Уилл на льду

Лёд был для Уилла Байерса не просто катком, а настоящим храмом, и он, сколько себя помнил, был его самым верным прихожанином. Этот холод не был просто холодом — это была кристальная ясность, рассекающая мутную пелену всего остального. Звук скользящих лезвий, шипение вычерчиваемых дуг, ощущение, что мир сжимается до следующего поворота, следующего ребра, каждого вдоха, синхронного вдоху партнёра, — вот его стихия и его правда. И вот, за два дня до соревнований Pacific Coast Invitational, тех самых, что должны были стать трамплином к Национальному чемпионату, его правда начала давать трещину под натиском температуры в 39 градусов по Цельсию, которая сейчас выжигала его партнёршу, Хлою. Его менеджер, Мюррей, человек, который относился к тревоге как к виду олимпийского спорта, мерил шагами резиновый пол пустого тренировочного катка, прижимая телефон к уху. Уилл же просто стоял, облокотившись на бортик, чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкий тренировочный свитер. Он смотрел, как его дыхание превращается в облачко пара — старая привычка. — Нет, я понимаю, она заявлена в пары в Спокане… Да, я в курсе сроков, поэтому и звоню… Неудачно — это ещё мягко сказано, друг мой, мы одной ногой в пропасти! Уилл отгородился от нарастающей драмы, и лишь провёл рукой по волосам. Его каштановые пряди, несмотря на холод на арене, были влажными от пота на лбу, который проступил из-за нервов. Он совершил каминг-аут в шестнадцать лет, но сделал это тихо, скорее уверенной посадкой плеч на интервью, чем громкими заявлениями. Мир фигурного катания в целом просто пожал плечами. Кому-то из болельщиков это понравилось, какие-то старые комментаторы издавали невнятные звуки — но, к счастью, на льду никого не волновала его сексуальность. Важна была лишь физика и артистизм. А вот это? Это уже походило на настоящее испытание. Каждая мышца его тела, отточенная для парных поддержек, выбросов и этого сложного, почти интимного танца двух людей, превращающихся в одно целое, гудела от бесполезной энергии. Мюррей с отчаянным вздохом выключил телефон, и этот вздох в тишине арены прозвучал словно выстрел. — Так, наступила новая реальность. Хлоя выбыла. Врач сказал — жестокий грипп, неделю даже стоять не сможет, а о том, чтобы приземлить выброс тройного тулупа, и говорить нечего. Все юниорские парники в радиусе восьмисот километров либо сами выступают, либо травмированы, либо не могут кататься с тобой по условиям контрактов, — он ущипнул себя за переносицу. — В общем, у нас есть… варианты. В каком-то смысле. — Варианты, — повторил Уилл ровным голосом. Что-то это слово не звучало как прямой путь на пьедестал. — Есть один парень, — сказал Мюррей, неопределённо махнув телефоном. — Из университетской команды. Сильный одиночник. Прыжки… нестабильные, но, когда получается, впечатляют. Шаги неожиданно сложные, выносливости хватает. Сам свободен, отчаянно и катастрофически свободен. Уилл оттолкнулся от бортика. — Одиночник? Для парной программы, над которой мы работали восемь месяцев? Мюррей, одни только поддержки… — Ты собираешься сняться? — взгляд Мюррея был острым, в нём не было привычной театральной паники, лишь жёсткий и прямой вопрос. — Потому что это единственная альтернатива. Сняться, попрощаться с квалификационными баллами и смотреть, как твой сезон закончится в феврале. Тебе восемнадцать, Уилл. Время не просто тикает — оно вопит. Уилл посмотрел на безупречно белый и беспощадный лёд. Он видел воспоминания их программы: надёжные руки Хлои, привычный вес в жимовой поддержке, идеальную синхронность их вращений. Красивое воспоминание. Но он ничем не мог помочь. Уилл сглотнул, и во рту он почувствовал медный привкус страха. — Кто он? — Майкл Уилер. Это имя абсолютно ничего ему не сказало. Уилл покачал головой. — И он согласился? Вписаться в парную программу национального уровня, получив уведомление за два дня? — Ему показалось… интересным это новое испытание, — сказал Мюррей, сделав странную паузу. — И ещё я, возможно, слегка намекнул, что гонорар будет вдвое выше, чем есть на самом деле. Не смотри на меня так. Искусству нужен тот, кто его поддерживает, а сейчас мы в роли обычных нищих. Он будет здесь через час. Час. Мир перевернулся с ног на голову, и вся стройная архитектура его жизни — подъёмы в пять утра, протеиновые коктейли, физиотерапия, молчаливое взаимопонимание с Хлоей — превратилась в пыль. Ему предстояло доверить своё тело, свою безопасность, свою мечту совершенно незнакомому человеку по имени Майкл Уилер, которого заинтриговало новое испытание и огромная зарплата, которая казалась просто невероятной.

***

Этот же Майкл Уилер появился не с элегантной сумкой фигуриста, а с потрёпанным рюкзаком, перекинутым через одно плечо, и выглядел так, словно заблудился по дороге на особенно напряжённый поэтический слэм. Он был высоким — Уилл отметил это сразу. Худощавым, казалось, что он весь состоит из длинных конечностей и острых углов. В голову незваной гостьей забралась фраза «высокий твинк» — определение в интернете не из самых добрых. Но, увидев его вживую, Уилл понял, в этом была доля правды. Он был вполне худым, почти как ива, с копной тёмных непослушных волос, падающих на глаза. Вокруг него словно вибрировала напряжённая энергия, словно силовое поле — его взгляд метался от высокого сводчатого потолка катка к замбони в углу, прежде чем он остановился на Уилле. — Э-э, привет. Ты Уилл, да? Мюррей тут рассказывал… ну, он наговорил много чего. Голос Майкла оказался выше, чем ожидал Уилл, быстрым и немного хрипловатым — будто он слишком много говорил или слишком громко думал. — Я Уилл, — подтвердил он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, и протянул руку. Майкл задержал на ней взгляд на долю секунды дольше, чем нужно, потом схватил её. Рукопожатие оказалось неожиданно крепким, пальцы длинные и холодные. — Спасибо, что приехал так быстро. — Быстро — это моё второе имя, — сказал Майкл, и кривая да неуверенная улыбка тронула его губы. Она преобразила его лицо, зажгла в тёмных глазах искру — озорства, мании или всего вместе. — Ну, не совсем. Вообще-то меня зовут Майк, но ты понял. Так. Пара, да? — он бросил рюкзак с глухим стуком и скинул кроссовки, под которыми оказались стоптанные чехлы для коньков. — Пара, — эхом отозвался Уилл, ощущая нереальность происходящего. Он привык к деловому и немногословному присутствию Хлои. А это был просто какой-то человеческий вихрь. — У тебя есть что-нибудь похожее на опыт в парном катании? Майк пожал плечами, доставая коньки. Коньки были хорошие, профессиональные, Уилл это сразу заметил, но потёртые — видно, что любимые. — Немного. В юниорах был сезон в парах, но в основном я одиночник. Мне нравится… свобода. Но Мюррей сказал, что я буду в роли девушки. — он произнёс это не как вопрос, а скорее как утверждение, которое ещё переваривал. Его взгляд скользнул по Уиллу, отмечая его компактное и мускулистое телосложение — результат многолетних тренировок не только в катании, но и в зале. По лицу Майка пробежало какое-то неуловимое и непонятное выражение. — Я ведь выше. — Я заметил, — сухо сказал Уилл. — Это не лучшее, что могло случиться, но работаем с тем, что есть. Хореография рассчитана на классическую пару. Ты будешь исполнять женскую роль — тебя будут поднимать, подбрасывать, ты поведёшь в дорожке шагов в первые секунды. Придётся переделывать захваты, искать другие точки баланса… менять вообще всё. Он и сам слышал, насколько пугающе масштабными были перемены. Майк только кивнул, его прежняя нервозность собралась в плотную сосредоточенность, пока он быстро и умело шнуровал коньки. — Хорошо. Покажешь. Вот так просто — никаких жалоб на роль, никаких переживаний по поводу разницы в росте, ни стонов по поводу невозможного. Просто просил показать — это было первое, что Уилл заметил в Майкле Уилере. Что-то, что могло стать спасительной соломинкой. Они вышли на лёд — Уилл ощутил знакомый скрип лезвий. Майк оттолкнулся — и его первые движения оказались… интересными. Не выверенное скольжение опытного парника, а что-то более дикое и выразительное — в его движениях была природная текучесть, и природная музыкальность даже в простых перекатах. Но он закладывал повороты глубже и более драматично, чем того требовалось, словно солист, который захватывает всю сцену. — Начнём с простого, — крикнул Уилл, его голос эхом разнёсся в холодном пространстве. — Параллельное базовое катание под мой темп. Первые несколько кругов пошли из рук вон плохо — Майк то вырывался на полтакта вперёд, то, наоборот, отставал. Шаг у него был длиннее и менее контролируемым. Уилл видел, как у Майка от раздражения сжалась челюсть. Потом вдруг Майк на секунду закрыл глаза, сделал глубокий, явный вдох. И, открыв их, он, наконец, поменялся. Он перестал пытаться лидировать и начал слушать звук лезвий Уилла да ритм его движения. Уже через минуту они поймали шаткую синхронность — плечи начали двигаться в унисон, толчки совпали. — Неплохо, — удивлённо сказал Уилл. — Теперь чуть-чуть контакта. Возьмёмся за руки. Подъехав ближе, Уилл протянул руку. Пальцы Майка были просто ледяными, но он с готовностью сжал их. Контраст был резким — Уилл уже привык к небольшой и устойчивой ладони Хлои, так что рука Майка ощущалась как какой-то набор напряжённых костей и энергии. Но, когда они заскользили, синхронно сгибая колени, установилась некая связь. — Окей, — пробормотал Майк скорее себе, чем Уиллу. — Так, я смогу с этим справиться. Это же просто танец. В общем-то да… Только на коньках, а держит другой человек. Уилл чуть не улыбнулся. — Именно. Они перешли к простой механике: Уилл — якорь, Майк — вращение вокруг него. Баланс у Майка оказался лучше, чем он ожидал, корпус сильным. Но, когда Уилл предложил сделать самый простой парный элемент — базовый хват за талию, для подготовки к будущей поддержке — Майк замялся. — Эй, погоди. Ты что, хочешь… просто схватить меня? — Это же стандартный хват, — терпеливо объяснил Уилл, хотя сердце бешено колотилось в груди. — Мне нужно почувствовать центр тяжести, а тебе — довериться, что я смогу тебя удержать. Щёки Майка вспыхнули розовым на фоне кожи. Это был даже не стыд, это было видно по глазам. Что-то более острое и уязвимое — скорее, гордость. Всю жизнь — быть высоким и «мужественным», а теперь вдруг нужно уменьшиться, стать тем, кого держат. — Я не… обычно другие люди так не делают, — произнёс он. В этом было столько искренности и боли, что от профессиональной отстранённости Уилла не осталось и следа. — Я не другие люди, — тихо и ровно сказал Уилл тем голосом, каким успокаивают напуганных людей. — Я твой партнёр на ближайшие пару дней и на эти восемь минут там, на льду, я единственное, что отделяет тебя от жёсткого льда. Этот хват — это первое обещание. Мои руки тоже станут первым обещанием, что ты можешь мне довериться. Майк уставился на него, вглядываясь и ища ложь или подвох. Не найдя ничего, он медленно расслабился. Коротко и резко кивнул. — Ладно. Давай попробуем. Уилл встал за ним и уверенно положил руки ему на талию. Под тонкой тканью тренировочной формы чувствовались мышцы и острые кости таза. Он скорректировал стойку, расширил опору, привыкая к непривычному распределению веса. Майк застыл, задержав дыхание. — Дыши, Майк, — попросил Уилл, наклоняясь к его уху. Он почувствовал, как по телу другого пробежала маленькая дрожь. — И согни колени. Ты же не статуя, а пружина, готовая двигаться. Майк выдохнул, и его тело немного смягчилось. Он присел, и Уилл почувствовал живую да натянутую силу. Это было совсем не так, как с Хлоей с её надёжной и предсказуемой мощью. Тут же была какая-то электрическая дикость. — Хорошо, — пробормотал Уилл. — Сейчас на счёт три я немного приподниму тебя. Просто маленький подъём. Раз… два… три! Он поднял Майка ровно настолько, чтобы лезвия на полсекунды оторвались ото льда. Майк коротко ахнул, но не сопротивлялся. Инстинктивно он прогнулся и нашёл линию, неудобную, но в целом верную. Уилл мягко поставил его обратно. На мгновение они просто стояли, руки Уилла всё ещё на талии Майка, спина Майка прижата к его груди. Было слышно только их сбившееся дыхание, смешивающееся в холодном воздухе. Уилл ощутил глубокую и внезапную близость — это же была не Хлоя, его подруга и боевой товарищ. Это был незнакомец, парень с быстрым сердцебиением, которое Уилл чувствовал ладонями, с запахом каких-то духов и дешёвого стирального порошка. Майк повернул голову, чтобы взглянуть на него. Его профиль резко выделялся на фоне белого льда. — Это… было нормально? Уилл медленно убрал руки, отступая и давая им обоим немного пространства. Холод хлынул туда, где только что были прижаты их тела. — Это было только начало, — сказал он, и ему показалось, что его собственный голос звучит хрипло. — Нам ещё предстоит пройти очень долгий путь. Но, когда Майк повернулся к нему лицом с тем же вызывающим огнём в глазах, Уилл почувствовал первый, робкий отблеск чего-то большего, чем просто ужас. Это была маленькая и хрупкая искра, как зелёный росток, пробивающийся сквозь замёрзшую землю. Это было настоящее безумие и самое безрассудное решение в его жизни. Майк хитро улыбнулся. — Так что дальше? И тогда Уилл, вопреки всем своим доводам, почувствовал, как в уголке его губ появляется ответная улыбка. Ледяной молчаливый и осуждающий собор ждал — у них было всего два дня, чтобы сложить ту молитву, которую собор, возможно, примет. — Дальше, — сказал Уилл, — мы научимся падать вместе.

