На встречу похоронной процессии

Каждая минута, проведённая в этой комнате, заставляла думать о смерти и желании жить одновременно. Было невыносимо осознавать степень своей беспомощности — насколько жалким может быть Вова и насколько влиятельным дуло пистолета возле виска. Ноги трясутся, отдавая вибрацией в табуретку; пальцы сжали толстую верёвку, крепко связанную по видеоуроку, явно не предназначенному для умысла Володи, впоследствии привязанную к турнику над дверью, на котором тот, кстати, ни разу так и не подтянулся. Все конечности словно онемели или замёрзли, но это и не странно — парень стоял так очень долго, так и не решаясь отступить шаг назад или шагнуть вперёд. Иронично. Почему он выбрал именно повеситься? Да чёрт его знает… Он пробовал наносить себе вред с помощью лезвий, но понял, что такой способ ему не подходит из-за высокого болевого порога, и посчитал, что сломать себе шею будет намного быстрее, чем истечь кровью. В итоге ни на тот, ни на другой способ ему не хватило смелости, но неуклюжести вполне оказалось достаточно, чтобы поскользнуться… Благо саморезы на турнике были расшатаны, и с учётом того, что Володя дёргался, они вылетели из резьбы и таким образом не дали положить конец этой никому не нужной жизни. После этого больницы, реабилитация, но эти события произошли всего за последний месяц — что может быть хуже? Ну, только быть похищенным каким то ублюдком. Вова сидит на краю кровати, стараясь ровно дышать и прислушиваться к каждому шороху за дверью, понимая, что даже от собственного звука может пострадать — возможно, с летальным исходом… Он уже оставил все попытки рыскать везде, где только можно; кажется, осознание того, что ему не выбраться, уже пришло. Двери отпираются и без скрипа открываются. Мужчина в чёрной обтягивающей водолазке и с туго затянутым ремнём на бёдрах входит в комнату с характерными тяжёлыми шагами из-за ботинок, которые Володя уже научился различать. — Вовочка… — какое же отвращение вызвала эта форма его имени, всё ещё не понимая, откуда он его узнал. — Как хорошо, что ты не стал упираться, мне это искренне нравится, — с улыбкой произнёс мужчина спокойным голосом. Парень развернулся к нему лицом, чтобы «держать под контролем» хоть что-то, насколько это возможно, а после подал голос:  — Кто вы? — который раз спрашивает Иванов, стараясь подавить неконтролируемую дрожь в голосе.— Влад, — без долгих пауз отвечает мужчина, будто не понимая, какой на самом деле ответ от него хотят услышать. — Я Влад, но называй меня «господин», ладно? Так называемый Влад подошёл к парню и протянул руку к чужому лицу, на что Володя инстинктивно отодвинулся и схватился за запястье мужчины. «Господин… да пошёл ты в пизду! Маньяк конченный!» — прокричал про себя тот. Это слово Вова не воспринимал — уж слишком оно отвратительное; даже в фильмах для взрослых оно звучит нелепо, вызывая рвотные позывы. Сложно представить, чтобы кого-то так называли в реальной жизни и кому-то это нравилось… Но вот пример прямо перед лицом. Мужчина помрачнел, но, несмотря на попытки увернуться от касания, всё-таки ухватился за мягкие щёки парнишки. — Показывать характер будешь тогда, когда я скажу, а сейчас меня это немного раздражает, — прозвучало так, будто совсем не немного. Владислав второй рукой сбросил слабую хватку со своей кисти, после чего лёгким движением, скользя ладонью, задевая большим пальцем бровь, на которой волоски странно вздёрнуты вверх, затем — за ухо Вовы, переплетая пальцы с пшеничными волосами на затылке и грубо оттягивая их вниз, заставляя Иванова издать тихий болезненный звук и смотреть прямо в глаза, не выражающие ни капли сочувствия, стыда или раскаяния. — Вов, я знаю про тебя всё, это не очень