Shadows of Silverlake.

Гостиная в доме Диззи всегда казалась воплощением уюта мягкие кресла, пледы, разбросанные по диванам, яркие гирлянды, которыми она любила украшать стены к праздникам, и милые безделушки на полках. Но сегодня этот уют казался лживым, нарисованным. Словно декорация в театре, за которой пряталась пустота. Гостиная была пуста, и в этой пустоте было что-то неестественное, тревожное, будто комната принадлежала чужому человеку, а не той Диззи, которую они знали. Литерия и Мисти, утомлённые тревогами последних дней, с облегчением опустились на мягкий диван, принимая из рук подруги изящные фарфоровые чашки. Пар поднимался над ними тонкими струйками, и запах травяного чая, бергамот, ромашка, что-то ещё, сладковатое, чуть приторное, казался таким тёплым, таким домашним, что трудно было заподозрить неладное. Диззи стояла у маленького телевизора, не включая его. Её фигура в тусклом свете торшера отбрасывала на стену длинную, ломаную тень, как трещина на старом стекле. Она не садилась. Её пальцы нервно, почти незаметно барабанили по фарфоровой кружке. — Знаете, — начала Диззи, и её голос, обычно звонкий и живой, прозвучал непривычно низко, почти глухо, — я долго думала о Гринделле. О том, как мы все привыкли следовать за ней, словно слепые котята. За ней или за её мамой, когда она была лидером. Какая разница? Всегда какая-то Ривер командует нашими жизнями. Литерия подняла бровь, поднося чашку к губам. — О чём ты, Диззи? Гринделла делает всё, чтобы защитить нас. Может, не всегда правильно, но она старается. — Защитить? — Диззи издала резкий, сухой смешок — в нём не было и тени той теплоты, что обычно согревала её голос. — Она никчёмный лидер. Посмотрите на нас! Мы живём в страхе, прячемся по углам, шарахаемся от каждой тени, пока какой-то маньяк превращает наш лес в общее кладбище. Она не смогла спасти тех, кто был ей дорог. Беверли? Сбежала. Сайхара? Готова разорвать её на куски. Она слаба. И её слабость тянет нас всех на дно. Мисти нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает глухой, невысказанный протест. — Диззи, это несправедливо. Мы подруги. Мы делим ответственность поровну. И вообще, — она пристально посмотрела на Диззи, — почему ты говоришь о нас так, будто нас здесь нет? Будто ты смотришь на нас со стороны? Литерия сделала большой глоток чая. Жидкость была обжигающей и странно терпкой — горечь перебивала все остальные вкусы. — Да, мы живы и… — Ведьма запнулась. Стены гостиной вдруг поплыли, побежали перед глазами, словно она смотрела на них сквозь слой воды. Цвета стали неестественно яркими, а затем начали стремительно блекнуть, превращаясь в серую, мутную пелену. — Диззи… что-то мне нехорошо. В глазах… всё двоится. Мисти попыталась поставить свою чашку на столик, но пальцы не слушались. Фарфор выскользнул из рук и с глухим стуком упал на ворсистый ковёр. Она почти не услышала звука удара, он донёсся до неё словно сквозь толщу воды, искажённый, далёкий. — Что… что в этом чае? — пробормотала Мисти, пытаясь встать. Ноги стали ватными, непослушными, будто принадлежали кому-то другому. Комната качалась, и потолок, казалось, медленно опускался, давил. Диззи подошла ближе. Теперь на её лице не было и тени дружелюбия, только холодная, мёртвая решимость. Глаза смотрели сквозь них, не видя. Она смотрела на то, как её подруги медленно оседают на пол, как тряпичные куклы, у которых вытащили пружины. — Спите, — прошептала она. — Скоро этот город очистится от слабых ведьм. Амулет показал мне правду: чтобы душа переродилась, старая плоть должна сгореть дотла. Литерия попыталась вытянуть руку, коснуться края платья Диззи, позвать на помощь или хотя бы прошептать защитное заклинание, но язык онемел, а сознание предательски гасло, как догорающая свеча. Тьма нахлынула мгновенно, без предупреждения. Сначала на пол повалилась