Отец моего друга

Звонок разрезал воздух гостиной, резкий и требовательный. Дмитрий, увлеченно щелкавший геймпадом, недовольно поморщился. — Алло? Мам, привет... Что опять? — он послушно замолчал, слушая трубку, и его лицо выразило крайнее раздражение. — Опять эти таблетки? Да ладно тебе, они же у тебя на видном месте. Не может быть... Ну, ладно, черт с тобой. Съезжу, конечно. Нет, я не буду спорить. Уже еду. Он повесил телефон с таким видом, словно только что согласился на самую унизительную на свете миссию. — Блин, — в сердцах бросил он Алексею, швыряя геймпад на диван. — Мама опять свои лекарства потеряла. Говорит, без них уснуть не может. Придется съездить, отнести ей запасной набор. — Она далеко живет? — спросил Алексей, пытаясь скрыть разочарование. — Да на тот конец города. Минут сорок туда, сорок обратно. Пропал мой вечер, — вздохнул Дмитрий, потягиваясь и вставая. — Лёш, ты тут не пропадешь? Миш, ты не против, если я его одного оставлю? Михаил, который до этого молча наблюдал за сценой, легко улыбнулся. — Конечно, сын. Мы как-нибудь развлечемся. Не пропадет твой друг. Дмитрий кивнул, быстро натянул кроссовки и крикнул на ходу: — Я быстро! Включите что-нибудь крутое! — Дверь за ним хлопнула, и в доме повисла оглушительная, звенящая тишина. Алексей сидел на краешке дивана, чувствуя себя наэлектризованным. Каждый мускул его тела был напряжен от осознания того, что он остался один на один с Михаилом. Воздух в гостиной, обычно такой привычный, теперь казался густым и тяжелым, насыщенным немым вопросом. Он не мог оторвать глаз от отца друга. Михаил сидел в кресле, отбросив журнал, и просто смотрел на него. Этот взгляд был не просто оценивающим, он был хищным, изучающим каждую черту лица, каждый вздох груди, каждый нервный жест Алексея. Когда Дмитрий уехал, тишина обрушилась как удушающий покров. Алексей слышал, как гулко стучит его собственное сердце. Внезапно Михаил медленно встал. Он был высоким, его фигура закрывала свет от торшера, и тень упала на мальчика, приковав его к месту. Мужчина подошел к барному столику, налил в стакан чего-то золотистого и выпил залпом, не отрывая от Алексея взгляда. — Ты знаешь, Лёша, — произнес он голосом, низким и хриплым, как будто он шелестел гравием, — когда ты живешь один после долгой совместной жизни, ты начинаешь замечать вещи. Которые раньше не видел. Он подошел еще ближе, теперь почти вплотную к дивану. Алексей чувствовал тепло, исходящее от его тела, и сильный запах дорогого одеколона, смешанный с чем-то мускусным, исключительно мужским. — Я вижу, как ты на меня смотришь, — продолжил Михаил, и его слова были как удар. — Не только сегодня. Всегда. Твой взгляд... он голодный. Так же, как и мой. Алексей хотел что-то сказать, что-то отрицать, но его горло перехватило от страха и предвкушения. Михаил не стал ждать ответа. Он наклонился, его лицо было всего в нескольких сантиметрах, и Алексей увидел, как расширились его зрачки, превратившись в черные бездны. — Скажи мне, — прошептал Михаил, и его горячее дыхание обожгло щеку мальчика, — ты вообще хоть раз кого-то целовал? Касался девушки? Алексей судорожно мотал головой, чувствуя, как лицо горит от унижения и возбуждения. — Ты еще девственник, Лёша? — голос Михаила стал еще ниже, почти нечеловеческим. — Да? И в этот момент что-то щелкнуло. Годы одиночества, подавленного желания, вид этого свежего, молодого тела, которое так отчаянно его хотело, — все это взорвалось в нем. Он не спрашивал больше. Он действовал. Рука Михаила, сильная и хваткая, впилась в плечо Алексея и буквально оторвала его от дивана. Другая рука с силой рванула его футболку, ткань с треском разошлась по шву. Алексей пискнул от неожиданности и страха. Это была не игра, это была настоящая, безжалостная сила. Михаил развернул его, как тряпичную куклу, и срывал с него джинсы, пуговки отлетели в стороны. Через мгновение Алексей стоял совершенно голый, дрожащий, посреди гостиной. Его смущение и страх были так сильны, что он готов был провалиться сквозь землю. Михаил отступил на шаг, срывая с себя собственную одежду. Его тело было мощным, покрытым темными волосами на груди и животе, сужающимися к ногам. Но взгляд Алексея приковал к себе его член. Он был не просто большим, он был гигантским. Тяжелым, толстым, с набухшими венами, он