Shadows of Silverlake.

Гринделла сидела у окна, наблюдая, как первые капли дождя чертят замысловатые дорожки на холодном стекле. В такие моменты, когда мир за окном размывался в серой дымке, память сама подсовывала ей образы из прошлого, тёплые, немного размытые, как старые фотографии. Тогда ковен ещё не был полем битвы, где каждый шаг мог стать последним, а дружба казалась чем-то естественным, как дыхание, как утренний чай, который пьёшь с одним и тем же человеком годами. Её мысли, тягучие и печальные, вернулись к тому дню, когда в Сильверлейке появилась Литерия. Это было тяжёлое, но одновременно теплое время. Гринделла только вступила в шабаш, после выпуска из Академии, и это давило сильнее, чем она ожидала. Литерия приехала в город незаметно, словно тень, которую никто не звал и которую никто не ждал. Несколько месяцев она жила затворницей, не выходя на связь, не стремясь вливаться в магическое сообщество. Литерия хотела тишины. Не той пугающей тишины пустого дома, а той, что позволяет слышать себя. Но её муж, маг, видевший, какая мощная сила дремлет в его жене, мягко настоял на том, чтобы она не зарывала свой дар в землю, как старый, ненужный клад. Спустя пол года после переезда Литерия всё же переступила порог зала собраний, неохотно, словно шла на казнь. Гринделла сразу выделила её из разношёрстной толпы ведьм. В этой девушке чувствовалась редкая стать и какая-то древняя, почти осязаемая «чистая» магия, которая не кричала о себе, но заставляла воздух вокруг неё вибрировать. Гринделла, изголодавшаяся по искренности среди бесконечных политических игр и подковёрных интриг шабаша, сделала первый шаг. Каково же было её удивление, когда Литерия подняла на неё свои голубые глаза без привычной опаски, а с тихим узнаванием, словно встречала давно потерянную сестру. В ту же секунду, пронзённые этим взглядом, они обе поняли: они родственные души, потерянные в суете лет. Какое-то старое знакомство, дремавшее в глубинах памяти, вспыхнуло с новой силой, согревая теплее любого огня. С того дня их жизнь изменилась навсегда. Они стали неразлучны. Каждый вечер то в строгом, немного чопорном доме Гринделлы, то в винтажном особняке Литерии, где пахло старыми книгами и воском, они пили чай, смеялись до слёз над нелепыми слухами пригорода и часами обсуждали тонкости заклинаний, которые никто кроме них не понимал. Литерия стала тем самым безопасным портом, где Гринделла могла позволить себе снять тяжёлую маску лидера. Там, за чашкой бергамота, она была не «главной ведьмой», а просто Деллой уставшей, сомневающейся, живой. Чуть позже в их круг вошла Мисти. Она была совсем другой, закрытой, колючей, словно натянутая до предела струна, готовая лопнуть от любого неосторожного прикосновения. У Мисти никогда не было настоящих друзей, и она, казалось, даже не знала, как их заводить. Дар общения с духами делал её странной в глазах других ведьм, непонятной, почти пугающей. Мисти и Литерия были почти соседками, жили через два дома, и часто, совершенно случайно, шли по одному пути в центр пригорода. Несколько недель они шагали рядом в полном молчании, нарушаемом лишь шорохом листвы под ногами. Пока в один из промозглых, дождливых дней Литерия не протянула ей свой зонт, простой, чёрный, ничем не примечательный. Но это маленькое, почти ничего не значащее движение обрушило ледяную стену, за которой Мисти пряталась от всего мира. Тот короткий разговор под шум дождя, когда слова были не нужны, а капли воды барабанили по натянутой ткани, разрушил её одиночество. Она робко потянулась к ним, словно замёрзший зверёк, нашедший тепло, и вскоре их дуэт превратился в трио. Мисти привнесла в их дружбу свою тихую, почти фанатичную преданность, а Литерия и Гринделла окружили её тем теплом, которого ей