***

Тишина в квартире Уилла после тренировки по фигурному катанию давила, словно физическая тяжесть, словно вакуум обрушился на барабанные перепонки. Это была какая-то неправильная да зловещая тишина. Не умиротворенная пауза, не выдох облегчения после сложных упражнений, а гулкое, неприятное послевкусие только что предотвращенного беспорядка, готового вырваться наружу. Его тело ныло, нестройным хором жалуясь на новую боль: перенапряжение от попыток скомпенсировать чужой вес, непривычное натяжение в плечах, вызванное необходимостью поддерживать партнера, чей рост был гораздо выше. Он стоял под душем, пуская на себя потоки горячей воды, пока она не стала скорее теплой, пытаясь смыть липкий запах всеобщего беспокойства и промозглого воздуха катка. Но даже после душа, фантомное ощущение напряженной талии Майкла Уилера под ладонями да костлявое давление лопаток врезались в кожу, словно въевшаяся татуировка. Упав на диван — старый, серый, видавший больше прикладываний пакетов со льдом, чем киномарафонов, — Уилл на ощупь нашел телефон. Бессмысленное листание ленты — вот оно, лекарство! Окунуться с головой в мерцающую, отупляющую бездну TikTok, смотреть ролики, посвященные безупречным фигуристам, творящим невозможное под надрывную музыку. Позволить зависти и восхищению поглотить все остальное, пока не оцепенеет настолько, что сможет игнорировать тихий вой паники, грызущей края сознания. Ему нужно было любой ценой перестать думать о том, как Майк запнулся на выходе из твизлов, а затем бросился в спираль смерти с безрассудной и восхитительной верой, от которой у самого Уилла перехватило дыхание. Ему совсем не нужно было сейчас перебирать в голове резкую, умную вспышку в глазах Майка, когда тот наконец ловил суть движения, и то, как его досада проявлялась не в сердитом молчании, а в потоке бормочущихся, остроумных ругательств и горячем намерении повторить попытку немедленно, вот прямо сейчас, без передышки! Именно в тот момент, когда рука потянулась к иконке приложения, экран загорелся входящим сообщением с незнакомого номера. Неизвестный: привет. это майк. мюррей дал мне твой номер. сказал, что для «организационных вопросов» Уилл вперился взглядом в текст. Организационные вопросы, естественно, как будто все, что они затеяли, сводилось лишь к расписанию тренировок, а не к отчаянной, очень рискованной авантюре. Он не сразу ответил, решил вместо этого понаблюдать, как на экране появляются, исчезают и снова возникают три точки — бешеный цифровой пульс. Неизвестный: послушай, я понимаю, это, наверное, странно. и ты, скорее всего, выжат. и перебираешь в голове все жизненные решения, которые привели к тому, что ты оказался на льду с долговязым типом, который не отличает собственную задницу от прыжка лутц Уилл не смог сдержать негромкий смешок. Напечатал ответ, чувствуя, как пальцы неуклюже скользят по экрану. Will Byers: С лутцем у тебя лады. А вот над задницей… нам еще работать и работать. Точки на экране заплясали с новой силой. Майк: ХА. вот почему я и пишу Майк: мюррей сказал — только рабочие моменты. но дело в том, что Снова повисла пауза — Уилл живо представил, как Майк мечется по своей комнате в общаге или тесной квартире, взъерошивая и без того растрепанные волосы, прокручивая мысль в голове, словно перебирая пальцами четки. Майк: ты очень интересный :) Три простых слова на подсвеченном экране обрушились на тишину квартиры Уилла с мягкостью удара колокола. Он моргнул. Интересный? Тренеры звали его дисциплинированным, комментаторы — лиричным, чувственным. Остальные фигуристы — перфекционистом, временами с восхищением, а порой — со скрытым раздражением. Поклонники в сети осыпали его целым ворохом эпитетов, от некоторых у него горели уши. Но интересный? От этого вихря из конечностей и энергии по имени Майкл Уилер? Это было определение, которое ему еще не давали. Майк: не в жутком смысле Майк: ладно, может, чуть-чуть жутко, потому что я выпросил твой номер у нашего менеджера, который похож на помешанного на кофеине приверженца теорий заговора Майк: но не по-настоящему жутко Майк: просто… ты обычно такой тихий, но это не пустая тишина, словно ты слушаешь музыку, которую больше никто не слышит Майк: а потом выдаешь фразы вроде той про руки, и при этом даже глазом не ведешь Майк: ты не смеялся надо мной, когда я чуть не убил нас обоих на той связке шагов Майк: просто… все понял о том, что пошло не так Майк: поэтому да, я хотел бы пообщаться с человеком, а не только с «партнером», с которым мне пришлось застрять Майк: только если ты не против) Уилл перечитал сообщения дважды, трижды. Его часть личности, которая была тщательно организована, которая раскладывала всю жизнь по тренировочным блокам, периодам восстановления и стратегическим постам в социальных сетях, сейчас вопила о том, что это все — большая проблема. Опасная и непредсказуемая проблема. Их партнерство — временное, вынужденное деловое соглашение, не более того. Добавить к этому слой… чего бы то ни было… личного интереса — огромный риск. Это может выставить неминуемую неудачу в плохом свете и сделать ее более болезненной. Но это был профессиональный голос спортсмена. Была и другая часть — та, которой восемнадцать, и которая большую часть своей жизни провела в пузыре узконаправленной концентрации. Та, которая открыто заявляла о своей ориентации, но чья реальная личная жизнь существовала по большей части в теории и в тех редких, неловких свиданиях, которые сходили на нет из-за того, что у него никогда не хватало времени или сил, чтобы вложиться во что-то по-настоящему. Та, что сегодня, на льду, почувствовала толчок не просто физического изменения, но и что-то еще — яркую искру энергии, столкнувшейся с его привычным спокойствием, и трение вызвало не просто тепло, а странный да притягательный свет. Его гейская сущность, как он шутливо называл ее про себя, не просто шептала. Она наклонилась вперед, упершись локтями в колени, полностью захваченная происходящим. — Этот, — прошептала она уверенно, пренебрегая любой логикой. — Этот другой. Он назвал тебя интересным. Он — хаотичная, великолепная катастрофа, которая доверила тебе держать себя в воздухе после всего лишь часа знакомства. ОТВЕТЬ УЖЕ, БОЛВАН, СОГЛАШАЙСЯ. КОГДА ЕЩЁ ТАКОЙ ШАНС БУДЕТ? Большой палец Уилла замер над экраном. Он представил довольную ухмылку Майка — поровну вызова и уязвимости. Вспомнил ту чистую, смелую храбрость, с которой тот затеял всю эту безумную историю. Подумал о пустой, одинокой тишине в своей квартире, которую бесконечная прокрутка ленты никогда не сможет заполнить. Он глубоко вздохнул, позволяя профессиональной осторожности растаять хотя бы на этот вечер. Will Byers: Это не жутко. Немного необычно. Но не жутко. Will Byers: И ты тоже интересный. В значении, что ты можешь случайно перевернуть все фигурное катание с ног на голову или спровоцировать международный скандал. Ответ пришел почти мгновенно. Майк: ЭТО КОМПЛИМЕНТ? Я ПРИНИМАЮ Майк: тааак. раз уж мы такие необычные. ты ел? или просто пялишься в потолок, созерцая пустоту? (кстати, я понимаю.) Уилл бросил взгляд на пустую коробку из-под пиццы на журнальном столике — ей было уже два дня. С тех пор как Хлоя слегла с болезнью, он жил на одних смузи и тревоге. Will Byers: Созерцаю пустоту с гарниром из леденящего ужаса. Майк: отвратительное сочетание! ноль звезд Майк: я торчу в этой дешевой забегаловке круглосуточного типа, в паре кварталов от катка. кофе на вкус как хрень полная, но картошка фри просто божественная Майк: и у них есть пирог :) Майк: приходи посидеть со мной, а? Майк: сможем поболтать о мышечных болях Майк: или не болтать Майк: мне просто тоже не особо хочется сейчас оставаться один на один со своими мыслями Это было предельно честное приглашение без прикрас и без уверток, просто потребность сбежать из гулких камер собственной головы. В этот момент у Уилла громко заурчал живот, предательски выдав его. Он улыбнулся искренне, почувствовав, как растягиваются мышцы лица, зажатые стрессом последних дней. Гейская сущность уже отплясывала победный танец. — ПИРОГ, УИЛЛ. ОН СКАЗАЛ ЗА ПИРОГ! И КАРТОШКУ! И ОН НЕ ХОЧЕТ ОСТАВАТЬСЯ ОДИН! ТЫ ЖЕ НЕ ИЗ КАМНЯ, ИДИ! И он, правда, не был из камня — он был из мышц, нервов, костей и сердца, которое временами слишком сильно билось в тишине. И прямо сейчас это сердце тянуло его к хаотичному, интересному парню и к обещанию ужасного кофе и восхитительной картошки фри. Will Byers: Скинь адрес. И закажи пирог. Will Byers: Яблочный, если есть. Майк: ууу так ты из тех людей с конкретными запросами насчет даже пирога Майк: жду через 20 минут) Майк: не мудри :) Но было уже поздно — Уилл уже начал мудрить. В мыслях он перебрал весь свой гардероб прежде, чем остановил свой выбор на простой, мягкой серой футболке. Он понимал, что это стирает ту тонкую, но важную черту, которую они отчаянно должны были соблюдать. Он снова вспомнил, как широко раскрытый, удивленный и доверчивый взгляд Майка задержался на нем после той первой короткой поддержки. Он схватил ключи — холодный металл резко обжег его ладонь. Выскочил за дверь и растворился в залитой неоном ночи, двигаясь по тонкой ниточке связи, которая казалась одновременно пугающе хрупкой и невероятно прочной. Возможно, это был самый безрассудный поступок за всю эту неделю. И в первый раз с тех пор, как заболела Хлоя, страх в животе смешался с трепетом чего-то до ужаса и опасно похожего на предвкушение.

