Вэнику

Северный ветер — Green Apelsin

      «Всему своё место и место моё с Тэ», — думает Намджун и жмурится от этой мысли довольно да с улыбкой такой широкой, что распирает она точно литые щеки, прихваченные цепкими пальцами мороза. Кожа в тех местах ощутимо покалывает, но Намджун, наслаждаясь моментом, не спешит омегу тормошить и в чум, что позади них, в небольшом отдалении, заводить.       Кажется, только из-за неё, из-за этой светлой улыбки, застывшую холодную пустыню и охватывает розоватым сиянием пробудившегося Ново Солнца. Так и действует на альфу омега: всегда меняется прежде словно сложенное из многолетнемерзлой породы лицо. И показывается оттаявшая нежность.       Когда всё и все на своих местах, в груди альфы не разрушается сонный, припоршенный снегом ледяной покров покоя. Не трескается он, не ощетинивается он хищно гранями бирюзовых льдин, которые впиваются и терзают изнутри.       Такой покой Намджун чувствует рядом с ним.       Тэхён стоит, опершись руками на колени, в шаге от него.       Хотя издали, со спины особенно, и может казаться, что это обширный, за ночь наметенный вьюгой сугроб, преграждающий путь к Новорожденному огню. Только блестят на том заносе цепочки, бляхи и колокольчик. А это всего-то омега в белом нераспашном совике. По форме та одежда напоминает здоровый такой колокол, разве что гладкий из-за меха. По длине — почти достигает носков пимов: таких же белых, из одной шкуры посчитай сделанных, только на пимы, сапоги то есть, шкура идёт с ног северного оленя, также изготовленных шерстью наружу.       На голове у омеги капор из оленьих шкур с опушкой из песцовых хвостов, а сзади прикреплённые цепочки, бляхи и колокольчики позвякивают тонко.       Лицо же Тэхёна почти утопает в пышном меху.       «Пушистик мой», — теплеет в груди у Намджуна, который, собственно, и настоял на такой «пушистости», как бурчал, одеваясь, Тэхён.       Альфа беспокоился, что омега на раннем утреннем морозе замерзнет в одной малице. К рукавам её хоть и пришиты рукавицы мехом наружу, на запястьях все равно остаются отверстия, позволяющие высвободить руки из рукавиц, а значит, мороз найдет путь. Потому как альфа беспокоился, трещал у него, понимаешь, покой, омега и натянул поверх малицы совик почти без ропота.       «Хотя сам альфа в одной малице и ничего! — не оставляет всё же такая несправедливость омегу. — Якобы недобно ему без пояса с интрументами. Тьфу!».       Зато теперь черёд роптать Намджуну. Он видит, как Тэхён сунет свой любопытный нос почти что в квадратную ямку с костром. Огонь в ней весело потрескивает и от радости, наверное, сыпет во все стороны искры. Под оглушающие «тудумы» сердца в ушах Намджун порывается уже схватить омегу, которому на месте не стоится, и оттащить к себе, но искры, к счастью, быстро гаснут и не причиняют никакого вреда. Разве что причудливые тени бродят по причудливому же лицу Тэхёна: один глаз такой, другой сякой, из-за чего кажется, что сложено оно из двух разных половин. Альфа помнит, что, когда впервые увидел его, аж на хвост да в снег, весь в рытвинах от оленьих копыт, сел.       Намджун с облегчением вздыхает и топчет место, неловко поставив занесенную в воздухе ногу. Оказывается, он не заметил, как от страха задержал дыхание.       Альфа прокашливается, привлекая внимание, и Тэхён поворачивается всем телом к нему. В том, как быстро, но мешковато из-за слоёв одежды он это делает, Намджун читает готовность слушать и слышать своего альфу, и ему это, конечно же, доставляет удовольствие. Намджун поднимает руку. В ней он держит за неровно отломанные, оголяющие светлые обратные стороны коры, концы две ветки можжевельника. На другом конце к ним ленты суконные, красные, привязаны. Привыкший стелиться, густоветвистый можжевельник и сейчас тянется к земле, покрытой шапкой снега. Хвоя у него остро колется иголками, на которые сверху словно кто-то воском капнул да до низа не добрался, и остались они снизу блестяще-зелëными.       Омега прищуривается, глядя, как альфе кажется, на можжевельник. А на самом деле на его голые ладони, потому как именно альфа разводил костёр. Мороз, как чужак-вэнику, и впился зубами в кожу до крови. Очаги крупные расползаются по тыльным сторонам ладоней и костяшкам.       «Может, что не так с ними?» — уже гадает альфа, проверяя ветви и не подозревая об истине, которая, вообще-то, ощутимо покалывает, если не жжалит. Но Намджун даже внимания не обращает. Ему в голову не приходит спрятать ладони. Нет. Он же держит ветки для омеги.       Да нет, думает он, добротные они, сам выбирал после того, как выгреб снег на склоне, где летом ещё приметил можжевельника куст. Намджун специально не пущал туда оленей на выпас, чтобы к Новому году у них с Тэхёном была возможность загадать желание. Говорят, оно должно исполниться в следующем году.       — Придумал желание? — слова вырываются с паром изо рта Намджуна, едва язык не заплетается. Сердце отчего-то стучит неспокойно. Чует что-то неладное.       На лице же Тэхёна неожиданно проступает недовольство, и Намджун с мыслью «Что такое?» в растерянности смотрит на него.       — Сначала ты вденешь руки в рукавицы! — выпаливает Тэхён и, если б свободны руки были, сложил бы их на груди. И сердце успокаивается. Намджун знает не понаслышке, что омега может и пободаться из-за упрямства альфьего.       «Заботиться обо мне, мой омега, муж мой, покой мой и дом», — расплывается в глупой улыбке Намджун и делает, что велено, бросив можжевельник пока что. Подушечки пальцев словно иглами пронзают, но опять же разве это важно, пока Тэхён доволен? Намджун поднимает ветку уже в рукавице.       И лишь тогда удовлетворенный Тэхён берёт протянутую ветвь рукавицей. И, обратно развернувшись и тихо, не разобрать что, прошептав, он бросает её в костёр. Намджун повторяет за ним.       Можжевельник накрывает огонь словно шкурой. А потом он впыхивает, искрит и трещит. Пожираются жадным огнём и ленты. И воздух насыщается хвойным ароматом. Но насладиться им семья не может. Вскоре от костра валит густой дым, заползающий в ноздри и горло, так что кашляющий Намджун берёт Тэхёна, у которого от чада слёзы на глазах, за руку и уводит к чуму. Туда дым не доходит, только запах хвойный. Когда Намджун уже поддевает полотнище, то позади, из-за спины, слышится нетерпляче:       — А ты успел?       На недоуменный взгляд, с которым альфа оборачивается через плечо, омега, который трет покрасневшие глаза, недовольно цыкает, гневаясь на долгое соображение:       — Ну, желание! Загадал?! Успел?! — и едва не прыгает вокруг.       Намджун медленно, задумчиво тянет первую букву алфавита и только потом отвечает, пожав плечами, просто:       — Ну да.       Чем распаляет любопытство омеги.       — А что? — выдаёт тотчас он.       — Так тебе и скажи, — отворачивается Намджун, посмеиваясь.       — Ну скажи, скажи, скажи! — канючит Тэхён, а после меняет тактику, сомнения в голос вплетает: — А оно вообще исполнится? А вдруг нет, а ты уже забудешь, что пожелал?       — Такое не забуду, — качает головой Намджун и добавляет: — А желание исполнится. Обязательно, — и, чтобы убежать от любопытствующих вопросов, одной рукой держась за край полотнища, он поворачивается через плечо и открывает проход.       Омега ныряет внутрь, ему не нужно особое приглашение.       Намджун вертится обратно, таким образом опуская подол.       И уже в чуме, наследив снегом на досках у входа, он помогает снять одежды и сапоги с Тэхёна, а тот подсобляет с его. Бросают на ларь тут же. А потом они босыми ногами топают по досчатому полу. Не желая разлучаться ни на мгновение, перед срединной жердью, которая между входом и очагом, Намджун тянет Тэ на свою сторону. Так они и огибают очаг, в котором огонь почти достаёт своими языками котла, подвешенного на крюке. Крюк же закреплён между двумя вертикальным жердями, галкой стекающиеся к жерди срединной. И оказываются перед стеной, устеленной циновками, где закатываются под шкуры и, переплетаясь всеми конечностями, сладко досыпают оставшееся время. Тэхёну ещё снимать чум, а Намджуну собирать разбредших оленей в стаю. Ягель на этом стойбище закончился, оленям нечего есть. Пора каслать.       Во сне Намджун мастерит колыбельку. Он знает, что это, как и прошлое желание, воплотится в реальности, и в их чуме появится новый человечек. Новое счастье.