трудно разузнать. Уверен, у тебя куча вопросов по этому поводу, ведь… я даже знаю, когда ты последний раз лежал в больнице. Это было по причине удушья верёвкой — асфиксии. Вова стиснул зубы и пытался не дышать. Его посещали мысли о том, что лучше бы пуля промазала и убила не ту цель, нежели быть живой игрушкой для психопата. — Как бы тебе объяснить… Знаешь, есть очень влиятельные люди. Очень страшные, поверь. Те, которые не будут брезговать жизнями целых семей. — Рука отпустила чужие волосы, но мужчина не спешил отходить — наоборот, сократил дистанцию, нависая над бледным телом.— Но тебе повезло, ты должен радоваться. — Тон голоса резко изменился, на лице появилась лёгкая улыбка. Владислав взял Вову за плечи, не давая отстраниться. — Ты — моя собственность. Будь умницей и… — мужчина остановился на полуслове, явно задумываясь о своих словах. А именно о том, чего не может пообещать. Вова трясётся — каждая клетка тела ощущает угрозу, которая находится в постоянной близости, даже тогда, когда комната пуста и вокруг гробовая тишина. Сознание медленно отдаляется, наблюдая словно свысока за запуганным парнем, обводя его очертания. — Просто веди себя хорошо, — мрачно говорит мучитель и ретируется, оставляя за собой лишь тяжёлые шаги. Когда двери закрываются, Володя даёт себе возможность вдохнуть полной грудью, но никак не расслабиться. Его пожирают мысли, а воображение медленно убивает — от понимания того, что его ждёт дальше, — передёргивает. Ещё с самого детства Вову преследовали неудачи: одна за другой неприятности наказывали мальчика. Тошнота, головокружение и слабость сливаются воедино, из-за чего Вова просто отключается, сворачиваясь в позе эмбриона. Следующие два дня парень жил в постоянном ожидании, но никаких тяжёлых шагов за это время не слышал. К нему заходила та самая девушка-прислуга по три раза в день, чтобы принести пищу, хотя едой это назвать было сложно. Стакан воды, из которого Володя отказывался пить, так же как и есть какую-то похлёбку с куском хлеба. Словно птица в золотой клетке — такой контраст… Еда, напоминавшая тюремную баланду, и роскошная комната «со всеми удобствами». Жажда мучила, желудок тоже нуждался в пище, но из-за расстройства пищевого поведения, наблюдавшегося у несчастного, это было не самой главной проблемой. — Пожалуйста… скажите, где я, умоляю, — судорожно, полушёпотом произносит парень, подползая к девушке, которая в очередной раз пришла принести еду, скорее всего, просто как предлог, чтобы проверить состояние Иванова. В глазах — надежда и мольба о спасении, но девушка быстро ставит поднос на тумбу и, торопясь, выходит из комнаты, проделывая одну и ту же процедуру с ключами. Это не первая попытка достучаться, но ясно, что она тоже боится за свою жизнь, и одно лишнее слово равняется такой же участи. Но окна же были? Это явная зацепка, шанс выяснить, где он находится. Не всё так просто: они забиты толстыми металлическими листами с маленькими дырочками, по ощущениям не превышающими размером отверстие от иголки — лишь для попадания небольшого количества естественного света. Плохое зрение сыграло очень злую шутку, а очки при столкновении отлетели на пару метров, явно без шансов «выжить»… А если даже чудом и остались целы, то маловероятно, что их бы ему отдали. Уже ночь, но Володя не сомкнёт глаз ещё ближайшие пару часов — постоянная неизвестность не даёт просто взять и отправиться на сладком и пушистом облачке в царство Морфея. У двери слышатся шаги — это предвестник новой волны моральных, а может, и не только, мучений, ведь предположительно ночью к нему ещё ни разу не заявлялись. Долгая возня, дёрганье ручки и звуки цоканья металла: видимо, кто-то не мог открыть дверь с первого раза, и