казался неестественным, устрашающим оружием. От одного его вида у Алексея перехватило дыхание, и инстинкт самосохранения закричал в нем, чтобы он бежал. Но было поздно. Михаил схватил его за волосы, наклонив голову назад, и грубо поцеловал. Это был не поцелуй, а укус. Его язык вторгался в рот Алексея, обладая им, подавляя его волю. Затем он оттолкнул мальчика к дивану. — На колени, — приказал он, и в его голосе не было ни капли просьбы. Алексей, покорный и напуганный до смерти, повиновался. Он встал на колени на мягких подушках, уперевшись руками в спинку дивана. Он чувствовал позор, но этот позор смешивался с диким, первобытным возбуждением. Он чувствовал, как Михаил становится за его спиной, как его тяжелые руки сжимают его бедра, оставляя красные отпечатки. Никакой подготовки. Никакой ласки. Михаил был слишком голоден для этого. Алексей услышал звук плевка и почувствовал, как влажная, горячая головка гигантского члена упирается ему в самое плотное, запретное место. — Нет... прошу вас... — вырвался у него сдавленный шепот. Но это был лишь крик в пустоту. С одним яростным, безжалостным толчком Михаил вошел в него. Мир Алексея взорвался белой, раскаленной болью. Это было не просто неприятно, это было чудовищно. Он почувствовал, как его плоть рвется, как внутрь его вонзается раскаленный докрасна прут. Он закричал — громкий, отчаянный крик боли и ужаса. Это было насилие, чистое и жестокое. — Заткнись! — рявкнул Михаил, и его рука с силой опустилась на его ягодицу, оставляя огненный отпечаток. — Прими меня, сука! Он начал двигаться. Каждый толчок был молотом, вгоняющим боль все глубже и глубже. Алексей плакал, слезы текли по его щекам, он глотал их, давясь. Он умолял, бормотал что-то несвязное, но Михаил его не слышал. Мужчина был во власти инстинкта, он трахал его с агрессией и доминированием затравленного зверя, который наконец добрался до добычи. Он вгрызался в его плечи, оставляя синяки от зубов, его руки сжимали бедра так сильно, что казалось, вот-вот кости сломаются. Он уничтожал его, используя его тело как простой инструмент для своего долгожданного, бурного освобождения. И вот, когда боль достигла своего пика, когда Алексей уже не мог сдерживать крики, что-то в его сознании перегорело. Агония начала трансформироваться. Каждое жестокое проникновение, каждый удар, который сотрясал все его тело, начали вызывать странный, извращенный отклик. Он чувствовал, как его собственный член, до этого вялый от страха, начинает набухать, наполняясь нечеловеческой силой. Боль стала сладкой, она стала языком, на котором его тело говорило с этим мужчиной. Он принадлежал ему. Его тело насиловали, разрушали, унижали, и в этом полном подчинении он находил ошеломляющее, головокружительное наслаждение. Он перестал плакать. Он начал стонать. Глубокие, низкие стоны, которые были уже не мольбой о пощаде, а гимном его собственному падению. Он начал двигаться навстречу Михаилу, выгибая спину, принимая его удары, проваливаясь все глубже в эту бездну боли и удовольствия. Он чувствовал, как внутри него нарастает титаническая волна, пульсирующая, жаркая, и эта волна готовилась смыть его последний берег разума. Когда Михаил с диким, победным рыком излился в него, Алексей тоже кончил, извергаясь на бархат дивана под безудержными судорогами. Он рухнул на подушки, сломленный, истерзанный, но наполненный невероятным, всепоглощающим знанием. Михаил тяжело дышал у него за спиной, потом медленно, с противным чавкающим звуком, вышел из него. Алексей почувствовал жгучую пустоту и струи тепла, текущие по его внутренним бедрам. Он лежал неподвижно, глядя в переплетенные нити ковра. Боль отступила, оставив после себя лишь приятную ноющую память. Он слышал, как Михаил одевается, но не поворачивался. Наконец, мужчина подошел и накрыл его одеялом. — Дим скоро вернется, — сказал он ровным голосом, как будто ничего не произошло. — Иди умойся. Алексей кивнул. Когда он встал, его ноги подкашивались. В зеркале в ванной он увидел себя — заплаканные глаза, опухшие губы, но в глазах плескалось что-то новое — смесь страха, восторга и обретенного знания. Он больше не был невинным мальчиком. Он был принадлежавшим Михаилу. И ему это понравилось. Он улыбнулся своему отражению. Это было начало чего-то нового, страшного и захватывающего.