      «Прошу, — просил альфа тогда у родительского ещё костра, — пусть моё сердце полюбит его, а его — моё».

             И оно исполнилось, так почему бы и теперешнему не сбыться?       А что же предшествовало тому желанию? Ну слушайте. Началась их история с неприятности…

***

      Порядок нарушен, и он чувствует, как внутри торосы вырастают на месте привычного поля покоя.       Намджун размышляет, отвлекаясь от тревоги, пока бежит галопом по глубокому и рыхлому снегу: «Это ведь только кажется, что пустыня пустынна. Что земля зимой везде смешивается с небом в одну белую кучу малу. Но так же не везде. Неодинакова земля Вэнику. Обширна она, полна низких, безлесных равнин, заросших мхом и лишайником, а там, на горизонте, утыканные хвойными сопки синеют. Летом равнины часто заболачиваются, так что каслание, спасаясь от настойчивых кровососущих, обратно на север, становится занимательным: сначала попробуй переправить на переоборудованных в плоты нартах всех оленей, чум, семью, собрать всё это добро на относительно нерастаявшей почве…»       Но Намджуну нравится. Он бы ни за что не променял свободу и простор каслания на тухлое оседлое житье в стоянке Вэнику, куда уходят совсем старики, не способные более справляться с оленьим стадом, и молодые оборотни с новорождёнными щенками.       Пока же идёт по следу оленьему, ему вдруг в голову приходит забавная мысль: «Если кто-нибудь, обратившись в птицу, посмотрит сверху, то издалека, конечно, увидит только черную точку на белом бескрайнем пространстве».       Но планируя вниз, этот оборотень постепенно различит в чёрной точке оленегонную вэнику. Оборотня крепкого и сухого, выносливого, чья чернопегая шерсть густа, голова клинообразна, уши стоячи, а хвост закинут на спину. Спина оборотня сгибается, задние конечности подбираются к передним и опускаются в глубокий снег. Отталкиваясь от снега задними лапами, оборотень приземляется на передние. Толчок. Альфа перемещается вперёд броском, будто летит по воздуху. И всё повторяется, пока он не видит впереди стойбище.       Чужое.       А вот оленя своего. Весь белый, с чёрным лишь пятном на груди. Пасается, зараза, уже в снегу голова, ягель свой ищет, с чужими-то оленями!       Альфа ступает решительно, подбирается к оленю, обходя чум, перед которым тот стоит, сзади. Олень, видно, почуяв в оборотне своего хозяина, поднимает голову. Ветвистые рога все в снегу. Уже мягко вынуждает оборотень оленя уходить со стойбища…       И вдруг из чума с требовательным:       — Чужак, стой! — выходит омега. Лицо в обрамлении мехового опушка задиристое, в глазах, словно с разных лиц взятых, горит яростный огонь. На правой руке петли кольцами собраны, остальная часть аркана в другой.       «Невероятный…» — зависает вэнику и едва не путается в лапах.       Омега, приняв это за испуг, на свой счёт, даже не требует, а утверждает:       — Оленя не отдам…       Всего один точный бросок. В полёте верёвка не путается, а образует красивую петлю, Намджун аж любуется да так, что гав ловит, когда именно его оленя из всех пасущих ловко заарканили.       «Да как это так…»       — … пока не пообещаешь семью со мной завести, ну! — договаривает омега и тянет верёвку, петля из которой затянулась точно на рогу оленьем.       Понукаемый олень послушно идёт к омеге.       Тогда-то Намджун и садится на хвост да на снег. Оборачивается в человека.       — Ну, омега, ну даешь, — качает головой поражённый альфа.       — Тэхён меня зовут, — веско задирает нос омега.       