так отчаянно не хватало. Гринделла вздохнула, прогоняя наваждение, и вернулась в холодную реальность. За окном уже стемнело, и дождь усилился, барабаня по подоконнику. Вспоминать это было так тепло и немного больно как касаться старой, дорогой сердцу раны, которая уже зажила, но иногда ещё ноет к непогоде. Она счастлива, что эти две подруги всегда будут рядом. Что бы ни случилось. Ведьма собрала всю свою волю в кулак, отбросила в сторону уютные, но теперь неуместные воспоминания и решила снова отправиться в лес туда, где её тело пронзал ледяной ужас. Туда, где она так боялась оказаться. На крыльце, среди размытых теней и моросящего дождя, её встретила Диззи. Сначала Диззи стояла неподвижно под старым, разлапистым дубом, и в серых сумерках казалось, что это сама тьма обрела форму, прислонившись к стволу. Но потом она шагнула вперёд, туда, где её фигуру коснулся бледный свет уличного фонаря, и яркая, неестественно широкая улыбка, как маяк, осветила её лицо. — Гринделла, — её голос был мягким, почти вкрадчивым, — ты куда это собралась в такую рань? Дождь, слякоть, по городу маньяк бродит… А ты идёшь в самое пекло. — В лес, — коротко бросила Гринделла, остановившись перед подругой. Она не хотела объяснений. Она не хотела, чтобы её отговаривали. — Можно мне с тобой? — тут же спросила Диззи, и её глаза загорелись тем странным, нечитаемым огнём. — Прости, Диззи, — Гринделла покачала головой, и её голос стал твёрже, чем она сама ожидала. — Я не смогу тебя защитить, если понадобится. Туда нельзя идти вдвоём. Слишком… небезопасно. — А мне и не нужна твоя защита, — мгновенно переменилась в лице Диззи. Улыбка сползла, обнажив что-то жёсткое, почти враждебное. Она резко схватила подругу за руку, пальцы впились в предплечье. — Может, в жопу этот лес? А? Пошли к Литерии, она заварила свой фирменный чай. С бергамотом, как ты любишь. Посидим, поговорим… Грин, ну не ходи ты туда. Чует моё сердце, не надо. Гринделлу передёрнуло, не от холода. Диззи никогда не была грубой. Даже в минуты гнева она предпочитала ядовитые шутки или холодное молчание. Это настойчивое, почти агрессивное приглашение прозвучало скорее как приказ, грань между беспокойством и желанием удержать, остановить любой ценой. — Нет, Диззи. Сама пей свой чай, — Гринделла резко вырвала руку, на коже остались красные следы от пальцев подруги — и, не оборачиваясь, уверенно, насколько позволяли дрожащие колени, направилась к чёрной, разверстой пасти леса. Она чувствовала на своей спине этот холодный, тяжёлый взгляд Диззи, который гипнотизировал, давил, пока деревья не сомкнулись за её спиной и она не скрылась в их влажной, пахнущей мхом темноте. --- Лес изменился. Гринделла знала его как свои пять пальцев, где тропинка, где корень, где черничник, но сейчас он казался чужим, враждебным. Чем дальше она уходила от жилых кварталов, тем тише становилось вокруг, и эта тишина была неправильной. Не той уютной тишиной осеннего леса, когда слышно, как падают листья. Нет. Это была липкая, ватная глушь, где звук твоих собственных шагов гас, едва коснувшись земли. Воздух стал густым, тяжёлым, словно перед грозой, но не пахло свежестью, пахло прелой листвой, гнилью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Вскоре Гринделла вновь оказалась на той самой поляне, где они нашли второй труп. Зрелище было гнетущим, почти непереносимым для психики: обгоревшие, скрюченные деревья тянули к серому небу костлявые, белые от пепла ветви, похожие на пальцы утопленников. Земля, покрытая коркой спекшейся грязи, казалась выжженной самой преисподней, и даже спустя дни здесь не пробивалась ни одна травинка. Мёртвая аура этого места давила на плечи невидимым грузом, заставляя каждый вдох даваться с трудом, словно лёгкие наполнялись не воздухом, а