Shadows of Silverlake.

Прошло три дня с тех пор, как не стало Диззи. Сильверлейк хоронил её в серый, ветреный день, когда небо казалось выцветшей простыней, а дождь так и не решился пойти — только моросил мелкими иглами, оседая на плечах чёрных мантий. Гринделла стояла у края могилы, не плача. Её лицо было спокойным, почти отстранённым — таким, будто она выплакала всё ещё ночью и теперь смотрит на мир сквозь прозрачную, но непроницаемую стену. Она опустила на крышку гроба жёлтый цветок — единственное яркое пятно в этой серости и шевельнула губами. Что она сказала, никто не услышал. Ветер унёс слова раньше, чем они успели долететь до первых рядов. А потом был суд. Его назначили через неделю, так быстро, что Гринделла не успела прийти в себя. Её обвиняли в убийстве, которого она не совершала, и доказать свою невиновность оказалось проще, чем пережить сам процесс. Оливер, который взял на себя защиту, собрал неопровержимые улики: показания экспертов, остатки амулета, магическую экспертизу. Гринделлу оправдали. Но никто не радовался так сильно победе. Мисти предложила отметить оправдание в кафе, но Гринделла отказалась. Села в машину и уехала одна, оставив подруг стоять на ступенях здания суда. «Идите без меня», — сказала она. И они пошли. Без неё. В начале лета, когда воздух стал прозрачным и сладким, а ночи, короткими и тёплыми, Оливер и Эвелин объявили, что уезжают. Не насовсем — обещали возвращаться, но всем было ясно: они уезжают надолго. Эвелин давно мечтала увидеть мир, а Оливер, который сам этого хотел и мог дать эту возможность. И это их новое будущее вдвоем. Прощались на крыльце дома Эвелин. Собрались почти все. Мисти обнимала подругу так крепко, будто боялась, что та растворится в воздухе. Литерия жала руку Оливеру и говорила какие-то тёплые слова благодарности. Беверли всхлипывала в плечо Афине, а та гладила её по голове и утешала добрыми словами. Сайхара стояла в стороне, скрестив руки, но в её глазах чувствовалось, как она рада за их счастье. Гринделла подошла к ним последней. Сначала обняла Эвелин — долго, молча, уткнувшись лицом в её плечо. Эвелин почувствовала, как дрожат её плечи, но ничего не сказала. Только погладила по спине. — Я буду скучать, — прошептала Гринделла. — Очень. — И я, — ответила Эвелин. — Ты мне пиши. Я буду так рада. Гринделла кивнула, отстранилась и повернулась к Оливеру. Он смотрел на неё с той полуулыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он не знал, что сказать, но хотел поддержать. Она обняла его — коротко, по-дружески. — Присматривай за ней, — сказала она, ее уголки губ приподнялись в небольшой улыбке. — Конечно, — ответил он. И они уехали. Машина свернула за угол и скрылась из виду, а провожающие ещё долго стояли на дороге, глядя вслед. Мисти махала рукой, пока огни не растворились в вечерних сумерках. Литерия вытирала глаза — украдкой, чтобы никто не видел. Беверли улыбалась сквозь слёзы. Гринделла осталась стоять на крыльце, когда все уже разошлись. Смотрела на пустую дорогу, на звёзды, которые только начинали зажигаться, и наслаждалась тишиной в своих мыслях. Внутри неё было пусто. Но эта пустота уже не была той, которая поселилась после смерти Диззи. Теперь она была другой — тихой, почти спокойной. Как воздух после бури. Как комната, в которой наконец выключили громкую музыку. Она не знала, что будет дальше. Не знала, когда сможет снова смеяться по-настоящему, не через силу. Не знала, увидит ли когда-нибудь Эвелин и Оливера снова. Знала только одно, как она будет сильно скучать, и не только по ним. Гринделла вздохнула, поправила волосы и последний раз взглянула на дом семейства Санкрейт и направилась в сторону дома, одна.