Литерия — тяжело, всем телом. За ней, издав лишь слабый, похожий на вздох стон, упала Мисти, и её короткие волосы разметались по ворсу ковра, как осенние листья. В гостиной воцарилась гробовая тишина. Только старые напольные часы с маятником, мерно тикающие в углу, нарушали это молчание, размеренно, равнодушно, как отсчёт времени до казни. Диззи перешагнула через неподвижные тела, даже не взглянув на них, и вышла из комнаты. --- Холодный подвал встретил их запахом сырости, плесени и старой, застоявшейся воды. Грязный бетонный пол, стены, покрытые разводами сырости, и тусклая лампочка под потолком, которая отчаянно пыталась разогнать тьму, но лишь подчёркивала её. Жёлтый, больной свет падал на лица пленниц, делая их бледными, почти мёртвыми. Литерия открыла глаза. Во рту был мерзкий привкус того самого «чая», горький, металлический, тошнотворный. Голова раскалывалась, и каждый удар сердца отдавался в висках глухой болью. Попытка пошевелить руками отозвалась резкой, неприятной болью в запястьях, кто-то очень не хотел, чтобы она двигалась. На руках красовались тяжёлые железные браслеты, тускло поблёскивающие рунами подавления. Такие наручники блокировали поток магии, делая даже самую сильную ведьму беспомощной, как обычного человека. Рядом, привалившись к склизкой стене, застонала Мисти. Она тоже была в браслетах, и её лицо в тусклом свете казалось восковым. — Наконец-то вы пришли в себя, — раздался из угла подвала чей-то голос. Хриплый, усталый, но с нотками злорадства. Когда зрение сфокусировалось, Литерия вскрикнула от неожиданности. В полумраке, на куче старой, гниющей соломы, сидела Сайхара. Её лицо было бледным, почти синим, с тёмными разводами запёкшейся крови на виске и щеке. Волосы свисали грязными сосульками. Она выглядела так, будто пробыла здесь не один день. А рядом, на такой же соломенной подстилке, укрытая старым, драным пледом, в глубоком, тяжёлом сне лежала Беверли. Её грудь мерно поднималась и опускалась. — Сайхара? — прошептала Литерия. — Как ты тут оказалась? — Диззи, — Сайхара сжала зубы, и в её глазах мелькнула такая ненависть, что Литерия невольно поёжилась. — Подкараулила меня у дома Гринделлы. Я даже не успела почувствовать, как кто-то подошёл со спины. Она оглушила меня чем-то тяжёлым, а когда я очнулась, я уже была здесь. Литерия перевела взгляд на спящую Беверли. — А она?.. — Беверли здесь с того самого дня, как исчезла, — голос Сайхары дрогнул. — Она пришла к Диззи, хотела извиниться перед всеми… хотела вернуться в шабаш. Сказала, что наговорила лишнего, что не хотела уходить. Диззи сначала приняла её, налила чаю, успокоила. А потом… потом Беверли увидела то, чего не должна была. Она заметила, что Диззи разговаривает сама с собой. Амулетом. Будто с мужчиной. Но в комнате больше никого не было. Литерия почувствовала, как внутри всё сжалось от ледяного, липкого ужаса. Значит, книга не врала. Амулет действительно сводил с ума, заставлял владельца верить, что он говорит с кем-то, кого нет. — Диззи убивала людей, — прошептала Литерия, будто проверяя правду на вкус. — Она предала Гринделлу… предала нас всех. В этот момент тяжёлая дубовая дверь наверху со скрипом отворилась, протяжным, зловещим, похожим на стон. По крутой, скрипучей лестнице начали спускаться уверенные, неторопливые шаги. В подвал вошла Диззи. На ней было красное платье, цвета свежей крови, которое неестественно сияло в тусклом свете лампочки, будто ткань светилась изнутри. Волосы были аккуратно уложены, на лице макияж, тщательный, почти праздничный. А на шее, на тонкой золотой цепочке, красовался тот самый багровый амулет темно-красная капля, которая, казалось, пульсировала в такт сердцу. Мисти, несмотря на слабость, выдавила из себя презрительную усмешку. Она смотрела на Диззи с таким вызовом, будто не браслеты сковывали её руки, а она — Диззи. — Красное