***

Забегаловка была словно портал из другого времени — выцветший красный винил потрёпанной мебели, кое-где потускневший хром и этот въедливый запах старого жира, крепкого кофе и лимонного отбеливателя, витающий в воздухе. В этом месте царила своеобразная меланхолия, тихая и приглушённая флуоресцентными лампами, но удивительным образом успокаивающая. Уилл сразу заметил Майка — не то чтобы его можно было не заметить — не в одной из кабинок, а у стойки, развалившегося на вращающемся табурете, длинные ноги небрежно зацеплены за перекладину. Парень сосредоточенно, даже как-то артистично, копался вилкой в огромной горе золотистой картошки фри. Рядом, на отдельной тарелке, терпеливо ждала своего часа яблочная шарлотка, с шариком тающего мороженого сверху. Уилл пристроился на соседний табурет. Винил под ним оказался неожиданно теплым. — Божественно, да? Майк дёрнулся от неожиданности, картошка замерла на полпути к его рту. Он быстро сьел её, и на шее проступил лёгкий румянец. — Ты всё-таки пришёл. И да, это просто судьба во фритюре, — он подвинул тарелку с картошкой к Уиллу. — Они жарят её в чём-то, что, наверное, всего на пару молекул отличается от пластика, но, чёрт возьми, это работает. Уилл взял одну картофелину. Идеально хрустящая, щедро посыпанная солью, а внутри — мягкая и нежная. Он кивнул, признавая поражение. — Ладно, сдаюсь. Это гениально. Майк расплылся в улыбке — той самой, что захватывает всё лицо целиком, — и махнул рукой уставшей официантке, заказывая ещё одну чашку «противного» кофе для Уилла. Некоторое время они просто ели в удивительной тишине, лишь изредка нарушаемой звоном посуды с кухни и приглушённым бормотанием ночных новостей из маленького телевизора, висевшего в углу. Напряжение, накопившееся после отбора на соревнования, где всё было поставлено на карту, начало спадать с плеч Уилла, уступая место обычной человеческой усталости. — Так, — наконец сказал Майк, рисуя картофелиной круги в лужице кетчупа. — Ты ведь катаешься всю свою жизнь, верно? Это прозвучало не совсем как вопрос, скорее, как приглашение начать рассказ с какого-то момента. Уилл кивнул, отпивая глоток горького кофе. Он и правда был отвратительным. — Почти с тех пор, как научился ходить. Мама отдала меня на занятия, чтобы наладить… координацию. И я как-то остался. — И ты всегда знал, что будешь заниматься в паре? — Мне нравилась идея, — ответил Уилл. В этом тусклом свете говорить было намного легче. — Одиночное катание — это монолог, а пара… это диалог и разговор на льду. Там есть что сказать. — он посмотрел на Майка. — А ты? Ты же говорил, что пробовал себя в юниорах. Выражение лица Майка стало немного ироничным и насторожённым. — Да, один сезон. Моя партнёрша была… очень требовательной, а её отец был нашим тренером. Это как жить в скороварке, которая ещё и хочет стать твоим лучшим другом. После этого мне захотелось простора, свободы ошибаться и знать, что виноват только я сам, — он пожал плечами. — Мне нравится драматизм одиночного катания. Большие, дурацкие прыжки, и возможность просто чувствовать музыку, не договариваясь ни с кем. — Но ты же согласился на это, — мягко заметил Уилл. Майк встретил его взгляд, его тёмные глаза были серьёзны. — Мюррей сказал, что это важно. И… я видел твою произвольную программу в прошлом году. Ту, под этот жуткий фортепианный мотив, — он отвёл взгляд, внезапно увлёкшись крошечным кристалликом соли на стойке. — Ты выглядел так, будто одновременно борешься с каким-то невидимым течением и поддаёшься ему. Это было не просто технично, это было… даже не знаю, как сказать, поэтому, наверное, я и захотел понять, что это. Даже если всё закончится полным провалом. — он закинул картофелину в рот. — Ну и двойной гонорар тоже, будем честны, не помешал. Уилл рассмеялся искренне да неожиданно, и этот хохот показался чужим в его собственной глотке. — Зато честно признался. — Стараюсь, — сказал Майк, и в его голосе была какая-то тяжесть. Он подвинул между ними тарелочку с пирогом, предлагая вилку. — Ну что, давай. Кроме катания и глубоких, многообещающих падений на лёд, чем ещё занимается Уилл Байерс? Есть тёмные тайны? Хобби? Нездоровая привязанность к какому-нибудь дурацкому реалити-шоу? И так всё началось. Раскрытие — что Уилл не просто сухое резюме, а настоящий человек. Он рассказал о своей маме, Джойс, которая держала немного странную лавку с антиквариатом и чья любовь была яростной и при этом тёплой. Упомянул брата, Джонатана, который учился фотографии на другом конце страны. Признался в тайной любви к марафонам плохих хорроров 80-х и скрытом таланте к рисованию — в основном персонажей фэнтези, которые он никому не показывал. Майк слушал, завороженно, задавая вопросы, которые были не просто вежливыми формальностями, а глубокими, искренне заинтересованными. — Почему именно этот фильм? — Что ты рисуешь, когда нервничаешь? — Какую самую странную вещь ты когда-либо видел в мамином магазине? В ответ раскрылся и Майк — он говорил о шумном, любящем и немного хаотичном детстве, где он был средним ребёнком, да еще и единственной опорой — мальчик, которого надо защищать, и который должен защитить. Упомянул младшую сестру, которую обожал, и старшую, которую тоже любил. Рассказал о своей страсти не только к фигурному катанию, но и к сочинению историй. Говорил о набросках сценариев, которые он писал, о сложных выдуманных мирах для настольных игр, которые они создавали с друзьями в старших классах, о его любви к мифологии, которая находила отражение в его интерпретациях музыки. Голос его ускорялся, оживал, руки рисовали в воздухе какие-то формы, пока он описывал придуманную им кампанию по мотивам славянского фольклора. Он был вспыльчивым — это да. Признался в яростных, но коротких перепалках со своим старым тренером. Признался, что плакал над трогательной рекламой про собак и однажды, разозлившись на несправедливую оценку судей, откатал всю программу в пустом катке в полночь, выкрикивая слова песни. Он был настоящим, ярким, и необузданным ураганом эмоций. Уилл поймал себя на том, что не просто слушает, а словно плывёт по течению этих чувств. Это было утомительно и захватывающе одновременно — он видел уязвимость, скрытую под слоем бравады, неуверенность, тенью следовавшую за уверенностью. Майк был парнем, который ощущал всё на максимальной громкости и только учился жить с этим эхом. Пирог закончился. Чашки снова наполнили этой жуткой кофейной жижей, несмотря на их вялые протесты. В забегаловке почти никого не осталось, только какой-то дальнобойщик в угловой кабинке и сонная официантка. — Нам пора, — сказал Уилл, хотя совсем не хотел уходить. — У нас… сколько там, 36 часов, чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь прилично? Майк застонал, уткнувшись головой в стойку с тихим стуком. — Даже не напоминай. Я только-только начал забывать о существовании своих ног. — он поднял голову. — А ты где живёшь? Уилл назвал свой адрес — скромный жилой комплекс, в пятнадцати минутах ходьбы, ближе к университету, чем ко льду. — Я в общаге, минут пять отсюда, — ответил Майк, слезая с табурета и накидывая тонкую, потёртую джинсовку. Он вытащил из кармана смятую пачку купюр и бросил её на стойку с щедрыми чаевыми, оплачивая оба счёта. — Пошли, я тебя провожу. — Не стоит, тебе не обязательно… — Я хочу, — перебил Майк тоном, не оставляющим места для возражений. Не настойчиво, а просто уверенно, как факт. — Уже поздно, а я пока не готов к четырём стенам своей комнаты. Они сейчас кажутся… слишком маленькими. Уилл его понимал — его собственная квартира теперь представлялась возвращением в давящую тишину, так что с поражением просто кивнул. Ночной воздух был прохладным и влажным, пахло дождём издалека и городским бетоном. Улицы были тихими; оранжевые лужи света от фонарей создавали островки видимости во тьме. Их шаги отдавались эхом и своеобразным ритмом по асфальту. Непринуждённая болтовня из забегаловки переросла в товарищеское молчание — но оно было уже наполненным тем, чем они успели поделиться. Уилл остро ощущал присутствие Майка рядом — как тот бессознательно укорачивал свой шаг, подстраиваясь под его темп. Их руки иногда соприкасались мимолётно, и каждый раз по позвоночнику Уилла пробегал крошечный электрический разряд. Его обычно дисциплинированный ум начал опасно отключаться. — Он проводил тебя домой. Он не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась. Он смотрит твои старые программы. Он назвал тебя интересным. Он чувствует всё очень остро! Его гейская сущность, тихонько гудевшая с тех пор, как он принял решение совершить каминг-аут, теперь снова проснулась, видимо, не желая оставить Уилла сегодня даже на секунду. Она прокручивала в голове моменты этого вечера — как взгляд Майка задерживался на его руках, когда Уилл говорил о своих рисунках; мягкий, почти восхищённый тон, которым Майк описывал катание Уилла; как он инстинктивно прикрыл Уилла от порыва ветра на перекрёстке. — Он не натурал, — прошептала эта сущность хитрым да всезнающим голосом где-то в глубине его сознания. — Просто посмотри на него и послушай. Эта интенсивность — это не просто страсть, это… желание. И тут, словно запоздалый алгоритм, наконец-то выдавший результат по запросу, сделанному часы назад, память подбросила воспоминание — видео, которое он видел несколько месяцев назад, листая каналы со сплетнями о фигурном катании. Майкл Уилер после юниорского финала. Репортёр с микрофоном, вопрос о личной жизни, о слухах о расставании с его давней девушкой. И этот Майкл Уилер — уставший, беззащитный, пугающе честный — пожал плечами. — Не сложилось. Любовь — сложная штука. Наверное, я… открыт для всего. Би, может быть. Я не знаю, ярлыки — это странно. Следующий вопрос. Он сказал это на камеру публично. Сердце Уилла совершило хаотичный удар. Он отбросил это воспоминание прочь вместе с назойливым шёпотом — слишком рано и неуместно. Это всего лишь профессиональное партнёрство, рождённое от отчаяния. Майк просто дружелюбный парень, возможно, немного одинокий и впечатлённый. Толковать это как что-то большее было бы не просто самонадеянно, а опасно. Ему нужен друг в этом хаосе, а не влюблённость. Особенно не в своего временного, абсолютно непредсказуемого партнёра по фигурному катанию. — Ты замолкаешь, когда думаешь, — заметил Майк, его голос прорезал внезапную тишину. — Просто проваливаешься в какую-то другую вселенную тишины. О чём ты там? Уилл покачал головой, слегка улыбнувшись. — Да так, думаю о завтрашнем дне. Поддержки. Мы их сегодня почти не отрабатывали. Майк поморщился. — А, это там, где ты буквально швыряешь меня в воздух и молишься, чтобы я вспомнил, где верх. Обожаю это, прям не могу. Очевидный сарказм. — У тебя хорошая позиция в воздухе. Когда ты наконец решаешься, ты собираешься. — Ты говоришь как моя старая тренерша по гимнастике. «Решайся, Уилер! Иначе пол решит за тебя!». Уилл снова рассмеялся. Это, кажется, становилось привычкой рядом с Майком. — Она была права. Вот они и дошли до дома Уилла — неприметное кирпичное здание с мигающей лампой над дверью. Они остановились под ней, в этом жужжащем, прерывистом свете. — Ну, — сказал Майк, переминаясь с ноги на ногу, засунув руки глубоко в карманы. — Тебе сюда. — Да, — ответил Уилл. Это слово зависло между ними. Ночь казалась какой-то незаконченной. — Спасибо за картошку с пирогом. И за… разговор. — Спасибо, что ты не робот, — ответил Майк, и его улыбка стала мягче, менее маниакальной, более искренней. — И за то, что поймал меня в тот раз, когда я чуть не встретился лицом со льдом. — Я обещал, — ответил Уилл, повторяя свои же слова с катка. Взгляд Майка на мгновение скользнул к рукам Уилла, а затем снова к его лицу. Воздух между ними словно сгустился, наполненный всем невысказанным, общей уязвимостью этого дня и интимностью прогулки в темноте. На безумный, замирающий миг Уиллу показалось, что Майк может наклониться ближе. Он увидел это колебание в его глазах — вспышку порыва, нерешительность, нервную смелость. Но Майк лишь отступил на шаг назад, разрушая чары. — Да, обещал. — он прочистил горло. — Значит, завтра ровно в семь, чтобы… не умереть. — В семь, — подтвердил Уилл, и его голос тоже слегка охрип. Майк махнул рукой на прощание — неловко, мимолетно — и развернулся, уходя прочь. Его высокая фигура быстро растворилась в тенях между фонарями. Уилл стоял и смотрел ему вслед, пока тот не исчез за углом. Только тогда он выдохнул длинно и дрожащe, не осознавая, что всё это время задерживал дыхание. Он нащупал в кармане ключи, холодный металл словно заземлил его. — Друг, — твёрдо сказал он себе, открывая дверь и входя в знакомую, ожидающую его тишину квартиры. — Ему нужен друг. И тебе нужен друг. Вот и всё. Но, прислонившись спиной к двери, с призрачным ощущением близости Майка, всё ещё преследовавшим его, с эхом его признания — би, может быть — в ушах и с тёплым следом его хаотичного, притягательного присутствия, заполнявшим собой пустоту, Уилл знал, что лжёт самому себе. Лёд тронулся. Медленный огонь был зажжён, и как бы он ни пытался его погасить, прикрываясь профессионализмом и дружбой, первые сладкие, но неизбежные струйки дыма уже вились в темноте.