вязкой, холодной патокой. Хотелось бежать отсюда, но Гринделла заставила себя идти дальше, перешагивая через поваленные стволы и уворачиваясь от низких, цепких веток, которые норовили хлестнуть по лицу. Перебравшись через широкую полосу вязкой, чавкающей под ногами грязи, она наконец вышла к чёрному озеру. Оно лежало перед ней, как огромный, бездонный глаз, обращённый к небу. Вода была неподвижной. Ни ряби, ни всплеска рыбы стоп-кадр, застывшая картинка, где даже время перестало течь. Гринделла замерла на краю илистого берега, вглядываясь в тёмную гладь. В магических кругах ходила легенда, что вода, особенно старая, помнит всё. Она впитывает в себя боль, страх, крики умирающих и хранит их вечно, как библиотекарь хранит редкие фолианты. Она надеялась поймать хотя бы обрывок видения, увидеть за пеленой черноты тот роковой миг. Но озеро не отвечало. Оно, словно насмехаясь, показывало ей лишь её собственное бледное, испуганное отражение. И тогда она поняла: вода не отдаёт память просто так. Её нужно просить. Её нужно в себя впустить. — Тебе нужно больше, чем просто взгляд, — прошептала она, и её голос прозвучал глухо, неестественно громко в этой ватной тишине. Решение пришло мгновенно, продиктованное не столько смелостью, сколько холодным, липким отчаянием, которое было сильнее страха. Гринделла сбросила тяжёлый, намокший плащ на землю и, не давая себе времени на раздумья, где быстрее и проще замерзнуть в ледяной воде или быть разорванной неизвестным монстром, шагнула в озёрную муть. Вода обжигала кожу, словно жидкий лёд. Тысячи игл вонзились в тело, вытягивая тепло из самых костей. Ведьма глубоко, судорожно вздохнула и нырнула в непроглядную темень. Под водой мир преобразился, став похожим на бред умирающего. Сквозь толщу мутной, маслянистой взвеси, где кружились мириады песчинок, начали проступать образы ужасающие, неподвластные разуму. Сначала виднелись лишь смутные тени. Затем тьма сгустилась и расцвела картинами: тела, безжизненные, бледные, местами разложившиеся, медленно опускались в глубину, кружась в своём последнем, кошмарном танце. Их было много. Очень много. Они падали со всех сторон, заслоняя собой свет, которого и так почти не было. Гринделла почувствовала, как острая, животная паника сжимает горло. Она хотела закричать, но изо рта вырвался лишь жалкий пузырёк воздуха. А потом она увидела его, наверху, у самой кромки света, разрывающего водную гладь, виднелся чей-то силуэт. Не размытый, не смутный, чёткий, уверенный. Мужчина. Высокий, широкоплечий, он даже не наклонялся просто стоял, и очередная ноша, очередное безжизненное тело, покорно летело вниз, пополняя это страшное кладбище. Движения его были механическими, лишёнными всякой жалости. Он не разбирал, кто перед ним старик или ребёнок, мужчина или женщина. Он просто избавлялся от мусора. Методично, спокойно, с какой-то пугающей простой. Гринделла почувствовала, как лёгкие начинают гореть огнём, требуя воздуха. Жизненный инстинкт забился где-то в глубине сознания: наверх, к свету, прочь от этого бесконечного падения тел. Она рванулась к поверхности, но в тот же миг что-то холодное, скользкое и невероятно сильное обвило её лодыжки. Сотни костлявых пальцев, рук, щупалец, сотканных из тины и скорби, вцепились в неё мёртвой хваткой, не давая сделать ни движения. Её потянуло вниз, в самую бездну, к дну, усеянному костями, как драгоценностями. Тьма перед глазами сгустилась, превращаясь в непроглядную черноту. Из горла вырвался последний, отчаянный пузырёк воздуха, и лёгкие сжались в агонии. «Нет!» — яростный крик воли пронзил сознание, не найдя выхода в звуке. Я не умру здесь. Не сегодня. Собрав остатки магии, которая в этой ледяной пустоте почти не слушалась, и физических сил, которые таяли с каждой