуть стянулась вниз оголяя запястье, но Женя проигнорировал колючий холод. Первым в его голову пришел Орион, звёзды которого сияли обычно также ярко, как полярная звезда или Сириус. Женя отследил взглядом незначительное расстояние на небе, находя место, где должны быть большой и малый псы. Белые зубы прикусили губу, но Женя вынудил себя сдвинуть взгляд. Это были неподходящие созвездия и неподходящие мысли. Он нашел место, где должны были находиться большая и малая медведица. Но вместо того, чтобы указать на них, опустил взгляд и сигарету еще ближе к горизонту. — В-вот здес-сь. Женя быстро глянул на Олега, а затем начал выводить. — Вот-т этот з-зигз-заг, зав-вершающийся квадратом — это Дракон. Юноша видел сквозь грязно-серое небо карту, будто раскладывал ее на столе. Белые точки отмечали пустое космическое пространство. Даже дрожь и та ушла. — В Вавилоне верили, что это огромное чудовище стережет звёзды, не даёт ни человеку, ни богу нарушить их покой или украсть сияние. — Женя помолчал, с печалью взглянув на незаженную сигарету, а затем посмотрел на Олега, чуть склоняясь ближе к нему. — Может быть, Дракон решил наказать людей, за то, что они возгордились и устремились к небу. Возжелали звёзд. — Зрачки светились то жёлтым, то красным, отражая огни города, но юноша позабыл о попытках скрыть свою сущность. Узкие зрачки расширялись до почти круглых, выхватывая детали в ночи. Когда он говорил, белые зубы сверкали, неестественно светлые и яркие. — И пепел от его огня и дыма скрывает теперь звёзды от наглых людей, — закончил он и чуть прищурился. Он был ниже Олега, и все равно невыносимо близко. Запах спирта и пота щекотал ноздри. А затем Женя отодвинулся обратно, оставляя Олегу лишь остатки холода своего тела. — Во всех сказках есть доля истины. Однажды пепел осядет и придет зима. Дракон больше не будет пылать на небосводе, но мы увидим зимние звёзды. — Почти нежно заметил студент. Эта уверенность и надежда убаюкивали боль, съедавшую его изнутри. Женя не стал говорить, что, вероятно, умрет от холода раньше. Он мог позволить себе немного помечтать. Сейчас, когда чужие злость и голод не влияли на него так сильно, как это было за стенами, он чувствовал себя почти спокойно. Даже дрожь почти оставила его. Воздух жёг и кусал его, но так хорошо Жене не было уже давно. В том числе и потому, что он не чувствовал себя так сильно одиноким, когда Олег слушал его речи о возлюбленном небе. Олег молча перехватил сигарету и зажигалку из рук Жени. Смотреть на очередные попытки зажечь фитиль было невыносимо — еще немного и израненные лунки от ногтей превратятся в кровавое месиво. Некрасиво как-то. Совсем еще мальчишка, может даже и переживет весь этот космический цирк уродов, будет себе жить, а пальцы в требуху. Это для Олега уже не осталось надежды и будущего, а вот у Женьки оно еще обязательно будет. Если Федор не пристрелит одним солнечным погожим утром. Но Олег еще не умер, хоть мозг и вставал подобно ржавому механизму, отказываясь работать. А пока не умер, будет стоять на своем и не даст людей в гостиной за одни только зубы да ногти перестрелять. Он вообще не совсем понимал всей этой чуши про Гостей. Были ли они, эти Гости? Или это просто отбор, кто будет жить в новом мире, а кто нет? Женька ж вон, нормальный пацан, пусть и странный. Да Олег и сам в глазах долбоебов может выглядеть сомнительно: длинный, будто шпала, и языкастый больно. Люди не любят тех, кто отличается от них. Никогда не любили, еще с тех времен, когда обезьянами по джунглям прыгали. Иногда Олег думал, что еще могло таиться за всем этим. Было ли дело в еде, воде и