***

Семь утра. Лёд, словно безжалостное зеркало, отражал их силуэты и ту безумную затею, на которую они решились. Но что-то изменилось за эту ночь. Не мастерство, до него ещё как до луны. Скорее, робкое, едва проклюнувшееся понимание, выпестованное на общей картошке фри из придорожной забегаловки и уязвимости полуночных блужданий. Уилл отсчитывал шаги, и его голос звучал спокойно да отчётливо в пустом зале катка. Майк слушал всем телом, не только ушами. В его взгляде появилась новая, сосредоточенная искра, и лёгкий наклон корпуса вперёд, словно он тянулся за каждым словом. Начали сначала — с параллельных скольжений. И сегодня синхронность пришла быстрее да мягче. Толчки совпадали, рёбра коньков держались в унисон долгие, драгоценные секунды. Будто два инструмента настраиваются на одну странную, срочную мелодию. — Отлично, — выдохнул Уилл, и его слово облачком повисло в морозном воздухе. — Теперь поворот, ладонь к ладони. Помни, вращение начинается на счёт «и». Майк кивнул, стиснув зубы. Они заскользили. Их руки встретились — хватка Майка стала уверенной, а не отчаянной. На неслышное «и» он надавил на внешнее ребро, вовлекая Уилла во вращающийся пивот. Завертелись. Ось сначала дрожала, потом выровнялась. Их тела стали единым целым. Плечо Уилла коснулось спины Майка. Три чистых оборота — они слились в один движущийся механизм. Вышли из элемента, разомкнули руки, и Майк издал победный вопль, который эхом отлетел от высокого потолка. — Чёрт возьми! Ты видел?! Мы не развалились к чертям! Уилл расплылся в широкой и искренней улыбке. — Да, видел. Это было… хорошо, Майк. Очень даже. Похвала подействовала на Майка как ускоритель — он стал смелее и живее. Когда перешли к отработке дорожки шагов, необходимость быть рядом друг с другом стала нормой. Руки Уилла постоянно были на Майке: направляя бедро в повороте, поддерживая поясницу в глубоком наклоне, поправляя угол свободной ноги. И вот тут-то гейская сущность Уилла, та всезнающая, вечно подтрунивающая наблюдательница, решила устроить вечеринку. Потому что он трогал Майка. И часто. И не просто в техническом смысле. Впервые это случилось случайно. Отрабатывали заход на поддержку — простой захват за талию. Уилл стоял позади Майка, обхватив его руками, ища надёжную точку чуть выше бёдер. Майк, пытаясь найти баланс, сместил вес назад, и правая рука Уилла, скользя, опустилась ниже, на мгновение отчётливо коснувшись упругого изгиба ягодицы Майка, прежде чем он успел вернуть её на место. — Прости! — выпалил Уилл, чувствуя, как горит лицо. Майк лишь глянул через плечо, на щеках проступил лёгкий румянец. — Ничего. Моя вина. Я же сдвинулся. Но ощущение осталось на ладони Уилла: податливость тонкой тренировочной ткани и упругая мышца под ней. Ошибка? Сбой в программе? И всё же разум, как заевшая пластинка, прокручивал этот момент снова и снова — тепло да форма были приятными. Минут через двадцать это повторилось. Во время перехода, где Уилл должен был перевести Майка с внутреннего ребра на прямой кроссовер, его рука соскользнула с плеча Майка вниз по боку и задержалась — на долю секунды дольше — в узком изгибе его талии. Он почувствовал, как под тканью напрягаются мышцы живота. Майк не отдёрнулся. Даже наоборот, слегка подался навстречу, едва заметно прогибая спину. — О боже, — прошептал внутренний голос, звучащий лет на тринадцать. — Ты что, его лапаешь? Да ещё и нарочно! Ты профессиональный спортсмен, а кайфуешь от прикосновений к талии своего партнёра! Уилл попытался заглушить этот голос, сосредоточиться на геометрии движения да на физике подъёма. Но было поздно. Как будто открылся шлюз, и внутрь хлынула волна неуместного, почти подросткового осознания. Каждое касание плеч, каждая поддерживающая рука на руке Майка, каждое сближение в парном вращении ощущалось заряженным новым и запретным напряжением. Он вдруг болезненно осознал тело Майка в смысле, не имеющем отношения к катанию — тёмные кудряшки, влажно вьющиеся на затылке; длинная линия горла, когда Майк запрокидывал голову, смеясь после удачной (пусть и неуклюжей) «спирали смерти»; неожиданная сила стройного тела, когда он искал опору в Уилле. И вместе с этой внезапной, словно заново пережитой, пубертатной волной пришла странная, навязчивая мысль — а каким Майк был в тринадцать? Образ возник сам собой: юный Майк — угловатый подросток, с теми же непослушными волосами, но ещё более растрёпанными. Наверное, они были чуть длиннее. Более нескладный, с ломающимся голосом, но с теми же тёмными, напряжёнными глазами и горящими страстью, которая не умещалась в его тело. Мальчишка, который без умолку тараторит о драконах и ДнД, спотыкается на ровном месте, яростно защищает друзей и чувствует каждую обиду и каждую радость с сокрушительной силой. Уилл ощутил странный, нежный укол в сердце, направленный к этому воображаемому мальчику. Будто выросла невидимая нить, связывающая их сквозь годы, целясь точно в уязвимое и пылкое ядро, которое всё ещё так явно просматривалось в парне, стоящем перед ним. — Эй, Земля вызывает Уилла Байерса! — Майк помахал рукой перед его лицом, слегка запыхавшись. Они остановились попить воды. — Ты где-то завис. Уже речь для золотой медали готовишь? Уилл покачал головой и сделал большой глоток из бутылки, скрывая свои мысли. — Просто… прокручиваю следующий элемент. Выброс — сальхов. Готов рискнуть? Бравада Майка на секунду дала трещину — в глазах мелькнул страх. Потом он расправил плечи. — Да. Да, давай. Только… Бога ради, не в борт! — Обещаю, — сказал Уилл, и его слово прозвучало весомее, с новыми, невысказанными смыслами. Выброс получился грязным — Майк перекрутился и приземлился на две ноги, пошатнувшись, но удержался. Следующая попытка была хуже — недокрут, и Уиллу пришлось поймать его за талию, чтобы не дать упасть, прижав к себе. Они замерли на мгновение — смущённые, тяжело дышащие, руки Уилла обхватывали торс Майка, его спина прижалась к груди Уилла. Уилл ощутил безумный стук сердца Майка сквозь два слоя одежды. Этот стук совпадал с его собственным. — Ладно, — выдохнул Майк, не сразу отстраняясь. — Мы… к этому идём. — Да, — пробормотал Уилл, его губы были близко к уху Майка. Он заставил себя отпустить, и холодный воздух ворвался между ними, как удар током. К концу четырёхчасовой сессии они оба были насквозь мокрые и охваченные какой-то головокружительной и изматывающей радостью. Программу не освоили, но проложили в ней дорожки. У них появился свой язык — смесь технических терминов, общих взглядов и красочных ругательств Майка. Мюррей наблюдал со стороны, молча, и его проницательный взгляд не упускал ничего. Когда они сошли со льда, ноги тряслись. Мюррей подошёл. — Не полный провал, — заявил он, что в его исполнении звучало как бурная похвала. — В этом… что-то есть. Бесспорно, сырое, но не скучное. Уилер, в тебе драматизм немого кино в момент нервного срыва. Байерс, ты — якорь, пытающийся удержать ураган. Каким-то образом это работает. — он похлопал их обоих по плечу. — Отдыхайте, пейте воду. Завтра генеральная репетиция, потом вылет. Он ушёл, оставив их в душном коридоре, пахнущем потом, выхлопами замбони и старой резиной. Майк снял чехлы с коньков, прислонившись к стене. Выглядел уставшим, но полным жизни. — Ну… это было… что-то. — Это точно, — согласился Уилл, начиная расшнуровывать коньки; пальцы слегка дрожали от усталости. Нависла тишина та самая, заряженная и недосказанная, как и прошлой ночью. Майк поскрёб кроссовкой по полу. — Ты, эм… сразу домой? Рисовать драконов или смотреть, как куклы из восьмидесятых поедают людишек? Уилл улыбнулся, глядя на коньки. — Наверное. Надо поспать. — Ага. Да. Конечно. — Майк помолчал. — Я просто подумал… наша прачечная в общаге — трагичная пустошь потерянных носков и всеобщего отчаяния. А у меня закончился… приличный кофе. Есть одно место, не забегаловка, а получше, в нескольких кварталах за твоим домом… — он запнулся, сооружая сложное и прозрачное здание оправданий. Ему даже не нужна была еда, ему просто нужно было ещё немного времени. — Если ты от меня не устал. Или если у тебя есть дела поважнее. Что, наверное, так и есть. Я просто… Он замолчал и встретился взглядом с Уиллом. Та же уязвимость была видна в его глазах. Этот бесстрашный мальчишка, бросающийся в выбросы, вдруг стал застенчивым, боящимся обычного отказа. Сердце Уилла снова сделало этот сложный кульбит. Внутренний гей сделал сальто и кричал во всю. — ОН ХОЧЕТ ПРОВЕСТИ С ТОБОЙ ЕЩЁ ВРЕМЯ! ОН НЕРВНИЧАЕТ! ПОСМОТРИ НА НЕГО! Но сквозь гормональный шторм Уилл увидел и другое — настоящую потребность быть ближе. Желание продлить этот пузырь, который они создали, где безумное давление ситуации делало обыденный мир тусклым и далёким. Ему тоже не хотелось возвращаться в тишину. Он хотел ещё немного побыть рядом с этой хаотичной и пленительной энергией, которой он всё больше восхищался. — Я бы не отказался от хорошего кофе, — сказал Уилл, его голос звучал приглушённо. — И я тоже давно собирался… избежать стирки. Облегчение на лице Майка было мгновенным и ошеломительным. Словно солнце прорвалось сквозь тучи. — Отлично! Окей. Круто! И в этот момент, когда они, слегка задевая друг друга плечами, уже направлялись к выходу, с усталыми улыбками на лицах, Мюррей высунул голову из двери своего кабинета в конце коридора. Он ничего не сказал. Просто смотрел долго и выразительно. На оживлённые, чуть смущённые жесты Майка, на смягчённое, внимательное выражение лица Уилла, на интимное пространство между ними, словно гудящее на собственной частоте. На лице Мюррея медленно проступила понимающая усмешка — выражение, вобравшее десятилетия наблюдений за человеческим влечением. — Не засиживайтесь допоздна, дети, — сказал он, в его голосе сочился намёк. — Завтра большой день. И не надо… отвлекаться. Майк и Уилл замерли, потом одновременно покраснели. Майк пробормотал что-то неразборчивое. Уилл просто уставился в пол, чувствуя, что его читают, как открытую книгу. — Мы просто за кофе! — наконец выдавил из себя Майк, его голос взлетел на октаву. — Конечно, — сказал Мюррей, его усмешка стала шире. — Самые крепкие связи обычно так и начинаются. Только помните: химия на льду — это одно. Химия вне льда… совсем другой элемент. Обращайтесь осторожно. — с последним загадочным подёргиванием бровей он исчез. Коридор словно нагрелся на десять градусов. Момент был разрушен — и одновременно обострён. Мюррей озвучил то, что сгущалось в воздухе между ними с первого случайного соприкосновения — с той самой закусочной, во время той самой прогулки. Химия. Когда они вышли из катка, их тут же обдало вечерним прохладным воздухом. Тишина между ними теперь звенела от смущения. Лёгкость в общении испарилась, задушенная прямым наблюдением Мюррея. — Он… он всё выдумывает, — в конце концов сказал Майк, пряча руки глубоко в карманы. — Он король драмы. — Да, — согласился Уилл, но даже для него самого это звучало неубедительно. Они пошли дальше. Кофейня, куда привёл Майк, оказалась уютным, стильным местом с мебелью из разных комплектов и густым, настоящим ароматом жареных зёрен. Они заказали напитки — чёрный кофе для Уилла и какой-то нелепо сладкий микс для Майка — и уселись у окна. Разговор начинался прерывисто, на безопасные темы — странная весенняя погода, смешное видео, достоинства тех или иных брендов коньков. Но тень слов Мюррея — и ещё более запутанная тень их собственных чувств — висела над ними, как Дамоклов меч. Они остро ощущали присутствие друг друга по-новому, нервно. Уилл поймал взгляд Майка, который задумчиво и почти тревожно задержался на руках Уилла, обхвативших чашку. Майк начинал фразу с привычным энтузиазмом, а потом обрывал ее, словно переосмысливая степень своей откровенности. Они были как два человека, стоящие на берегу огромного, неизведанного океана — чувствовали притяжение прилива, но боялись замочить ноги. Обозначить то, что они чувствовали — этот мощный коктейль из восхищения, физического влечения, интеллектуального интереса и эмоционального резонанса — означало бы впустить вихрь в и без того хрупкую ситуацию. Это было бы эгоистично, опрометчиво и потенциально опасно для партнёрства, которое они отчаянно пытались построить. И поэтому, по молчаливому согласию, они этого не сделали. Они подавили это. Уилл сосредоточился на горьком послевкусии кофе, на том, как солнечный свет ловит пылинки в воздухе. Майк говорил о каком-то раздражающем профессоре, его слова текли ровным и отвлекающим потоком. Когда они наконец расстались на углу у дома Уилла, прощание вышло торопливым и неловким. Неуверенное «увидимся завтра», мах рукой, который так и не достиг цели. Последний квартал Уилл шёл один, и призрак близости Майка сменился вечерней прохладой. Мысли разбегались, как тараканы. Память о теле Майка под его руками, звук его смеха, уязвимость в глазах, с которой он просил ещё времени. И леденящее, завораживающее осознание того, что Мюррей это тоже заметил. Он не понимал своих чувств. Честно. Они были слишком сильны, слишком новы, слишком тесно переплетены с адреналином, артистической близостью и голым инстинктом выживания. И не хотелось понимать их пока — разложить всё по полочкам означало бы дать этому власть, а сейчас вся его власть нужна на льду. Но, отпирая дверь и снова входя в тишину, он знал наверняка — эта химия существовала не только в воображении Мюррея. Это был оголённый провод, за который они оба держались, и с каждым часом сила тока увеличивалась. Медленный огонь больше не тлел, в него подбросили дров, и завтра, под светом генеральной репетиции, им придётся кататься сквозь его растущее пламя.