платье, зловещий подвал, монологи про очищение… Серьёзно, Диззи? Ты выглядишь как самая типичная злодейка из дешёвых романов, — её голос был слабым, но ядовитым. — Мне всегда казалось, что твоя доброта — это всего лишь плохая актёрская игра. Ты слишком старалась казаться милой, слишком хотела, чтобы тебя любили. Это всегда было… странно и лицимерно. Диззи остановилась в паре шагов от них. Лицо её не дрогнуло. Ни гнева, ни обиды, только холодная, спокойная усмешка. — Типичная? Возможно, — она провела пальцем по грани амулета, и тот на мгновение вспыхнул алым. — Но эта «типичная злодейка» сейчас держит ваши жизни в своих руках. И не только ваши. Душу вашей драгоценной Гринделлы — тоже. Вы даже не заметили, как я страдала. Вы все. Вы видели только мою улыбку, мою готовность помочь, мою вечную поддержку. Но никто ни разу не спросил: «Диззи, а как ты сама?». Она подошла к Литерии и слегка коснулась её подбородка холодными, как у мёртвой, пальцами. Литерия дёрнулась, но браслеты не пустили. — Не бойся, Литерия. У меня нет цели убивать вас прямо сейчас. Вы мой страховой полис. Мой… друг, — она усмехнулась этому слову, — хочет провести ритуал, и для этого нужно присутствие всего круга. Я убью вас только в том случае, если вы решите, что наручники — это просто украшение, и попробуете сопротивляться. — Ты о ком? — спросила Сайхара, подавшись вперёд настолько, насколько позволяли браслеты. Диззи загадочно улыбнулась. В её глазах мелькнуло то самое безумие, о котором предупреждала старая книга. — Тот, кто научит этот город бояться по-настоящему. И не только этот. Вы даже не представляете, на что способен настоящий хозяин амулета. Гринделла скоро встретится с ним лицом к лицу, — она перевела взгляд на спящую Беверли. — А вы пока отдохните. Скоро всё закончится. Она развернулась и, не оборачиваясь, поднялась по лестнице. Дверь захлопнулась, и в подвале снова воцарилась тишина, тяжёлая, давящая, почти осязаемая. --- Теория о Диззи жгла Гринделлу изнутри, словно глоток ледяной воды из того самого озера. Она пыталась убедить себя, что это бред — их добрая, улыбчивая, такая верная подруга просто не могла быть тем безликим силуэтом, что сбрасывал тела в бездну. Но описание амулета Кристофера слишком пугающе совпадало с переменами в её поведении: резкость, внезапная злоба, холод в глазах, которые раньше светились теплом. — Я видела этот амулет, — тихо твердила Гринделла, пока автомобиль мчался по шоссе, унося их прочь из Голденбрука. — У неё на шее. Она показывала его нам, на ночевке, когда мы играли в карты. И мы восхищались, какая красивая безделушка. А это было орудие убийства. — Люди умеют претворяться, — отрезал Оливер. Его лицо было бледным, решительным, а руки сжимали руль так, что побелели костяшки. — Мы не можем рисковать. Как только они въехали на знакомые улицы Сильверлейка — такие родные, такие привычные, но теперь казавшиеся чужими, группа разделилась. Афина, понимая масштаб угрозы, отправилась к ведьмам другого круга. Если маньяк вернулся, под ударом были все. Старые распри могли подождать. Оливер же направился к Эвелин, чтобы предупредить её об опасности. Перед тем как уйти, Оливер крепко сжал плечо Гринделлы. — Грин, пообещай мне. Не ходи к Диззи одна. Мы не знаем, насколько сильно амулет подчинил её разум, если он у неё. Дождись нас. Мы скоро вернемся. Гринделла кивнула, но её взгляд был устремлён куда-то сквозь него. Туда, где стоял дом Диззи. Туда, где, возможно, сейчас держали в плену её подруг. --- Разумеется, она не стала ждать. Тревога за Литерию и Мисти, которые могли оказаться рядом с Диззи в любую минуту, была сильнее любого благоразумия. Гринделла почти бежала по мокрому от дождя асфальту к дому подруги, не разбирая дороги, цепляясь за ветки и не чувствуя, как они хлещут по лицу. Дом Диззи встретил её непривычной, звенящей тишиной. Окна