ресурсах, которых будет изрядно не хватать после завершения всего этого отопительного сезона? Пытались ли власти таким образом убрать будущих голодный и недовольных, оставляя лишь послушную указаниям паству? Это всё были слишком тяжелые мысли, которые так сильно хотелось заглушить алкоголем. Крепкого самогона бы, а не дешевого пива, от которого несло кошачьей мочой. — Да какая разница? Может уже и не будет никакой зимы, раз и спалит Солнце весь этот никчемный шарик. Может и не будет, думает Женя. Он посмотрел вдаль, на угасающие огни среди многоэтажек. Разрушенные, изничтоженные до голых арматур, они казались скелетами великой цивилизации. Интересно так ли выглядят и другие страны? Далекая Америка, жаркая Африка и перевернутая с ног на голову Австралия? В новостях говорили, что с людьми в экваторе невозможно связаться. Сгорели ли они все до тла? Сгорят ли они тоже? Горький запах дыма и плавленных химикатов оседал в воздухе, перебивая запах пота и перегара. Впрочем, Женя не был уверен, что его чуткий нос оценил бы больше. Его глаза светились, отражая огни, и внимательно разглядывали мужчину рядом. В этом депрессивном пейзаже, написанным Босхом, Олег выглядел удручающе к месту. В темноте изгороди лежали останки тел. Пахло разложением. Но обычный человек не мог этого увидеть. И среди увядших растений, выжженных полей и костей, печальное лицо высокого мужчины было невероятно поэтичным. Женя находил в этом свою романтику. Но если Олег уйдет? Мысль о том, что это может произойти, возникла не резко из-за чужих пьяных слов, а исподволь, будто давно поселившийся страх. Однажды утром, Женя распахнет глаза и не увидит своего грустного и доброго соседа. Не найдет его следов во тьме. Или найдет то, что боится представить. Женя ловил себя на том, что прислушивался к хриплому дыханию мужчины. Они сидели рядом, и между ними витало чувство, которое трудно было назвать, но невозможно было не заметить. Усталое ожидание чуда, в которое уже совсем не верят. Надежда была нужна им обоим, но не что-то помпезное и большое. Никаких обещаний светлого будущего или заверений в том, что всё наладится. Это был бы обман, и они оба это знали. Им нужно было лишь маленькое чудо, крохотный огонек, который даст пережить еще одну ночь. Еще один день. Женя понимал, что не мог заставить небо зажечься звёздами. Всё, что он мог — это не обрывать чужую жизнь. Он смотрел, как Олег щелкал по механизму зажигалки ногтями. Видел рассыпающиеся из-под металла искры и чувствовал, что ответ на всё был именно там, в этом мгновении. Олег делает затяжку раскуривая сигарету и тут же кашляет. Его и так истерзанный алкоголе организм сопротивляется новому яду. Он передает сигарету Жене и тот быстро прикладывается к ней губами, язык невольно скользит по фильтру, пытаясь почувствовать следы Олега на бумаге. Было в этом желании нечто отвратительное, но должен ли кто-то знать, как глубоко сходил с ума Женя? Он не хотел, не мог почувствовать кровь Олега на своем языке, но желание украсть хоть частичку тепла и сущности этого мужчины рвало душу. Он прикрыл светящиеся зрачки в наслаждении, наполняя дымом легкие. Он не замечал, как Олег кинул на него взгляд своих воспаленных глаз. Он слабо верил в мистику и фантазии о восставших мертвецах, но было что-то такое в Жене. Неестественное, животное и нечеловеческое. Неправильное. Женя с удовольствием сделал еще одну затяжку, а после снова перевел глаза на зажигалку в руках Олега. Идея вспыхнула в голове вместе с всплеском дофамина от никотина. — П-подожди меня з-здесь, — попросил он с новой дрожью в голосе. Узкие зрачки расширились, пока