секундой, Гринделла рванулась всем телом вверх. Она билась, как рыба в сетях, как птица в клетке, пока не почувствовала, как невидимые пальцы, не выдержав её отчаяния, скользят, срываются, отпускают её на свободу. Она буквально выстрелила к поверхности, разорвав водную гладь, как пуля, и жадно, с хрипом, втянула в лёгкие холодный, промозглый, живительный воздух. Выбравшись на берег, ведьма долго лежала на мокром песке, судорожно содрогаясь от холода и крупной дрожи. Платье прилипло к телу, волосы рассыпались по лицу грязными сосульками. Озеро снова стало спокойным, зеркальным, будто ничего и не было. Но теперь Гринделла знала. Убийца мужчина. Не демон, не дух, не призрак. Живой человек с холодными глазами и механическими движениями. И он всё ещё где-то здесь. --- В то время как Гринделла сражалась со своей собственной смертью в ледяной воде, ресторан «Золото» был наполнен звоном дорогого фарфора и приглушённым гулом голосов, за которыми не было ни радости, ни души. Эвелин сидела за массивным дубовым столом, уставленным хрусталём и серебром, и чувствовала себя заложницей светского этикета. Это был деловой обед: её родители обсуждали проблемы городской инфраструктуры с владельцем ресторана и его женой родителями Мэрисы, ведьмой из другого круга, той самой, что презирала Гринделлу лютой, непримиримой ненавистью. Пока взрослые скучными, вязкими голосами спорили о налогах и безопасности на улицах Сильверлейка, мысли Эвелин были далеко там, где лес, где озеро, где Оливер. Она думала о его тёплых, надёжных руках, о том спокойствии, которое ощущала рядом с ним, и о том обещании, которое он ей дал, даже не произнося вслух. В глубине души она мечтала лишь об одном: бросить всё к чёртовой матери, собрать вещи в чемодан и сбежать вместе с ним туда, где нет убийств, проклятых озёр, где древние обеты не тянут за ноги, пытаясь утянуть на дно. Но, глядя на пустой, наигранный зал, на лица родителей уставшие, напряжённые, она понимала: сейчас не время. Она не могла оставить Гринделлу, когда ту разрывало отчаяние, а шабаш трещал по швам, как прогнившее судно. Верность была её якорем… и её проклятием. — Ты совсем ничего не ешь, Эвелин, — раздался рядом приторно-сладкий, как искусственный мёд, голос. Мэриса подошла к ней, изящно покачивая бокалом с соком прозрачным, рубиновым, почти как кровь. Из-за деловых связей их семей им приходилось изображать вежливое общение, хотя обе знали, что это лишь тонкий, хрупкий слой льда над бездной вековой ненависти. Эвелин даже не повернула головы. — Думаю о делах, Мэриса. Не всем же тратить жизнь на выбор цвета салфеток, знаешь ли. Мэриса фыркнула, но не обиделась слишком привыкла к такому тону. Она бесцеремонно присела на краешек соседнего стула, обдав Эвелин запахом дорогих, приторных духов. — Я слышала, в твоём шабаше дела идут… ну, скажем так, прискорбно. Гринделла совсем сдала, верно? Столько пафоса, столько громких речей, а убийцу найти не может. Странно, да? — Мэриса наклонилась ближе, понизив голос до доверительного шёпота. — Зря ты осталась с ней, Эвелин. На твоём месте я бы давно перешла к Рудии. Она — настоящий лидер, она знает, как управлять силой, а не просто страдать и разводить сырость со своей вечной «сестринской любовью». С ней ты бы уже давно была на вершине, а не прозябала в тени этой угасающей звезды. Эвелин медленно отложила приборы серебряная вилка звякнула о край фарфоровой тарелки, и этот звук эхом разнёсся по залу. Она повернулась к Мэрисе и посмотрела ей прямо в глаза спокойно, без тени агрессии, но с такой тяжестью во взгляде, что та невольно поёжилась. — Знаешь, Мэриса, — произнесла Эвелин, и голос её звучал ровно, как лезвие ножа, — разница между Гринделлой и твоей Рудией в том, что Гринделла несёт ответственность за