***

Утро генеральной репетиции наступило с обманчивой ясностью. Казалось, вся та лихорадочная, почти безумная энергия, что бурлила последнюю неделю, сжалась в одну тугую да звенящую ноту. Уилл подскочил с кровати задолго до звонка будильника. Какое-то призрачное ощущение, словно фантомные руки, уже знакомо ощупывали его нервную систему, готовя тело к бою. Сегодня не время для полёта фантазии, не время искать что-то новое или устанавливать какой-то контакт. Сегодня требовалось доказать. Доказать, что эта дикая затея хоть на какие-то шесть минут может выглядеть не как бред сумасшедшего, а как обдуманное, зрелое решение. Тренировочная арена встретила их пустотой. Только Мюррей, оператор, нанятый, чтобы снимать их прокаты, да эхо от скрежета стальных лезвий по льду нарушали тишину, пока оба разминались в одиночку. Все эти милые дружеские посиделки в кафешке, натянутая тишина в дороге домой — всё это осталось где-то в прошлом. Сейчас на первом месте дело. И всё же, под этой маской профессионализма чувства Уилла были натянуты, как струна, он ловил каждое движение Майка, каждое его изменение. Его внутренний гей-энтузиаст затих, уступив место холодному стратегу, который сидел в штабе и скрупулёзно анализировал каждый обрывок информации. А потом пришло время надевать костюмы. У Мюррея, со всей его любовью к теории заговоров, была помощница — маленькая, но очень энергичная художница по костюмам по имени Аня. Она творила чудеса, имея в распоряжении смехотворный бюджет, и воспринимала фигурное катание как ещё одну форму высокого искусства. Она смерила их обоих одним взглядом, что-то быстро пробормотала на своём скоростном русском и исчезла на два дня. А вернулась с нарядами, которые были не просто одеждой, а целой аргументацией. Костюм Уилла был воплощением тьмы. Глубокий, матовый, угольно-чёрный цвет, почти полностью поглощавший свет, сотканный из какой-то невероятной ткани. Крой — строгий, современный: безрукавный топ с высоким воротом, облегавший торс, как вторая кожа, подчёркивая мощь плеч и груди, сужаясь к талии. Брюки — из той же тёмной ткани, идеально сидящие, с едва заметными вставками из более светлой эластичной сетки по бокам бёдер, чтобы не сковывать движения. Никаких намёков на блёстки и пайетки — вместо этого Аня использовала рельефную фактурную строчку, напоминавшую потрескавшийся лёд или расколотый камень, диагонально спускавшуюся по груди и спине нитями пушечного серого и едва уловимого глубокого синего оттенков. Он выглядел каким-то приземлённым, стихийным, словно неподвижная точка во вращающемся мире. Он выглядел, словно обещание стабильности, высеченное из самой тени. Костюм Майка был прямой противоположностью. Там, где Уилл был тенью и глубиной, Майк был светом и пламенем. Основа — кремовый, почти белый бархат, мягкий на вид, но абсолютно не сковывающий движений. Сверху — прозрачная шифоновая накидка, будто сотканная из лучей солнца, с градиентом от золотого до нежно-жёлтого и бледного янтаря, ловившая каждый луч света. Верх — свободный запах с перекрестьем спереди, V-образный вырез довольно глубокий, открывающий впадину на горле и полоску ключицы; рукава заканчивались заострёнными краями, словно крылья бабочки, порхающими вокруг запястий. Брюки — узкие, белые, но с тонкими, словно нарисованными от руки, золотыми прожилками, бегущими по ногам, словно трещины молнии или следы падающих звёзд. Для волос Аня настояла на простоте — высокий хвостик, открывающий лицо и подчёркивающий чёткие, почти суровые линии челюсти и шеи, не оставляя ничего, что могло бы скрыть выразительность черт. Он выглядел эфирным, оторванным от земли, словно само воплощение воздуха и порыва. Впервые увидеть друг друга в полной экипировке было похоже на землетрясение. Уилл, застегнув последний ботинок, поднял глаза, когда Майк вышел из раздевалки. И перестал дышать. Майк в тренировочной одежде был привлекательным и немного угловатым фигуристом. Майк в этом костюме был просто видением. Бело-золотое сияние словно исходило изнутри, заставляя кожу светиться, а тёмные глаза казались ещё глубже и бездоннее. Высокий хвост открывал изящную линию шеи и острые скулы. Он выглядел одновременно уязвимым и ослепительным, словно принц из какой-то солнечной мифологии. У Уилла во рту пересохло. Его внутренний стратег забарахлил, уступив место чистому, ничем не разбавленному восторгу. Майк, в свою очередь, смотрел на Уилла, слегка приоткрыв рот. Его взгляд медленно скользил по тёмным, выверенным линиям костюма Уилла, по фактурным узорам, словно намекающим на скрытую силу, и снова встретился с глазами Уилла. На щеках, над золотом шифона, проступил лёгкий и благодарный румянец. — Вау, — выдохнул он, и это слово мягко отразилось от бетонных стен коридора. — Ты выглядишь… очень серьёзно. — А ты… — Уилл судорожно искал слово, которым не было бы «потрясающий» или «прекрасный». — …ярко, — закончил он как-то неуклюже. Майк усмехнулся, и это выражение вернуло из эфирного видения обратно обычного парня из кафешки. — Аня сказала, что я хаотичное сияние для твоей гравитации. Думаю, ей просто нравится орать на меня, чтобы я стоял смирно на примерках. Костюмы изменили не только внешний вид; они изменили их внутреннее ощущение. Когда они вышли на лёд для прогона программы, их динамика изменилась визуально. Уилл в своём тёмном костюме был якорем да осью — каждое его движение казалось намеренным, мощным, словно укоренённым в самой земле. Майк в струящихся, светлых тканях стал воплощением энергии, вращающейся вокруг этой оси — вспышкой, искрой, непредсказуемой дугой света. Мюррей махнул рукой. В колонках зазвучали первые тревожные, нарастающие аккорды их музыки. Они начали. Костюм усиливал всё. Когда Уилл вёл Майка в дорожке шагов, тьма его руки на светлой, золотой талии Майка была резким, завораживающим контрастом, словно преднамеренный мазок гениального художника. Когда они сошлись в первом совместном вращении, уголь и золото закружились в вихре, смешиваясь и расходясь, словно грозовые тучи и солнечный свет. И прикосновения. О, эти прикосновения. Тонкие ткани практически не были преградой. Когда руки Уилла скользнули к бёдрам Майка, чтобы войти в поддержку, он почувствовал тепло кожи, напряжение мышц под тонким бархатом. Когда он ловил Майка после выброса сальхова — сегодня приземление было чище, хоть и на две ноги, — его руки сомкнулись на торсе, обтянутом жёлтым шифоном, и он ощутил бешеное, испуганное биение сердца Майка под слоями ткани. Каждая точка контакта была словно печатью, точной передачей намерения и чувства. Его внутренний гей-стратег (всё-таки сущность — слишком обидное слово) теперь судорожно торопился составить досье под названием «Неопровержимые доказательства». Пункт A: Костюм. Он буквально одет, как ангел. Пункт B: Близость. Тактильные ощущения подтверждают исключительную физическую совместимость и взаимную восприимчивость. Пункт C: Взгляд. Объект Уилер удерживает зрительный контакт на 73% дольше, чем предписано техникой. Уилл отчаянно пытался сосредоточиться на счёте, на правильном наклоне ребра конька, на положении свободной ноги. Но разум постоянно цеплялся за детали — как золотой шифон трепещет, когда Майк уходит в прыжок, ловя воздух, как крыло; как на обнажённом горле Майка начинает блестеть пот; какое странное, напряжённое выражение было у его рта под ярким светом. Они перешли к финальному отрезку — самому эмоциональному. Музыка разрослась до трагической и романтической ноты. Хореография здесь была особенно интимной — серия близких удержаний, глубоких наклонов и долгих взглядов. Уилл должен был тянуть Майка назад; спина Майка выгибалась над рукой Уилла, голова откинута, доверие абсолютное. В этой позе, когда золотое тело Майка податливо прижималось к тёмному телу Уилла, мир сузился до пространства между их лицами. Глаза Майка были распахнуты — тёмные омуты, отражающие огни катка; дыхание вырывалось быстрыми облачками пара в холодном воздухе. Музыка, их колотящиеся сердца, шуршание ткани — всё слилось в единый, ошеломляющий опыт. На секунду фигурное катание исчезло. Остались только они — мальчик из тени, держащий мальчика из света, застывшие в моменте идеального и пугающего равновесия. Затем музыка потребовала освобождения. Уилл исполнил финальную поддержку — сложный дуговой лифт, где Майк, балансируя на бедре Уилла, вытягивался в парящий арабеск. Поддержка удалась безупречно. Когда он стал опускать Майка, готовясь к финальной позе — клинчу, лбы почти соприкасаются, руки крепко сжимают предплечья друг друга, — последняя нота повисла в воздухе и замерла. Настала тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Они держали позу, застыв. Руки Уилла лежали на руках Майка, золотая ткань мягко скользила под пальцами. Хватка Майка на предплечьях Уилла была словно мёртвой. Их лбы не касались друг друга, но были так близко, что Уилл видел отдельные капельки пота на висках Майка, расширенные зрачки, еле заметную дрожь нижней губы. Его запах — нотки мёда, лёгкий запах новой ткани, что-то уникальное, отдающее Майком и только Майком — заполнил чувства Уилла. Колдовство развеял медленный, нарочитый хлопок Мюррея, донёсшийся со стороны бортика. — Ну, — его голос гулко прокатился по льду. — Неплохо. Костюмы работают, история… читается. Они отпрянули друг от друга, словно их ударило током, оставив между собой добрый промежуток ледяного пространства. Внезапное отсутствие контакта ощущалось как вакуум. Кожа Уилла там, где он касался Майка, словно горела и пульсировала. Остаток репетиции прошёл как в тумане — замечания (подколки) Мюррея, правки тайминга, критика отдельных элементов. Уилл отвечал