он всматривался в окружающий их мир и не находя никакой другой опасности для Есенина. — Не уход-ди н-никуда. Олег лишь тяжело вздохнул и вяло махнул рукой. Кухня с выключенным светом выглядела мрачной. Примостившаяся за столом гадалка пугающе поглядывала своими неморгающими глазами. Женя знал, кто она, чувствовал, как подойдя слишком близко, его наполнял голод. Он не мог задерживаться вблизи ее надолго, и не мог дать ей понять, что Олег один и беззащитен снаружи. Поэтому выбрал игнорирование. Оно казалось лучшей защитой от другого зверя. Дым от сигарет перебивал тепло и запах тела Есенина, которые могли бы остаться на одежде и коже студента. Гадалка наблюдала молча, пока он перебирал каждый ящик. Лазил по инструментам, заглядывал за специи. Его пальцы натыкались на бесполезные вещи: сломанные зажигалки, обрывки верёвок, старые квитанции, битые молочники и сломанный охотничий нож. Были ли они памятными, или Федор просто не мог от них избавиться? Знал ли он о них? Он задержался у очередного шкафчика, присел, упершись коленями в пол, и только тогда заметил помятую картонную пачку, спрятанную в глубине. Когда он взял её в руки, с неё посыпался сухой серый порошок. Женя вздрогну и на мгновение подумал, что всё уже бесполезно и огни вовсе рассохлись. Но, приглядевшись, он понял, что ошибся. Бенгальские огни ещё целы. Старые и забытые, они провалялись среди банок и керосина много лет, но всё ещё могли гореть. Гадалка расплылась в зубастой ухмылке. Глядя на ее зубы, больше похожие на частокол из острых жемчужно белых клыков, Женя подумал, что он еще неплохо притворяется человеком. — А ты всё играешься, Мерзнущий? Женя промолчал и двинулся прочь с кухни. — Люди такие хрупкие, но вкусные. Звезды говорят мне, что тебя ждет… — З-звезды мертвы, — прошипел юноша, перед тем как захлопнуть за собой дверь. Он не намерен слушать ее сладкие речи. Он вышел обратно на крыльцо почти неслышно, ни одна половица не заскрипела под ним. Олег сидел там же, в той же позе, будто и не шевелился всё это время. Длинные руки лежали на деревянном поле, одна из них сжимала зажигалку. Лицо Есенина было устремлено к разрушенному городу. Женя сел рядом и не стал ничего говорить. Он просто протянул руку, разжав пальцы. Помятая пачка лежала на его ладони, картинка на картоне давно истерлась, но любой советский ребенок узнал бы бенгальские огни по одной лишь форме коробка. Женя не смотрел Олегу в глаза. Боялся увидеть там насмешку или, что страшнее, равнодушие. В какой момент мнение этого человека стало ему важным? Между чашками чая по утрам и криво нарезанных бутербродов с черствым хлебом? Или когда Олег раз за разом уводил подозрения от него или Сирин? Этот искренний, почти безумный в своей честности, человек стал для Жени оплотом человечности. Его якорем, помогающим держаться на плаву и не утонуть в инстинктах и голоде. Женя смотрел, как Сергей чиркал зажигалкой, пока из-под его рук не получилось устойчивое пламя. Его дрожащие от холода пальцы поднесли к огню кончик осыпавшейся палочки. Секунда, две, и их лица озарило теплое сияние. На ладони посыпались звёзды. Яркие задорные искорки весело шипели, отлетая от палочки. На секунды Жене показалось, что он почти ощутил их присутствие мимолётным теплом. Но, конечно, это было не так. Юноша поднял глаза на человека рядом, надеясь, что маленькие бенгальские огни осветят мрачные и печальные уголки души Есенина. Их взгляды встретились, и что-то болезненно сжалось в груди Жени. Непривычное щемящее чувство возникло в его нутре, когда он увидел робкую и кривую улыбку на лице Олега. И вот тогда холод отступил.