были тёмными, шторы задёрнуты, дверь приоткрыта, и это было самым дурным знаком. Диззи никогда не оставляла дверь открытой. — Диззи? Литерия? — позвала Гринделла, переступая порог. Внутри царил хаос. Опрокинутый стул посреди гостиной, разлитый чай на ковре, брошенные на пол подушки. Сердце ведьмы пропустило удар: здесь явно была борьба. Гринделла прошла к кухонному столу, на котором в закатном свете, пробивавшемся сквозь неплотно задёрнутую штору, белел одинокий клочок бумаги, придавленный солонкой. Она взяла записку. Почерк был дерганым, ломаным, словно человек, который её писал, едва контролировал свою руку. «Гринни» — так её называли только самые близкие. Диззи. Или тот, кто водил её рукой. «Там, где пепел не знает покоя, где вода забирает слова, ты найдёшь то, что скрыто водою, если в страхе ещё жива. Приходи одна. Твои подруги уже ждут тебя». Гринделла сжала бумагу в кулак, чувствуя, как пальцы дрожат от ярости и страха. «Там, где пепел…» — это могла быть только та самая выжженная поляна у чёрного озера. Место, которое она поклялась больше никогда не посещать. Она понимала, что должна предупредить Оливера или Афину. Что одна идти в лес — безумие. Но это был её бой. Если Литерия и Мисти у Диззи, если они в опасности, каждая минута промедления могла стоить им жизни или того страшнее, души. Она схватила со стены старый охотничий нож Диззи, она помнила, как подруга любила его чистить и вешать на самое видное место и прошептала короткое заклинание, заставляя лезвие засветиться слабым голубоватым светом. В прихожей, уже взявшись за ручку двери, Гринделла оглянулась на пустую комнату. И в этот момент её накрыла вспышка воспоминания, яркая, болезненная, как удар под дых. Тогда Гринделла только привыкала к бремени лидерства, и оно давило на плечи тяжёлым грузом. Беверли ещё не ушла, Сайхара не копила ярость, Литерия была рядом, но странное дело — Диззи в тот период оставалась лишь «одной из многих». Тихая тень, чей голос редко звучал на общих собраниях. Гринделла, поглощённая политикой и укреплением границ ковена, просто не замечала её, считая слишком заурядной или невзрачной для своего ближнего круга. Но всё изменилось в один из самых тяжёлых вечеров. Гринделла сидела у себя дома. На столе остыл нетронутый ужин, мать уехала в Голденбрук, и никто не ждал от неё отчётов. Она чувствовала себя такой одинокой, такой потерянной, что даже магия не слушалась. В дверь постучали — мягко, почти робко. На пороге стояла Диззи. У неё не было важного дела. Ни доклада о происшествиях, ни просьбы о помощи, ни жалобы на соседей. Просто пакет со свежей выпечкой, от которой пахло корицей и маслом, и застенчивая улыбка. — Я почувствовала, что тебе немного одиноко, — сказала тогда Диззи, и её улыбка была такой обезоруживающе тёплой, что Гринделла не нашла в себе сил её выставить. В тот вечер Диззи буквально озарила дом своей добротой. Она не задавала лишних вопросов, не требовала объяснений. Она заварила чай тот самый, с бергамотом, нашла на полке старую колоду карт и рассказывала какие-то пустяковые, но смешные истории из жизни города. Она наполнила комнату таким искренним, таким живым теплом, что ледяной панцирь вокруг сердца Гринделлы начал таять. В тот момент Гринделла поняла: иногда доброта — это самая мощная магия из всех существующих. Не заклинания, не ритуалы, а тихое, незаметное чудо человеческого участия. Диззи стала её подругой. А теперь эта же подруга держала в плену тех, кого Гринделла любила больше всего. Гринделла выбежала из дома, направляясь в самую глубь темнеющего леса. Туда, где среди сгоревших, скрюченных деревьев, у чёрного, безмолвного озера, её ждала та, кого она когда-то назвала другом. В одной руке она сжимала нож, в другой скомканную записку. Страх пульсировал где-то на краю сознания, но отчаяние гнало вперёд, сильнее любого заклинания.