на автопилоте; тело следовало указаниям, а разум кружился в воспоминаниях о прокате. Это было лучшее, что они когда-либо делали. Не самое чистое, но самое связанное. И эта связь ощущалась чем-то больше, чем просто актёрской игрой — она была пугающе личной. Когда они закончили тренировку, и скольжение лезвий сменила тяжёлая, влажная теплота чехлов, привычная усталость смешалась с какой-то дрожащей энергией. Они молча шли обратно к раздевалкам; единственными звуками были писк чехлов по полу и далёкий гул заливочной машины, готовящей лёд. В коридоре Майк наконец заговорил. — Это было… иначе. — Да, — согласился Уилл, не доверяя себе сказать больше. Он не мог смотреть Майку в глаза. Воспоминание о нём в финальной позе — золотом и задыхающемся — было слишком отчётливым. — Ну, костюмы помогают, наверное, да? — продолжил Майк, словно пытаясь найти логическое объяснение. — Легче вжиться в роль. Ты — скала, я — эта… блестящая штука. Уилл рискнул взглянуть. Майк нервно теребил золотой шифон на рукаве. Хвост немного растрепался, несколько тёмных прядей выбились, обрамляя лицо. Он выглядел юным и неуверенным, далёким от лучезарного существа на льду. — Ты совсем не просто блестящая штука, — сказал Уилл, и эти слова вышли мягче, чем он собирался. — Ты сама суть света. Майк резко вскинул голову, его взгляд впился в Уилла. Коридор словно сжался, воздух снова загустел да наполнился тем, что только что было безмолвно выкрикнуто их телами на льду. Майк открыл рот, снова закрыл и тяжело сглотнул. Кадык дёрнулся на его тонком, открытом горле. Он искал повод, Уилл видел это. Повод продлить этот момент, остаться в этом пузыре, где границы между игрой и реальностью были размыты. Как и прошлой ночью. — Может, нам… — начал Майк, но запнулся; его взгляд на секунду скользнул к губам Уилла, потом быстро отскочил. — Не знаю. Куда-нибудь… сходим? Не на кофе. Мы и так будем на взводе на завтрашнем перелёте. Он явно нервничал. Прекрасно и откровенно нервничал. И Уилл, чья жизнь была построена на дисциплине и контроле, вдруг понял, что не хочет бросать ему спасательный круг. Он хотел ещё немного посмотреть на эти волнения. Хотел ещё немного побыть в этом электрическом напряжении. Но прагматик внутри него — тот, у кого на носу карьера и соревнования, — быстро взял верх. — Нам нужно отдохнуть, — выдавил Уилл. — Завтра дорога, потом сразу начинаются официальные тренировки. Мюррей нас съест, если мы будем уставшими. Разочарование мелькнуло на лице Майка и так быстро сменилось кивком, что Уилл чуть было его не пропустил. — Да, точно. Конечно. Отдых. Разумное решение. Они переоделись в обычную одежду в отдельных кабинках; волшебные костюмы аккуратно повесили в чехлы. В джинсах и толстовке спортивного типа Майк снова выглядел обычным парнем, но образ его в белом и золотом навсегда врезался в сетчатку Уилла. Они расстались у выхода из катка, пробормотав «Увидимся завтра в аэропорту». Ни предложения проводить, ни намёка на прогулку. Профессиональная граница была восстановлена, но казалась тонкой, как папиросная бумага, что стала опалённой и хрупкой от жара того, что произошло на льду. Уилл шёл один домой; прохладный вечерний воздух ничуть не остудил лихорадку в его крови. Он думал не о сложных шагах и не о вращениях в прыжках. Он думал о весе Майка в своих руках, о доверии в его глазах во время вращения, о близости костюмов, которые были скорее откровениями, чем маскировкой. Он думал о том, как Майк смотрел на него в коридоре — в этом взгляде был вопрос, который Уилл не знал, хватит ли у него сил игнорировать. Пламя давно перестало быть метафорой. Это была физическая реальность — тепло, которое они создали вместе на льду и которое теперь было заключено под хрупким куполом профессионализма, в ожидании малейшей трещины, чтобы вырваться на свободу. И когда той ночью Уилл лежал без сна, то со сладостно-тревожным чувством знал: трещина появится. И она лишь ждёт своего часа.

***

Аэропорт — это тебе не вокзал, тут своя атмосфера. Как будто в собор попал, только вместо икон — рекламные щиты, а вместо ладана — запах дешёвого кофе, хлорки и какой-то тошнотворной бензиновой гадости. Уилла от этого запаха всегда мутило. Стоит он около своего выхода на посадку, сумка под ногами, чехол с коньками к ноге прислонился, как пёс преданный, но неуклюжий. Вокруг суета страшная — спортсмены в командных куртках снуют, тренеры последние наставления раздают, и у всех такое напряжение, хоть ножом режь. Уилл чувствует себя среди этих профи каким-то чужим, как будто не на своё место попал. И тут он видит — Майк идёт. Майкл Уилер, как всегда. Только идёт он через этот муравейник не как спортсмен, а как турист, который не туда свернул. Наушники огромные на ушах, куртка кожаная потрёпанная поверх какой-то футболки с принтом, а чехол с коньками несёт так, будто там бомба, и держит его подальше от себя. Глаза у него как блюдца, на табло смотрит с ужасом и любопытством одновременно. Вся его привычная ледовая крутость куда-то пропала, смыло её давлением аэропорта и предстоящего перелёта. Уилла вдруг как током ударило — надо помочь! Поднимает руку, чтобы Майк его заметил. Майк сразу его находит, и на лице такое облегчение, что аж смешно. Начинает пробираться через толпу и умудряется чехлом с коньками попасть в мусорку. — А, вот ты где, — говорит он, снимая наушники, удобно устроив их на шее. Кажется, что кричит. — Я уж думал, ты… ну, не знаю, на частном самолёте улетел или что-то в этом роде. — С нашим-то бюджетом? — Уилл пытается улыбнуться. — Нам ещё повезло, что Мюррей нам места с дополнительным пространством выбил. — Да уж. — Майк ставит чехол на пол, оглядывается и глотает с трудом. — Ну, вот и всё. Летим. — Ага, — подтверждает Уилл. Они оба это понимают, и повисает это между ними, как хрупкий мостик над пропастью их страхов. Объявляют посадку. Всё как в замедленной съёмке: очередь, сканирование паспортов, попытки запихнуть сумки. Места у них рядом, у окна. Дополнительное пространство — это какая-то злая шутка для тех, кто выше шести футов ростом. Майк сразу же утыкается лбом в холодное стекло и смотрит на техников внизу. Когда самолёт начинает разгоняться и двигатели ревут, Уилл замечает, как побелели костяшки пальцев Майка, вцепившегося в подлокотники. Дышит он часто и поверхностно. — Ты как? — спрашивает Уилл, наклоняясь поближе, чтобы перекричать шум. — Ненавижу летать, — признаётся Майк сквозь зубы. — Это ненормально. Железная труба в небе держится на… надежде и физике, которую я не понимаю. — Просто думай о том, куда мы летим, — говорит Уилл. Как-то банально это звучит. Самолёт разгоняется, вдавливая их в кресла. В момент взлёта, когда колёса отрываются от земли, Майк хватает Уилла за предплечье. Хватка железная и отчаянная. Уилл замирает. Чувствует, как дрожат пальцы Майка, как бешено бьётся пульс под кожей. И не одёргивает руку. Вместо этого поворачивает ладонь и накрывает ладонь Майка своей, прижимая, успокаивая. — Всё нормально, — тихо говорит он, только для Майка. — Это просто шум и инерция. Мы в безопасности. Майк не отпускает. Чуть отворачивается от окна, смотрит на Уилла. Лицо бледное, глаза тёмные — широко раскрыты, и во взгляде такая уязвимость, что все маски слетают. Он коротко кивает, и пальцы немного ослабляют хватку, но не разжимаются. Так они и летят, пока самолёт набирает высоту, прорезая облака и выходя в ослепительную синь стратосферы. Знак «пристегните ремни» гаснет. В салоне устанавливается привычный гул. А рука Майка всё ещё на руке Уилла, а ладонь Уилла — поверх неё. Это уже не просто жест страха, а что-то другое. Точка соприкосновения, якорь в этом огромном, безликом небе. Уилл чувствует каждую косточку пальцев Майка, тепло, которое просачивается сквозь рукава. Его собственное сердце, которое билось ровным ритмом предстартовой сосредоточенности, начинает отбивать другой, более сложный ритм. Через вечность (или один вдох) Майк, наконец, ослабляет хватку и убирает руку на подлокотник. Но ощущение прикосновения остаётся, как клеймо на коже Уилла. — Прости, — бормочет Майк. — Я… не очень люблю взлетать. — Всё нормально, — говорит Уилл и понимает, что говорит правду. Даже больше, чем нормально. Эта близость, этот общий страх, этот инстинктивный жест поиска поддержки — всё это изменило что-то между ними. Сделало их ближе, теплее да реальнее. Полёт проходит в каком-то странном, подвешенном состоянии. Они тихонько болтают обо всём и ни о чём: о дурацком фильме на спинках кресел, о странной еде в самолёте, о том, как Майк первый раз вышел на лёд (с кучей падений, слёз и объятий бортика). Они не говорят о программе, не говорят о соревнованиях. Они строят хрупкий, нормальный мир на высоте десяти километров — временное убежище от того давления, которое ждёт их внизу. Когда они приземляются, этот пузырь лопается. Другая страна, другой город, другая вселенная. Надписи в аэропорту на другом языке, воздух пахнет по-другому. По дороге в отель за окном мелькают незнакомые улицы и огромные здания. В стильном, современном лобби их встречает Мюррей, который в такие моменты, как соревнования, становится деловым до сухости. Он прилетел раньше. — Заселяйтесь. Быстро поешьте, и спать идите. Завтра в 07:00 официальная тренировка на главной арене. Не опаздывайте, не теряйтесь, и не делайте глупостей. — он смотрит на них, задерживая взгляд на ту самую доселе невиданную близость между ними, джетлаг даже скрыть не может. Номера у них рядом, но не соединены. Уилл лежит на стерильной гостиничной кровати, слушает незнакомые звуки города за окном и ощущает на предплечье фантомное давление руки Майка. Сон где-то далеко.