каждого из нас. Она встаёт на пути беды, даже когда ей больно, даже когда ей страшно, даже когда она сама не знает, куда идти. А Рудия просто коллекционирует последователей. И если ты считаешь, что лидерство — это умение громче всех кричать о своей власти, то ты такая же пустая, как и твои дурацкие советы. Взрослые за столом притихли, переводя взгляд с одной девушки на другую. Родители Мэрисы смущённо уткнулись в тарелки. Мать Эвелин, напротив, смотрела на дочь с гордостью, но ничего не сказала. — Гринделла выстоит, — Эвелин повысила голос, и в нём зазвенел металл, — потому что у неё есть мы. Есть те, кто не предаст, когда станет трудно. А у Рудии есть только те, кого она ещё не успела использовать. И когда они станут ей не нужны, она выбросит их, как старые перчатки. Или ты думаешь, что ты особенная? Мэриса открыла рот, чтобы что-то возразить, но так и замерла, набирая воздух в лёгкие. Её лицо пошло красными пятнами от возмущения. Но сказать было нечего. Зал затих так тихо, что стало слышно, как на улице шуршит дождь. Эвелин победно выпрямила спину, чувствуя в груди жар праведного гнева. Она знала, что этот разговор ещё аукнется ей, Рудия не прощает оскорблений в свой адрес, а Мэриса наверняка уже набирает сообщение с жалобой, но защитить Гринделлу было для неё вопросом чести. Безоговорочным, как сама жизнь. --- Ведьма вернулась в дом Литерии. Обессиленная, продрогшая до самых костей, она переступила порог, и тёплый, пахнущий травами воздух ударил в лицо, заставив её почти физически ощутить контраст между жизнью и смертью, которая так и липла к ней там, у озера. На крыльце её уже ждали. — Грин! Матерь леса, да ты вся мокрая! — Литерия вскочила первой, едва не опрокинув заварной чайник, который стоял на перилах. Мисти замерла с чашкой в руках, не донеся её до губ. Её глаза округлились, и она так и осталась сидеть с открытым ртом, всем своим видом выражая немой вопрос: «Что стряслось?» Через тридцать минут горячего душа, когда вода, пар, мыло отмывали не только грязь, но и остатки ледяного ужаса — Гринделлу уже устроили на мягком, продавленном диване. Литерия, ворча что-то о том, «как можно быть такой безбашенной дурой, чтобы лезть в это проклятое озеро», укутала её в толстый шерстяной плед. Ткань кололась, но это было приятно — живое, настоящее, человеческое. В руки ведьме вложили большую, с трещинкой на боку, кружку. Горячий лимонный чай обжигал пальцы, а пар приятно щекотал лицо. Литерия, не спрашивая разрешения, встала за спиной подруги и начала нежно, заботливо расчёсывать её спутанные, влажные волосы цвета светлого дерева. Движения были плавными, успокаивающими как в детстве, когда мама укладывала спать. — Ты хоть понимаешь, что сейчас не лето? — проворчала Мисти, присаживаясь на край дивана и буравя Гринделлу пытливым взглядом. — Дождь, холод, ветер. Ты могла заболеть. Ты могла утонуть. Ты могла… — Я знаю, — тихо перебила её Гринделла, делая долгий глоток. Чай обжёг горло, но это было приятно. — Где тебя носило? — не унималась Мисти. — Диззи сказала, что ты ушла в сторону поляны, но ты выглядишь так, будто сражалась с водяным и проиграла ему вчистую. Гринделла сделала ещё глоток, собираясь с мыслями. Тепло лимона и трав медленно разливалось по груди, оттаивая закоченевшие мышцы. — Я была у чёрного озера, — тихо произнесла она. — Я нырнула. Рука Литерии с расческой замерла на полпути. Мисти подалась вперёд, едва не коснувшись коленей подруги. — Ты… что? — прошептала Мисти. — Зачем, Грин? Ради чего? Гринделла заговорила, и её голос, поначалу хриплый и слабый, постепенно креп, наливался сталью рассказ о том, что он увидел, требовал этой стали. Она рассказала всё: про ледяную воду, которая не давала видений, пока она не погрузилась в неё целиком, до самого