Храбрится Тэхён, пытаясь не дать себе сдаться на полпути. Нельзя дать убедить самого себя, что он, такой вот омега неудачливый и некрасивый, недостоин такого завидного альфу.       «Это мой долгожданный шанс такого альфу отхватить!» — трясется внутри Тэхён, вспоминая, как впервые с полгода назад увидел альфу, когда омега с родителями гнали стадо дальше на север и повстречался им чум, а у него… Тэхён краснеет щеками. Тогда альфа неудачно обратился в человека и предстал перед омегой голышом. Ну как предстал… Упряжка Тэхёна-то далеко была, альфа скорее всего даже не видел его, а вот любопытный омега разглядел всё.       «Снился ты мне», — признается потом мужу Тэхён, краснея щеками.       А сейчас он выпаливает:       — Запомни имя своего мужа!       — Намджун, — отвечает альфа. — Жди сватов со дня на день.       И лишь тогда Тэ передает ему оленя. И дрожит от счастья, что они, хоть и рукавицами, но соприкоснулись!       Видит Намджун, что Тэхён тот, кто ему нужен. Партнёр, который станет его опорой в этом суровом месте. С которым можно укрыться в чуме в метель, слушать ветра шум и тихо делиться мыслями.       Вернувшись на свое стойбище с оленем к рассвету третьего дня, едва ворочащий языком Намджун рассказывает своим родителям, что намерен завести свой чум с омегой из дальнего стойбища.       — Причудливый омега… — на постели шепчет уже себе под нос Намджун, шкурами укрытый заботливой рукой отца своего, Джина.       После чего альфа задумывается, кому из своих родственников поручить сватать Тэхёна.              — Да что тут думать! Господин Ли — сват хоть куда! — хлопает в ладоши довольно его омега Хосок. И целует он на прощание своего альфу, который собирается добраться до господина Ли на самой быстрой упряжке.

***

                    Дрова словно выпрыгивают из рук Чимина и падают обратно на нарты, когда он слышит отдалённый звон колокольчиков, а после, выпрямившись, видит, как по заносам мчат упряжки.       — Сваты, сваты едут! — с криком бросается он к чуму.       Оттуда, подняв торопливо полотнище, выглядывает Юнги, который едва успел натянуть малицу.       — А вон они, — Чимин указывает Хосоку в нужную сторону.       И вправду едут. По белому, ощетинистому голыми кустарниками снегу бороздят две упряжки, запряженный каждая тройкой статных, с ветвистыми рогами оленей.       — Неужели, Господин Ли? — закрываясь ладонью от солнца, Чимин выглядывается вдаль.       — А та упряжка? — Юнги прикидывает, кто приехал: омега аль альфа.       — А Намджун?! — Тэхён наталкивается на папу впопыхах. Он был в одной рубахе, когда Юнги выбежал на крики Чимина. Тэхён, злясь на себя за медлительность, одевался и волновался.       Чимин обнимает сына за плечи. А потом тянет, заливаясь смехом, обратно в чум.       — Сваты близко, нельзя им видеть тебя.       Тэ упрямится, губы дует, хочет увидеть хоть одним глазком альфу, но в конце концов сдается и позволяет папе увести себя в дом. А там накрывает Чимин его шкурами оленьими, будто и нет Тэхёна тут, у стены.       В чум заходит и Юнги.       Упряжки всё ближе к их чуму. Легко скользят нарты, быстро по холмам и ухабам. На настиле, на оленьих шкурах, с левой стороны каждый сидит, натягивает вожжу, которая тянется к уздечке тоже слева, и шестом подгоняет оленей.       Господин Ли натягивает вожжи, натматывая на ладонь, через палец, и останавливает упряжку. Встаёт и поворачивается ко второй, следующей за ним, упряжке.       — Оставайся в санях, — говорит Джину и берёт свой посох, — а я схожу к Юнги, и, если он ответит, что огонь хорошо горит и возьмёт мой посох, будет у твоего сына муж.       Джин кивает напряженно, от нервов гладит морду оленя, который попадается под руку.       «Вдруг откажут?» — переживает он за счастье сына.       А под сапогами господина Ли тем временем хрустит снег. Открывается и закрывается полотнище входа в чум.       Прямо у порога боком, чтобы видеть и вход, и очаг, сидит на сколоченном из досок табурете отец Тэхёна. Он уже успел снять малицу и остался в одой рубахе домотканной. На коленях альфы покоится посох.       — Застали сына твоего али нет? — осматривается господин Ли деловито, стоя у порога.       Юнги бросает взгляд на очаг, славно там огонь горит.       — Огонь мой хороший, не чует зла от тебя, — говорит Юнги и поворачивается к хлопочущему на стороне, где обустроена кухонька, мужу: — Твои слова какие, Чимин?       — Добрый огонь, — кивает тот.       Суетится обрадованный господин Ли:       — Тогда возьмешь мой посох?       Юнги берёт охотно и вырезает ножом, который до того висел на поясе в ножнах, на гранях надсечки.       А Чимин тем временем готовит чай в котелке, но одновременно и подглядывает на свата хитро и допытывается:       — Далече ли чумы ваши стоят? Далече ли ехать?       — Далеко, долго ехали.       — Здоровы ли вы, здоровы ли олени?       — Здрровы-здоровы, — кивается болванчиком господин Ли и вдруг чихает притворно громко.       Чимин взрывается хохотом и уносит котёл на низкий столик.       Юнги же протягивает господину Ли его посох. Тот забирает, смотрит внимательно: двадцать два оленя, семь шкур песца, один котёл.       Возвращается сват к Джину, обсуждают калым они. Тэхён — красивый омега, рукастый, должен быть калым достойным его. Согласен Джин с этим, достаёт из ножен, которые на поясе, блестящий кинжал и ставит свою надсечку. Сват довольно уходит в чум. На том и решают. Юнги вырезает надсечку с другой стороны, параллельно той, Джина, и ломает посох пополам.       Тут уж Чимин встревает из-за накрытого столика:       — Идите чай пить!       Подзывает Джина господин Ли, выглянув из-за полотнища.       «Значит, — подрывается Джин, — свадьба будет!».       Уж садятся все за столик, Чимин разливает чай из котелка в чаши деревянные, все пробуют, а после Юнги переходит к делу.       — Когда свадьбу сыграем?       Договариваются через три месяца, после Нового года.       Небо уж синеет, когда выходят все из чума. Джин идет к саням, передаёт смущенному Тэхёну самого крепкого оленя из своей упряжки.       — Дорогой Тэхён, это мой тебе подарок, как родственнику будущему.       Разливается звон колокольчика на шее оленя, которого за уздечку держит Тэхён. Сердце у него стучит быстро-быстро. Пальцы подрагивают. Пока родители прощаются со сватами, он гладит оленя. С нетерпением ждёт свадьбы.       И не знает, что на Новый год Намджун желает то, что уже частично исполнилось.       Идёт полным ходом подготовка к свадьбе.       Джин и Намджун ездят за жердями, Хосок мастерит половину ньюков на чум, вторую — сторона Тэхёна. Намджун по сто раз на день проверяет упряжь на свадебной упряжке, чтобы не лопнула ни одна уздечка. Дурной это знак. К несчастью.       У Тэхёна готовятся нарты, вещи и бытовые предметы.       А там уж свадьба наступает. Солнце бьет в глаза напоследок, укатываясь ща горизонт. А все, кто каслает рядом, съезжаются на тройках к чуму Тэхёна. Сами в нарядных малицах, по подолу которых вышиты разныех цветов рогов узор. Сами веселые, желают они всем встречным счастья.       