***

Арена — это монстр. Она не просто больше их домашнего катка, это вообще другое. Огромная, холодная, и эхо такое, будто призраки бывших чемпионов здесь живут. Лёд блестит под ярким светом, только что залит машиной. Другие пары уже тренируются — плавные, красивые, отточенные до ужаса. Уилл снова чувствует себя чужим — холодный узел в животе неприятно даёт о сабе знать. А Майк как будто преобразился. Как будто и не было этого нервного туриста. Стоит у бортика в спортивной одежде и смотрит на лёд хищно, почти опасно. Весь страх превратился в сосредоточенность. — Это всего лишь лёд, Байерс, — говорит он, как будто прочитал мысли Уилла. Голос у него жёсткий. — Больше, ярче, больше людей смотрит. Но это всё равно лёд. И мы знаем, что делать. Их официальная тренировка проходит как откровение. Огромное пространство арены не поглощает их, а наоборот, даёт их странному и сырому стилю место, чтобы дышать. Звук лезвий отражается по-другому, он придаёт их движениям вес. Когда они катают короткую программу, техника не идеальная — Майк срывает двойной аксель, в одном вращении его чуть ведёт, но то, как они это делают… искрит! Они не самые синхронные. Не самые грациозные. Но какие же они живые! Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый толчок и притяжение — всё вибрирует с такой силой, что заставляет даже скучающих чиновников отрывать глаза от планшетов. Их химия — опасная да прекрасная — теперь не просто видна. Теперь она стала физической силой на льду, которая искривляет пространство вокруг них. Заканчивают прокат, тяжело дышат и подъезжают к Мюррею. Другие фигуристы смотрят. И не с насмешкой, а с настороженностью и любопытством. Лицо Мюррея непроницаемо. — Выброс поздний, перед вращением кривая дорожка, на дуговой поддержке теряете скорость, — он делает паузу, и медленная, почти неохотная улыбка касается его губ. — Но никто не смотрит на ваши ноги.

***

День короткой программы начинается серым дождливым утром, но внутри арены — печка из света и звука. Трибуны, пустые на тренировке, сейчас ревут разноцветным морем. Воздух дрожит от поп-музыки, объявлений на разных языках и общего напряжения сотен спортсменов. За кулисами, в тесной, хаотичной зоне разминки, реальность ощущается физически. Запах бен-гея и лака для волос сбивает с ног. Фигуристы тянутся, подпрыгивают на месте, у них на лицах — маски сосредоточенности или пустого ужаса. Уилл и Майк находят кусок стены и занимают его, делают свою тихую, общую разминку. Они не говорят, им и не нужно говорить — они общаются через синхронность движений, через одинаковые глубокие вдохи, через редкие прикосновения плечами. Когда приходит время переодеваться в костюмы, это становится почти священным ритуалом. В шумной раздевалке, среди других, они помогают друг другу с последними штрихами: Уилл застёгивает молнию на спине золотого шифона Майка, Майк приглаживает фактурную строчку на тёмном плече Уилла. И их пальцы случайно соприкасаются. В зеркале встречаются их взгляды — мальчика из тени и мальчика из света, готовых шагнуть в пекло. Объявляют их имена, и они выходят из полумрака в ослепительный туннель ко льду. Рёв толпы — как физическая волна, стена звука и жара. Уилл видит только идеальный белый прямоугольник впереди. Майк рядом делает глубокий, дрожащий вдох и выпускает облачко пара. Поворачивается к Уиллу, у него бледное лицо, но в глазах — тот самый яростный, сосредоточенный огонь. — Только мы, — говорит Майк. Едва слышно из-за шума. — Как в буфете, как по дороге домой. Просто расскажи мне историю. Уилл кивает и его внезапно охватывает непонятное спокойствие. — Следуй за мной. Они занимают стартовые позиции. Арена затихает. Первые, тревожные ноты их музыки прорезают тишину. То, что происходит дальше, — не идеальный прокат. Совершенство — для роботов, для пар, которые двигаются как безупречная машина. То, что создают Уилл и Майк, — это исповедь. В каждом элементе — история их безумной связи. В начальных шагах — отчаяние первой тренировки. В первой поддержке — шок случайных прикосновений. Дорожка шагов — с лёгким танцем их ночной прогулки. Когда Уилл отправляет Майка в выброс — это не просто прыжок, это прыжок веры! И то, что Майк приземляется на две ноги, — это триумф чистой воли и отказа падать. Махнув рукой на ошибку, он тут же выпрямляется, и с вымученно радостным лицом невозмутимо переходит к следующему элементу. Последнее общее вращение — это вихрь угля и золота, визуальный образ той бури, в которой они живут. А последняя поза… Уилл притягивает Майка к себе, их тела соприкасаются, лбы — тоже. Дыхание смешивается. Тёмная ткань костюма Уилла контрастирует с сияющим золотом Майка. В свете прожекторов они — одна скульптура. Музыка заканчивается. На секунду — тишина. А потом арена взрывается. Это не просто аплодисменты, это рёв удивления, восторга и эмоционального узнавания. Уилл, всё ещё держа Майка, чувствует вибрацию аплодисментов — через лёд, через тело Майка, через собственные кости. Он смотрит Майку в глаза и видит там отражение своего собственного восторга в смеси со слезами облегчения. Они едут в «Kiss & Cry» как в тумане, а рёв толпы всё ещё звенит в ушах. Мюррей там, на удивление молчаливый, просто хлопает их обоих по спине так, что, наверное, останутся синие пятна. Они садятся, плечом к плечу, и смотрят на экран, пока судьи что-то обсуждают. Появляются оценки. Техника — кое-как, но жить можно. Некоторые ошибки и недочеты. Компоненты программы — а вот тут цифры высокие. Даже слишком, учитывая, что до этого никто о них ничего толком не слышал. Скользящие навыки, переходы, подача и создание истории в процессе катания — то есть всё, что они делали для себя, чтобы не оплошать, получилось на отлично. Уилла будто между ребер зажало — там бешено стучит сердце. Смотрят на итоговое число. Пятое место — не в середине, как обычно у таких пар, как они. Даже не близко. Пятое. Лучше многих крутых ребят. От пьедестала отделяет всего несколько десятков баллов. Майк чуть ли не плачет и хватает Уилла за руку. Неважно, что сейчас их хорошо видно — им все равно. — Пятое, — шепчет Майк. — Да ладно, Уилл. Пятое. Уилл не может сказать ни слова. Он только жмёт руку Майка и смотрит на их имена, которые теперь стоят в списке тех крутых ребят. То самое ощущение, будто он не на своем месте наконец начинает уходить. Страх превращается в уверенность и шанс сделать что-нибудь еще круче. Они сделали больше, чем просто хорошо откатались. Их заметили. В шумных и полных коридорах, пока они шли к своей раздевалке, все поздравляли и фотографировали их. Майк все еще держит его за руку — вот и все, что Уиллу было нужно. Искра между ними разожглась не только для них двоих, но и для всех кто был там. Теперь им предстояло выяснить, что делать дальше. Арена ревела, словно зверь, и этот звук опьянял их обоих, как самый забористый наркотик. После выступления путь из зоны Kiss & Cry, где фигуристы ждут оценок, в микст-зону для общения с прессой казался каким-то нереальным тоннелем, сотканным из гула голосов, похлопываний по спине от других спортсменов (некоторые делали это от чистого сердца, другие — с натянутой улыбкой), и ослепительных вспышек фотокамер, от которых рябило в глазах. Уиллу казалось, что он парит в паре сантиметров над землёй, но в то же время ощущал груз, вполне реальный, — осознание их места в турнирной таблице. Пятое место. Это была какая-то новая, головокружительная реальность. Ладонь Майка всё ещё крепко сжимала его руку — этот обжигающий, словно клеймо, контакт ощущался единственной связью с реальностью. Их провели в пресс-зону, огороженную территорию, где жужжали репортёры, а их микрофоны тянулись вперёд, будто стая голодных металлических цветов. Первые вопросы были предсказуемыми, как и всегда. — Уильям Байерс! Майкл Уилер! Отличный дебют! Что вы сейчас чувствуете? — Майкл, вы так рисковали с этим выбросом на приземлении! Было страшно? — Уильям, ваша сыгранность просто невероятна. Вы занимались с театральным режиссёром? Они отвечали на автомате, немного задыхаясь, благодарили Мюррея, друг друга и вспоминали безумие последних дней подготовки. На лице Уилла застыла профессиональная улыбка, но он чувствовал, как под давлением адреналина и тёплого, настойчивого прикосновения плеча Майка к его собственному, она вот-вот даст трещину. И тут вперёд подался один из репортёров из первого ряда — мужчина с едкой улыбкой и каким-то слишком знакомым блеском в глазах. На его микрофоне красовался логотип известного спортивного издания. — Майк, Уилл, ваше выступление — это нечто! Просто до мурашек. Майк, не могу не спросить… когда мы видели ваш финальный захват, то, как ты просто… растворился в объятиях Уилла… В сети уже вовсю кипят обсуждения. Фанаты прозвали вас «Байлерами». И все гадают… кто из вас на самом деле главный, а кто — ведомый, если вы понимаете, о чём я. Он грубо подмигнул, намекая на нечто непристойное. — Ну, колитесь. Кто в вашей паре сверху, а кто снизу? В пресс-зоне повисла давящая тишина. Некоторые журналисты неловко захихикали. Другие, заинтригованные, подались вперёд. Вопрос висел в воздухе — вульгарный и упрощающий, сводящий всю красоту и сложность того, что они только что создали, к дешёвой сексуальной шутке. Уилл почувствовал, как кровь стынет в жилах. Профессиональная улыбка застыла на лице, словно маска. Каждый инстинкт кричал об одном — пресечь это, дать нейтральный ответ, уйти от прямого ответа, сказать что-нибудь о равноправном партнёрстве и взаимном уважении. Но не успел он и вдохнуть, как почувствовал, что Майк напрягся рядом с ним. Но Майк не растерялся, не покраснел и не начал заикаться. По его лицу расползлась медленная, опасная улыбка — не светлая и радостная, как на льду, а острая и вызывающая. Он наклонился к микрофону, и его тёмные глаза впились в репортёра. — Знаете, — сказал Майк, понизив голос до спокойного, обыденного тона, который, тем не менее, прорезал общий шум, — это парное катание, а не одиночное. Суть в том, что мы не ведём и не следуем в том смысле, в каком вы, кажется, подразумеваете. Мы создаём импульс вместе. Он сделал паузу, давая всем время осознать техническую точность его слов. Затем его улыбка стала шире, обнажая зубы. — Но раз уж вам так интересны позиции… это меня подбрасывают на три метра вверх, и я должен доверять ему, что он будет именно там, где нужно, когда я приземлюсь. Это я позволяю ему сжимать меня и крутить, пока мир не начинает плыть перед глазами. Так что скажите сами. На что это, по-вашему, похоже? В пресс-зоне воцарилась мёртвая тишина ровно на три секунды. А потом всё взорвалось — не смехом, а волной вздохов, шёпота и бешеной трескотни камер, снимающих вызывающее лицо Майка. Репортёр, задавший вопрос, на мгновение потерял дар речи, а затем ухмыльнулся, понимая, что получил гораздо более убойную цитату, чем рассчитывал. Сердце Уилла колотилось о рёбра так сильно, что, казалось, вот-вот их сломает. Он не сводил глаз с профиля Майка. Это не уход от ответа, и не отрицание. Это было дерзкое, наглое раскрытие подтекста, которое превратилось в заявление спортивного доверия, которое, вне всяких сомнений, было ещё и невероятно, возмутительно смелым поступком. Это был самый бесстрашный поступок, который Уилл когда-либо видел. Позеленевшая от ужаса пресс-секретарша немедленно вмешалась. — Спасибо, следующий вопрос! Просим вас, давайте поговорим о катании! Оставшиеся вопросы пролетели как в тумане. Уилл отвечал механически, в голове крутилась целая буря мыслей. Майк только что взял мерзкую, навязчивую шутку, превратил её в оружие, и отобрал нарратив. Жар, исходивший от плеча Майка, теперь ощущался как клеймо. Когда их наконец вытащили из толпы журналистов и быстро повели по тихому коридору в раздевалку, плотину прорвало. Как только тяжёлая дверь захлопнулась за ними, заглушив шум, Уилл развернулся к Майку. Раздевалка была пуста — тишина, пахнущая потом и металлом шкафчиков. — Что, чёрт возьми, это сейчас было? — голос Уилла прозвучал тише, чем он ожидал, приглушённый смесью восхищения и паники. Майк, словно слегка сдулся, оставив позади волну вызывающего адреналина. Он провёл рукой по волосам, взъерошив причёску. — Я… просто хотел заткнуть ему рот. — Подтвердив его намёк самым очевидным способом? — Уилл шагнул вперёд. Пространство между ними изменилось, ведь вопрос сделал всё реальным. — Ты, по сути, только что сказал всем спортивным СМИ, что ты… — …Что я доверяю тебе своё тело, — перебил Майк, и его глаза вспыхнули. Он тоже сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Теперь они стояли почти вплотную, золотая ткань костюма Майка касалась тёмной ткани костюма Уилла. — Только это я и сказал. Только так это и назвать. Правда ведь? В его голосе снова прозвучал вызов, но под ним Уилл услышал нотку неуверенности. Майк ждал, что он опровергнет его слова, отступит в безопасную зону профессиональной неопределённости. Уилл должен был это сделать. Всё в его тщательно спланированной жизни кричало об этом — отмахнуться, назвать это удачной шуткой, восстановить границы. Но он не смог. Он посмотрел на Майка по-настоящему — на влажные от пота волосы у висков, на едва заметную размазавшуюся подводку, делавшую глаза ещё темнее, на гордый, упрямый подбородок. Он видел парня, который боится самолётов, но только что один на один противостоял стае репортёров с храбростью, которой у Уилла никогда не было. Он видел своего партнёра. Искру своей гравитации. — Это не всё, — услышал он свой голос, словно звучащий издалека, из места, которое он держал запертым и охраняемым. — И ты это знаешь. Дыхание Майка сбилось — вся бравада исчезла с его лица, оставив его открытым, уязвимым и пугающе юным. Он искал в глазах Уилла ложь, шутку или отступление, но не нашёл ничего. Звук поворачивающейся дверной ручки заставил их отскочить друг от друга, словно провинившихся подростков. В раздевалку вошли двое фигуристов из другой команды, громко болтавшие по-немецки. Чары рассеялись, но воздух остался ощутимо тронутым тем, что только что произошло. Они переодевались в оглушающей тишине. Каждый шорох ткани, каждый щелчок дверцы шкафчика звучал слишком громко. Пальцы Уилла дрожали, пока он возился с застёжкой на шее. Он чувствовал взгляд Майка. Когда он наконец натянул толстовку и обернулся, Майк был уже одет и прислонился к шкафчикам, глядя на него. — Нам нужно… отметить, — сказал Майк хрипло. — Пятое место, это… это же безумие. — Нам нужно отдохнуть, — возразил Уилл. — Произвольная программа через два дня. Она длиннее, сложнее. — Не могу я отдыхать, — ответил Майк и оттолкнулся от шкафчиков. — Меня трясёт. Чувствую, что могу пробежать марафон. Или… не знаю. Что-нибудь. Уилл его понимал. Этот адреналин никуда не делся, он мутировал, превратившись в беспокойную, голодную энергию, которая гудела у него под кожей. Мысль о том, чтобы вернуться в свои отдельные, тихие номера в отеле, казалась наказанием. — Может, поужинаем? — предложил он, компромисс звучал слабо. Глаза Майка загорелись. — Да. Но не в отеле. Где-нибудь… в настоящем месте. Где мы не встретим никого со льда. Они нашли маленькую семейную итальянскую тратторию в глубине мощёной улочки, вдали от сверкающих отелей и арены. В воздухе витал тёплый запах чеснока, свежего хлеба и красного вина. Там было шумно, тесно и восхитительно обыденно. Они стали просто двумя парнями в толстовках, анонимными в этой суете. За тарелками пасты и графином домашнего вина напряжение в раздевалке постепенно растаяло, уступив место головокружительной эйфории. Они прокручивали программу момент за моментом, смеялись над ошарашенным видом Мюррея, разбирали оценки, обсуждали другие пары, технику и судейство. И, как и следовало ожидать, вернулись к пресс-конференции. — Ты был великолепен, — сказал Уилл, покачивая вино в бокале, не поднимая глаз. — Как ты справился с этим… придурком. Я бы просто стоял, как истукан. Майк пожал плечами, но довольный румянец залил его шею. — Он хотел дешёвый хайп. Я дал ему метафору. Очень, очень очевидную метафору. Он отпил из бокала и встретился взглядом с Уиллом. Свеча, стоявшая между ними, дрожала, отбрасывая пляшущие тени. — Ты правда имел в виду то, что сказал? В раздевалке? От этого прямого вопроса у Уилла перехватило дыхание. Шум в ресторане отступил на задний план. Вот она — черта, проведённая пролитым вином и хлебными крошками. — Да, — сказал Уилл без колебаний. Это слово щёлкнуло, как ключ в давно запертой двери. Майк очень осторожно поставил бокал. Медленная, естественная улыбка, не медийная и не сценическая, а мягкая и личная, расцвела на его лице. Это была улыбка чистого облегчения. — Хорошо, — выдохнул он. — Потому что для меня это тоже не только это. Уже давно. Даже не знаю, с какого момента. Сладкое и пугающее признание повисло между ними. Они больше ничего об этом не сказали. Да и не нужно было. Они доели пасту, болтая обо всём на свете — о музыке, о глупых фильмах, о домашних животных. Но все слова теперь были пропитаны этой новой и признанной правдой. Каждый взгляд хранил тайну. Каждое случайное прикосновение рук, когда они тянулись за хлебом, посылало разряд тока по руке Уилла. Обратно в отель они ехали в тишине, и прохладный ночной воздух остужал их разгорячённые лица. Огни города отражались в мокрой мостовой. Они шли рядом, почти касаясь плечами, ведя безмолвный в пространстве между ними. Они остановились у двери номера Уилла. Коридор был пуст, освещён мягким жёлтым светом лампы. Ритм ресторана был далеко позади. Всё сменилось реальностью с пронумерованными дверьми и предстоящей тренировкой. — Ладно… — сказал Майк, засунув руки в карманы. Он вдруг снова стал застенчивым. — Тогда… до завтра. Снова пойдём на лёд. — Снова на лёд, — согласился Уилл и сжал в руке ключ-карту. Момент затянулся, наполненный возможностями. Приглашение, переход на новый уровень висел в воздухе, почти слышный. Майк взял на себя эту задачу, шагнув вперёд и сократив последнее расстояние. Он не стал целовать его. Вместо этого он наклонился и прижался к Уиллу, крепко обняв его. Его глаза были закрыты, и его тёплое дыхание касалось губ Уилла. Это было как эхо и обещание. — Только мы, — прошептал Майк, повторяя свои предматчевые заклинания, но теперь в них был более глубокий смысл. — Хорошо? Уилл поднял руку и легко коснулся пальцами шеи Майка, чувствуя его быстрый пульс. — Хорошо, — прошептал Уилл в ответ. Майк отстранился, его глаза были серьёзными. Он едва заметно кивнул и отвернулся, и через несколько шагов исчез в своей двери. Уилл еще целую минуту стоял в пустом коридоре. В голове крутилось множество мыслей: страх разрушить чудо, но что-то давило на него сильнее: чувство свободного падения. Они больше не следовали сценарию, они создавали его вместе.