дна; про тьму, что сгущалась вокруг рук и ног, про падающие тела и тот безликий, холодный силуэт. — Это не просто вода, — Гринделла крепче сжала кружку — хрупкий фарфор чуть не треснул. — Там кладбище. На дне. Я видела их. Тела десятками падали вниз. Одно за другим. Их было так много, что они заслоняли собой свет. И был он. Мужчина. Высокий. Он просто стоял на берегу и сбрасывал их, будто мешки с мусором. Он не смотрел на них. Он не смотрел вниз. Он просто… делал свою работу. Литерия и Мисти молчали. Тишина в комнате стала тяжёлой, почти осязаемой. — Если бы я не вырвалась, — Гринделла посмотрела на подруг, и в её глазах, обведённых красным, застыл неподдельный ужас, — я бы осталась там. Среди них. Навсегда. Первой пришла в себя Мисти. Глубоко вздохнув, она обменялась быстрым, полным невысказанной тревоги взглядом с Литерией. Старшая ведьма кивнула, разрывая страшное молчание. — Есть старая сказка, — начала Литерия тихим, надтреснутым голосом. — Её рассказывают в ночь перед Самайном, чтобы напомнить о вечной грани между мирами. О «Серебряном Озере» — так в древности называли чёрный пруд. Легенда гласит, что это место не принадлежит ни живым, ни мёртвым. Веками те, кто обладал властью, как над магией, так и над простыми людьми, привозили туда людей, которые знали слишком много. Тех, чьи тайны могли разрушить троны, уничтожить целые королевства, перевернуть устои магии. Оно поглощало их голоса вместе с телами, забирало память о них, выжигало их имена из людских сердец. Гринделла застыла, даже не дыша. — Я слышала эту историю в детстве, — наконец прошептала она. — Но я думала… это просто страшилка. Сказка для непослушных ведьм, чтобы не ходили к озеру одни. Я не думала, что это проклятое место находится здесь, в нашем лесу, в паре минут ходьбы от твоего крыльца, Тери. — Значит, — мрачно подытожила Мисти, — тот силуэт, который ты видела… он продолжает дело тех древних палачей. Только теперь он не палач. Теперь он даже не человек. Он — само озеро. Его воля, его голод. В комнате пробежал холод, несмотря на пылающий в камине огонь. Гринделла посмотрела на своих подруг — на встревоженную, но решительную Мисти и на бледную, но несгибаемую Литерию. И почувствовала, как внутри неё, вместо ледяной пустоты озера, начинает разгораться что-то тёплое, живое, настоящее. Мисти первой прервала тяжёлое молчание. Она приблизилась и накрыла своей ладонью похолодевшую руку Гринделлы. Литерия, не говоря ни слова, присела с другой стороны, и её пальцы легли сверху, замыкая их в нерушимый круг. — Послушайте меня, — твердо, не терпящим возражений тоном сказала Мисти. — Что бы это ни было, какой бы ужас ни таился на дне этого проклятого озера, мы не Сайхара. Мы не будем действовать в одиночку. Мы не станем прятать свои страхи по углам. И мы не позволим тайнам сожрать нас, пока мы будем смотреть в разные стороны. Литерия кивнула, и её взгляд, полный тихой, непоколебимой силы, устремился на Гринделлу. — Обещайте, — произнесла она, и голос её звучал не как просьба, а как клятва, как заклинание, как древний ритуал единения. — Что бы ни случилось, как бы темно ни стало в этом лесу, как бы нас ни пытались разделить, мы будем рядом. Мы щит для друг друга. Вместе мы выстоим. — Обещаю, — прошептала Гринделла, чувствуя, как слёзы — нет, не слабость, а облегчение — наворачиваются на глаза. — Обещаю вам обеим. До конца. — Обещаю, — эхом отозвалась Мисти, сильнее сжимая пальцы. В ту ночь в доме Литерии пахло не только лимоном, травами и мокрой шерстью. Пахло настоящей, крепкой, выстраданной годами магией дружбы. Тем единственным оружием, которое было сильнее любого проклятия, любого ледяного озера, любой пустоты, притаившейся на дне человеческого сердца. И, возможно, этого было достаточно, чтобы выжить.