Увидев, что едут свадебные упряжки, в которых сидят Хосок и Джин, а также господин Ли, выезжает навстречу им Юнги. Поровнявшись, они все останавливаются. Сват поднимает знамя чёрное, хорошо заметное на снегу. Чтобы все видели, что свадьба, великая радость, у вэнику.       Все вместе, одной семьёй, едут обратно к чуму. Красиво, легко едят упряжки. На стойбище останавливается только упряжка стороны Тэхёна, а сторона Намджуна, наоборот, кружит вокруг стойбища. И ловят их упряжки азартно Юнги, Чимин и Хосок, чтобы, значит, выкуп засчитался. Улетает в снег Джин, когда Юнги хватает веревку передового из его рук. Хвалит упряжку быструю и Джина Юнги.       Идет к чуму взбудораженная толпа.       — Где наш зять? — оглядывается Юнги подозрительно.       — Здесь, здесь, — махает руками господин Ли на ходу. — И подарки есть, и подарить сумеет, он альфа упорный.       — Только я ему подаваться не буду! — шутя угрожает целой рукавицей Чимин и ныряет в чум, чтобы крепко-крепко держать полог, а Чонгук и другие омеги из родственников Тэхёна закрывают проход собой. Тэхён в наряженной рубахе, налобнике, плетенном из красного сукна и бусин, стоит рядом с папой и страшно волнуется.       А тут залихвацки звенят колокольчики, на быстрой тройке оленей подлетает, собственно, Намджун в шерстяной рубахе. Налегке. Через плечо у него отрез красной ткани перекинут.       — Давай, сына! — кричат вместе Джин и Хосок в сторонке. Вырываются облачка пара.       Выпрыгивает Намджун и, на бегу срывая его, прорывается через омег-родственников ко входу, просовывает отрез.       — Вход выкуплен! — кричит озорно Чимин и даёт поднять полотнище.       — Ай молодца, — довольно хлопает по холодному плечу альфы с краснющими, морозом покусанными, щеками. — Ну здравствуй, здравствуй, не стой на пороге, входи, а то Тэхён уже заждался!       — Здравствуйте, — кланяется родителю омеги Намджун и достаёт отрезы ткани из-за пазухи, — это вам.       Дарит сперва Чимину, после — остальным омегам.       Заходят и альфы. Тэхён встречает отца. Встаёт плечом к плечу.       — Вот твой омега, Намджун, —представляет сына Юнги.       После чего все садятся за длинный стол у одной стены. Попробовав нарезанного стружкой замороженного мяса оленины, Юнги даёт наставления Намджуну:       — Люби моего сына, заботься, и пусть будет ввашем чуме всегда вдоволь и счастья, и любви, и еды.       Намджун уважительно кивает да говорит торжественно почти что:       — Я обещаю, что буду любить твоего сына, — и поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони омеги. Намджун боится, что если поднимет взгляд на Тэхёна, глаза оторвать не сможет от его красоты.              Сидящий рядом Тэхён тихо млеет, пока все, кроме него и Намджуна, поднимают чарки со свежей оленьей кровью.       — Теперь все радости пополам делите, — и только тогда Намджун и Тэхён переплетают руки и пьют из чужой чарки.       После Чимин приносит блюдо с вареными сердем и языком. Ставит перед новобрачными. Намджун надрезает кусочек своим кинжалом, кормит Тэхёна и сам же откусывает.       — Вы теперь одна семья, сердце одно на двоих, — произносит Юнги.       Теперь черёд Чимина наставления Намджуну давать:       — Хорошего тебе телёночка, по чужим стойбищам чтоб не бегал.       Тэхён тут посмеивается.       — Счастья вам и вечной любви! — раздаются пожелания за столом.       — Береги чум и альфу береги! — говорит Хосок в свою очередь.       — Живите долго и счастливо!       — И пусть сердце твоё не тревожится, — Джин же утешает Чимина, который, расчувствовавшись, вытирает слезы украдкой. — Мой Намджун — настоящий альфа!       Затягивают песню в чуме. Голоса вразнобой звучат вначале, а после вплетаются ловко в одну песню. Протяжную, чувственную, от которой по коже бегут мурашки.       Замолкают.       — Пора нам домой ехать, — встаёт Намджун. Тэхён с готовностью поднимается.       — Пора, — переглядываются друг с другом Чимин и Юнги, и светлую грусть они делят пополам.       Чимин выходит первым, чтобы держать полотнище, пропуская гостей дорогих.       Молодожены идут, чьи руки обмотаны-объединены тем самым красным сукном. Садятся в нарты, в которые уже нагружены вещи.       — Живи хорошо, сынок, — прощается с Тэхёном Чимин, обнимая сына.       — Намджун, теперь мы одна семья, родные друг к другу, так что приезжайте к нам, — переходит к альфе Чимин и тоже обнимает как родного сына.       Намджун улыбается тепло, а когда Чимин отходит, нарты отезжают.       — И нас не забывайте! — неожиданно кричит вслед Юнги, а потом плачет в плечо мужу. Чимин притуляет голову.       Помахав на прощанье, Тэхён оборачивается к Намджуну. И гладит мех на его малице.

      

***

      Новый год они встречают всей семьёй у Намджуна и Тэхёна.       Приезжают и Чимин с Юнги, и Хосок с Джином, захватив господина Ли. Вместе они разводят праздничный огонь на открытом воздухе, проводят обряды очищения огнем, когда надо зачерпнуть ладонями дым и умыться им. Устраивают танцы и песнопения, желают друг другу добра и радости.       Лишь к ночи остывшие угли ворошат, и через них по очереди прыгают обратившиеся в вэнику. Очищаются. Оставляют всё плохое в прошлом, в новый же год входят чистыми душой.       Когда все на рассвете уезжают праздновать по своим чумам, угли убирают и зажигают новый костёр.       Оставшиеся одни, они плечом к плечу молчаливо созерцают огонь.       Ну, почти все созерцают.       Тэ, почувствовав, что его рассматривают, поворачивается и выгибает бровь, мол, что?       — Любусь, какой ты у меня чудесный.       Оказывается, за его сдержанностью скрывается страстная натура. И когда он принял свои чувства, прорывает плотину.       — Враль, — буркает Тэ из своей скорлупы неуверенности.       Он не видит своих достоинств, принижает свою красоту и многое другое, что становится неважным, когда Намджун берёт за лицо Тэхёна и прижимается носом к его холодной щеке сильно-сильно. Вдыхает морозный воздух и особенный запах Тэхёна. Ведь, чем больше ты любишь человека, тем сильнее делаешь это.       «Люблюлюблюлюблю».       … Это ведь только кажется, что пустыня пустынна. Что земля зимой везде смешивается с небом в одну белую кучу малу. А выйдет Ново солнце, разнеженное розоватое зарево разлив, и преображается пустыня. И вот уже видно: над разрытыми сугробами чернеют и торчат ощипанные стебли ягеля, а среди них чум стоит. На нюках, которые зимой в два слоя кладут: один шерстью вниз, поверх него другой шерстью наружу. И вот на наружном полотнище снег кое-где серебрится. Это всего лишь остатки снега, потому как на стенках чума он не задерживается, скатывается и кучу, окружившую чум, внизу пополняет. Утепляет чум.       А в чуме сопят, обнявшись, Тэхён и Намджун. Они не видят, как скользят по белым ньюкам несмелые ещё, розовые лучи Ново Солнца, которое знаменует момент начала годового цикла для всего Севера.