на это почему-то ушло больше времени, чем обычно. И вот, наконец, дверь распахивается… Да, именно распахивается — более резко, небрежно, нежели раньше. Мужчина опирается рукой на дверной косяк, качнувшись и немного теряя равновесие. Это пиздец… просто пиздец. Этот свихнувшийся, помешанный на власти и насилии человек был явно не в трезвом состоянии. А, как всем известно, обычно в нём люди ведут себя крайне импульсивно. Да, некоторые, наоборот, успокаиваются и превращаются в лужу, но это явно не про психически больных. — Вова… — прозвучало оглушающе. Голос был размазан, словно искусственно замедлен. — Вовочка… — уже чуть бодрее, и в поплывшем голосе слышалась отчётливая улыбка. Только самому «Вовочке» было не до смеха: он вжался спиной в изголовье кровати, и его тело вмиг похолодело. Глаза снова наполнились ужасом от осознания того, что теперь это непредсказуемое подобие человека стало ещё более непредсказуемым «Пожалуйста», — раз за разом обращался парень к чему-то неосязаемому, надеясь на последнее в своей жизни — на Бога. Владислав двигается вперёд, подходит к кровати, на которой сидит парень, и садится на край, продолжая улыбаться. Он смотрит с постепенно нарастающей жаждой… желанием, с животными порывами. Вова — кусок мяса, который хочется разорвать голодному хищнику. Глаза очерчивают тело; мужчина невольно облизывается. Парень это замечает, и нервные тики заставляют нижнюю губу дрожать. Расстояние между ними едва превышает метр, и этого хватает, чтобы увидеть расширенные зрачки чудовища в людском облике. Бляди, недешёвый алкоголь и легкодоступные вещества, которые взять «по дешёвке» легче, чем скупиться в супермаркете. Дым, выпущенный изо рта, окутывает плавными волнами волосы брюнета; рука вяло обхватывает мундштук кальяна, а тело растекается по дивану. На столе смазанные полосы белого порошка, таблетки, пластиковые карты соседствуют с бутылками «Егермейстера» и виски. Жгучие дамы-пиджейки тихо танцуют под томную музыку — никакого шума, ведь это один из элитных клубов, без пьяного быдла и со строгим фейс-контролем. Но, конечно же, на Владислава это не распространяется… — Эх, Барбара… разве есть что-то лучше, чем… — сказал мужчина, но оборвался на полуслове, так как телефон завибрировал от пришедшего уведомления. «Последняя порция еды была подана». Владислав гипнотизировал взглядом экран мобильного, а после ухмыльнулся, смотря на обдолбанных друзей вокруг себя, которые не особо обращали внимание на происходящее. Мужчина отложил кальян и взял бутылку виски за горлышко, делая пару жадных глотков, после чего вытер каплю спиртного, стекшую по бороде. Еле попадая пальцем на кнопку голосового сообщения, он начал запись: — Свободна. Иди к себе и… и приди завтра к четырём. Всё, конец связи. Пьяный голос был не просто поручением — это был приказ. Он ставил чёткие рамки и правила, которые нельзя нарушать даже чуть-чуть. Если уйти — значит уйти. Если к четырём — значит к четырём. Ни минутой позже и, не дай бог, раньше. Водитель помог затащить это тело в машину, а после направился в загородный коттедж. Вот почему сейчас мужчина находится перед Володей в одурманенном состоянии, что ещё страшнее — его действия всё так же оставались непредсказуемыми. Он подполз ближе к зажатому парню и резко схватил его за низ кофты, подтягивая к себе. Вова вскрикнул и даже среагировать не успел, как оказался прижатым к кровати всем весом пьяного тела. Страх сковал движения: сердце колотится, руки пытаются оттолкнуть от себя опасность. — Сука! Отъебись от меня больная мразота! А на улице так красиво. Снежинки одна за другой насыпают сугробы, тёмное небо подсвечивают луна и фонари — словно проекторы, помогая разглядеть маленькие хлопья.