***

Утро после короткой программы навалилось, как тяжёлое похмелье, но не от вина. Скорее, от выброса адреналина, от бури эмоций и от осознания, что до произвольной программы, этого монстра, осталось чуть больше суток. Уилл проснулся от серого света, пробивающегося сквозь жалюзи в номере отеля. Всё тело ломило там, где он даже не подозревал о существовании мышц. В голове, словно заезженная пластинка, крутились кадры прошлой ночи — оглушительный рёв трибун, ошеломляющие оценки, довольная ухмылка Майка в пресс-зоне, их тихий разговор при свечах и мимолётное обьятие в пустом коридоре. Он чувствовал себя голым и беззащитным. Его чётко выстроенный мир, где фигурное катание было отдельно, личная жизнь — в другом отсеке, а прошлое надёжно спрятано в сейфе, разлетелся вдребезги. Сейчас ему нужен был только лёд. Не для тренировки, а для холодной, беспристрастной ясности, которую он даёт. Ему хотелось услышать скрежет лезвий, почувствовать морозный воздух и ощутить простую, безжалостную логику физики. Быстро одевшись, он оставил сообщение Мюррею. Will Byers: Ушёл на каток. Ранняя тренировка. Нужно проветрить голову. А Майку он ничего не написал. Новая, хрупкая связь между ними казалась слишком тонкой для утреннего сообщения. Ему нужно было пространство, иначе всё могло рухнуть под тяжестью ожиданий. В это время тренировочный каток при арене был почти пуст. Здесь обычно обитали либо одержимые, либо беглецы. Лёд только что залили, и он сверкал, как чистый лист бумаги. Уилл зашнуровал коньки с механической точностью, позволяя пальцам выполнять привычные движения без участия разума. Выйдя на лёд, он оттолкнулся и ощутил знакомое скольжение, которое принесло крошечное утешение. Целый час он катался в одиночестве. Отрабатывал прыжки — тройной тулуп, сальхов, риттбергер. Доводил дорожки шагов до жжения в лёгких и дрожи в ногах. Он пытался раствориться в технике исполнения, превратиться в тело в движении, в задачу, которую нужно решить с помощью углов и рёбер. Но предательский разум не давал ему покоя. Каждый прыжок напоминал о золотом костюме Майка, развевающемся в воздухе. Каждый поворот отзывался в голове ощущением его веса и поддержки. Лёд, который всегда был его убежищем, теперь был населён призраком в бело-золотом. Он выходил из тяжёлой связки перебежек, когда вдруг увидел её. У бортика, закутанная в толстую парку сборной Канады, стояла Хлоя, его бывшая партнёрша, с блондинистыми волосами, собранными в небрежный пучок. Та самая, что заболела. Та самая, чьё отсутствие создало пустоту, которую заполнил Майкл Уилер. Сердце Уилла болезненно сжалось. Он не видел её с тех пор, как она покинула каток, — бледную, кашляющую, с мечтами, угасавшими вместе с его собственными. Подъехав, он остановился в нескольких футах от неё, выдыхая пар в морозный воздух. — Хлоя, — голос Уилла прозвучал как-то хрипло. Она слегка улыбнулась ему. — Привет, Уилл. Видела, как ты зашёл. Не хотела мешать. Её голос звучал мягче, чем он помнил, без привычной соревновательной резкости. Она выглядела старше, хотя прошло всего несколько дней, может неделя. Болезнь оставила тени под глазами. — Что ты здесь делаешь? — искренне удивился он. — Смотрю, — просто ответила она, кивнув в сторону льда. — Я… закончила. Официально. Врачи, родители… Говорят, что это не вернётся. Не на этом уровне. Я здесь с тренером; комментирую для местного канала. Что-то вроде… переходного периода. Она попыталась сказать это равнодушно, но в её глазах читалась боль. Волна сложной вины захлестнула Уилла. Он здесь — катается на крупном международном турнире с новым, ярким, выводящим из себя партнёром, — а она стоит в стороне с завершённой карьерой. — Хлоя, мне очень жаль. — Не стоит, — она покачала головой. — Я видела вашу короткую программу вчера на мониторе за кулисами. Уилл… это было что-то невероятное. Похвала от неё поразила его, как удар. — Там было много ошибок, — автоматически возразил он. — Там была жизнь, — тихо сказала она. — Это было совсем не то, что делали мы. Мы были безупречны, мы были точны, мы были, словно швейцарские часы. — она замолчала, всматриваясь в его лицо. — А ты с ним… вы — лесной пожар. Страшно и безумно красиво. — на её губах появилась едва заметная, понимающая улыбка. — И он в тебя по уши влюблён, ты же знаешь. Уилл вздрогнул, словно от удара. Отрицание вспыхнуло мгновенно. — Что? Нет. Это не… это партнёрство и выступление. Адреналин. Хлоя лишь смотрела на него с выражением глубокой жалости и понимания. — О, Уилл. Ну правда. Я два года изучала каждую микромимику на твоём лице. Я знаю, как ты выглядишь, когда сосредоточен, когда раздражён, когда тебе страшно. — она слегка наклонилась через бортик. — Вчера, когда ты держал его в финале, это было не выступление. Это было, как человек, уцепившийся за единственное, что не даёт ему упасть. А как он смотрел на тебя в Kiss & Cry? Весь интернет вас шипперит. Слово прозвучало смешно, но его смысл давил своей тяжестью. Уилл уставился на лёд, не в силах встретиться с ней взглядом. — Всё сложно, — пробормотал он, понимая, что это прозвучало, как слабое оправдание. — Всегда сложно, — тихо согласилась Хлоя. — Но послушай меня. Не делай того, о чём ты сейчас думаешь. Он наконец поднял голову. — И о чём же я думаю? — О том, что так сильно хочется сбежать и замкнуться. Притвориться, что это всё не по-настоящему, потому что тебе страшно, неудобно и это может разрушить твой драгоценный контроль. — в её голосе не было злобы, только усталая мудрость человека, потерявшего что-то дорогое. — Я заболела. Это разрушило наши планы, никто не виноват. А это? — она неопределённо махнула в сторону пустого льда. — Это подарок. Глупый, хаотичный и пугающий подарок. Он, это партнёрство, или как ты там это назовёшь… не выбрасывай это только потому, что боишься последствий. Последствия «игры по правилам» гораздо хуже, поверь мне. Её слова словно пророчество повисли в воздухе. Уилл не знал, что ответить. Вина скрутилась в тугую и ноющую тоску — по её утраченному будущему и по его собственному упрямому, испуганному сердцу. — Мне пора, — сказала Хлоя, отталкиваясь от бортика. — Тебе нужно готовиться к произвольной. Иди и будь великолепен. И, ради бога, поговори с ним. По-настоящему поговори, пока вы оба не сгорели на льду от этого напряжения. Она одарила его последней грустной, ободряющей улыбкой и ушла, её фигура становилась всё меньше в огромном коридоре. Ещё долго Уилл стоял у бортика. Встреча с Хлоей ощущалась как благословение и приговор из прошлой жизни. Она не злилась. Она не была плохой бывшей партнёршей, жаждущей драмы. Она была хорошим человеком, мечта которого умерла, и она дала Уиллу разрешение гнаться за своей собственной, какой бы запутанной она ни была. Ясность, которую он искал на льду, исчезла, уступив место буре чувств. Он закончил тренировку словно в тумане: тело делало свою работу, пока душа парила где-то в другом месте. Вернувшись в отель, он нашёл Майка в маленькой, безликой комнате для завтраков. Майк ковырялся в булочке. Когда Уилл вошёл, поднял голову, и взгляд его наполнился мгновенным и неприкрытым теплом. Ни неловкости, ни смущения после ночного признания. Просто простая, искренняя радость от встречи с ним. — А, вот ты где, — сказал Майк. — Мюррей тебя ищет. Хочет встретиться в полдень, чтобы обсудить стратегию. Он внимательно посмотрел на Уилла, и улыбка на его лице слегка поблекла. — Ты в порядке? Выглядишь, будто привидение увидел. А Уилл то и правда увидел, но не просто страшное приведение, а призрака жизни, которой, как ему казалось, он должен был прожить. Он тяжело опустился на стул напротив. — Я видел Хлою на катке. Лицо Майка сразу стало серьёзным. Он знал эту историю. — Ох. Как… как она? — Она закончила карьеру, — ровно сказал Уилл. — Теперь комментирует выступления. Она видела наш прокат. В глазах Майка мелькнула тревога. — И? — Она сказала, что это было невероятно. Что мы — лесной пожар. — Уилл глубоко вздохнул и встретился с его глазами. — И ещё она сказала, что ты в меня влюблён. Майк не отвёл взгляда. Не покраснел (ладно, покраснел), не замялся и не отшутился. Он выдержал взгляд Уилла — серьёзный, глубокий, тёмный, как омут. Медленно отпил кофе и аккуратно поставил чашку на стол. — Она очень наблюдательная. Это тихое и простое признание было сильнее любой драматической тирады. Слова прозвучали как гром среди ясного неба. Уилл почувствовал, что почва уходит из-под ног. — Майк… — начал Уилл, чувствуя, как поднимается паника и желание всё разложить по полочкам, взять под контроль и вернуть в безопасную коробку с надписью «химия партнёрства». — Уилл, — перебил его Майк, тихо, но твёрдо. — Тебе не нужно ничего говорить. Ты можешь не испытывать того же самого. И тебе даже не обязательно понимать, что ты чувствуешь. Завтра у нас произвольная — четыре с половиной минуты самого сложного выступления, которое мы когда-либо делали. И это единственное, что имеет значение прямо сейчас. — он протянул руку через стол, не касаясь руки Уилла, но достаточно близко, чтобы тот почувствовал его тепло. — Мы не будем из-за этого ссориться. Мы не будем делать это странным. Сейчас, мы пойдём на встречу с Мюрреем и решим, как нам подняться выше пятого места. Договорились? Это был спасательный круг. Щедрый, ошеломляюще мудрый круг, брошенный прямо в бушующее море растерянности Уилла. Майк давал ему время, он ставил работу, их общую мечту, выше потребности в немедленном ответе. Он доказывал делом то, что Хлоя увидела со стороны — это было не просто катание. Тугой узел паники в груди Уилла начал расслабляться. Ему на смену приходило чувство глубокой благодарности и зарождающегося уважения. Майкл Уилер, со всей своей хаотичной энергией и бравадой, обладал стальным стержнем и сердцем, которое было мудрее его внешнего вида. — Договорились, — прошептал Уилл. Его слово прозвучало как клятва. Они пошли на встречу с Мюрреем. Разбирали видео выступлений лидирующих пар. Обсуждали изменения в программе — произвольная должна быть более амбициозной и эмоциональной. Они выбрали трагичную киномузыку для нового выступления и много спорили о выносливости, о темпе и о том, как рассказать историю с первой секунды. Всё это время между ними витало новое понимание, невысказанное, но ощутимое. Оно не вызывало напряжения, оно придавало сил. Когда Мюррей указывал на те места, где требовалась более глубокая связь, Уиллу не было нужно притворяться. Он просто смотрел на Майка, вспоминал их разговор и обьятие в коридоре, его спокойный взгляд за завтраком. И нужное, естественное и доступное чувство возникало само собой. Позже, на финальной тренировке, они отрабатывали отдельные элементы произвольной программы. Это было изнурительно — программа требовала всего: больше поддержек, более сложных шагов, долгой, эмоционально напряжённой работы. Они оба вспотели, тяжело дышали, ошибались. Но были и особые моменты. В сложной поддержке, где Уиллу нужно было поднять Майка из глубокого прогиба, его тело двигалось с удивительной лёгкостью и доверием. Их глаза встретились, и в этом молчаливом взгляде было больше слов, чем в любом диалоге. В дорожке шагов, где они изображали конфликт и примирение, их движения были не просто хореографией. Это был настоящий разговор — толчок досады, смягчённый извинением, отступление, за которым следовало примирение. Они закончили прокат, будучи обессиленными, облокотившись друг на друга у бортика. Мюррей наблюдал за ними со скрещёнными на груди руками и непроницаемым взглядом. — Всё ещё получается каша, — проворчал он. — Шатается тайминг твиста. Вы теряете скорость перед финальным вращением. — он сделал паузу, переводя взгляд с Уилла на Майка. — Но то, что нужно — уже есть. Завтра, не потеряйте это главное. Всё остальное просто декорации. То главное — незримая связь, которая началась с отчаянного рукопожатия в закусочной, затем проросла через общий страх в самолёте, вызвала гордость в пресс-зоне, закрепилась тихими признаниями и укрепилась прощением. Эта связь была прочнее любого технического элемента. В тот вечер не было ужина в шикарном ресторане, не было волнующих разговоров в коридоре. Они просто заказали еду в номер и ели у Уилла, смотря дурацкое шоу по телевизору и говоря обо всём, кроме одной важной темы. Это было уютно, легко, и впервые казалось, что всё между ними может существовать не только на льду, но и за его пределами. Перед уходом Майк остановился в дверях. — Увидимся завтра, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно. — Увидимся, — согласился Уилл. Майк кивнул в ответ, легко улыбнулся и ушёл. Уилл лежал в постели, вспоминая слова Хлои, что он не должен упустить это только потому, что ему страшно. Он ещё не был готов дать определение своим чувствам. Отрицание всё ещё согревало, как знакомое одеяло, которым можно было укрыться с головой. Но он больше не мог игнорировать то, что увидел сам — Майк рядом. Это было реально, сильно, и Майк, позволял этому чувству существовать, как топливу для общего стремления. Зарождающееся пламя больше не конфликтовало с ним, лишь стало движущей силой. И завтра они выпустят на лёд каждую каплю этого жара, чтобы узнать, как высоко они смогут взлететь.

***

День свободной программы подкрался не с громом, а с тишины такой густой, что звенело в ушах. Словно город затаил дыхание и замер перед тем, как разразится буря. Уилл открыл глаза раньше будильника, и номер отеля предстал перед ним в прохладных оттенках серого — уголь, сталь, рассвет только начинался. Ни тени паники, никакой суеты в мыслях, лишь тихое, нарастающее гудение в крови — словно вибрация, настроенная на какую-то им двоим понятную частоту. Он не спеша принялся одеваться — сперва термо-одежда, чтобы не замёрзнуть, затем — вот он, долгожданный костюм. Ткань оказалась плотнее, чем в короткой программе, насыщенно-серый цвет, словно грозовое небо, и тонкие серебряные нити, прошивающие её, будто молнии. На этот раз дело не в контрасте с Майком, а в том, чтобы дополнить бурю изнутри. Они оба — части одного надвигающегося шторма. Не успел он закончить со шнурками, как в дверь тихонько постучали. Уилл распахнул её — Майк стоял на пороге, уже облачённый в свой костюм. Светящийся, многослойный, в бело-серебряном цвете, словно излучающий собственный свет, как сердцевина метели. Влажные после душа волосы, на лице ни намёка на вчерашнюю размазанную подводку — выглядел он как-то моложе и собраннее. — Не мог дождаться, — просто сказал Майк, протягивая два бумажных стаканчика с обжигающим, крепким кофе из автомата. Уилл взял один, и их пальцы едва коснулись. Теперь это касание не пронзало током, а скорее заземляло и замыкало какой-то контур. — Я тоже, — ответил он. Они стояли в дверном проёме, попивая кофе, не обмениваясь ни словом, и смотрели, как город за окном медленно наполняется светом. Та комфортная тишина, что поселилась между ними ещё прошлой ночью, стала ещё глубже и сильнее — словно они оба сосредоточились на чём-то так мощно, что вокруг них образовалось некое силовое поле. Именно в этот момент и появился Мюррей. На этот раз он не выглядел серьёзно, скорее… более сосредоточенно и спокойно. Его фирменный сарказм словно испарился, уступив место тихой и уверенной собранности. В руках он держал планшет, но даже не взглянул на него. — Разминка через полчаса, — тихо сказал он. — Никаких просмотров видео, никаких правок в последнюю минуту. Ваши тела помнят программу, ваши головы знают историю. Теперь просто дайте ей случиться. Его взгляд скользнул от одного к другому, и уголки губ едва заметно дрогнули в улыбке. — Вы готовы. Куда больше, чем кто-либо здесь полагает.

***

Разминочный каток напоминал собор, охваченный управляемым хаосом. Воздух звенел от звука коньков, рассекающих лёд, глухих ударов от неудачных прыжков, и хриплых выдохов напряжения. Каждая пара заслужила здесь своё место потом и кровью. Атмосфера была накалена от скрытого соперничества — была тут негласная война, разворачивающаяся в тройных тулупах и смертельных вращениях. Уилл и Майк заняли свой уголок и приступили к привычному ритуалы без лишнего бахвальства. Они не отрабатывали самые сложные элементы — сосредоточились на рёбрах, на плавности и на той самой глубокой связи, которая возникала, когда они катались бок о бок, будто отражение друг друга. Экономили энергию, но, что более важно, создавали вокруг себя некий кокон. С каждой синхронной перетяжкой, с каждым зеркальным движением они крепили ту невидимую нить, о которой говорил Мюррей. Уилл украдкой наблюдал за остальными. Лощёные, безупречные русские, двигающиеся словно по телепатической связи. Мощные китайцы с их рискованными четверными выбросами. Грациозные итальянцы — сплошные линии и тоска в каждом движении. Все они — совершенство. Эталон того, что так ценит спортивный мир. Уилл вскользь подумал, что они — не эти фигуристы, даже близко не они. И впервые эта мысль не вызвала в нём ни капли сомнения, просто прозвучала констатация факта. Они — тёмные лошадки, лесной пожар и неуправляемый шторм. Приближалось время официальной разминки на основной арене. Они стояли в туннеле, ожидая своей очереди, и тут их накрыла волна ликующих криков, приветствующих предыдущую пару. Стоящий рядом Майк размял плечи. — Только мы, — пробормотал он, не глядя на Уилла, устремив взгляд на ослепительный прямоугольник света впереди. — Только история, — ответил Уилл. И они вышли. Стена света и звука оказалась ещё более ошеломляющей, чем во время короткой программы. Вот оно, главное событие. Трибуны заполнены до отказа, был вокруг вихрь флагов и лиц. Зрение Уилла сузилось, сконцентрировавшись на льду и на серебристо-белой фигуре Майка рядом. Прокатились по кругу, привыкая ко льду, позволяя энергии толпы подпитывать их, а не пугать. Во время шестиминутной разминки они прошлись по ключевым элементам. Параллельные тройные тулупы — чисто, синхронно. Твист — высоко, уверенно. Хороший знак. Но сейчас Уилл думал не о знаках, он чувствовал. То, как Майк ведёт рёбра, готовность собственных мышц. Странное, прохладное спокойствие, поселившееся в груди. Вернулись в зону ожидания, и мир снова сузился до них двоих, сидящих на скамейке плечом к плечу. Мюррей стоял чуть поодаль, словно безмолвный страж. Никаких напутствий, просто кивок один да твёрдый. И вот — их имена. — Представляем Соединённые Штаты Америки… Уильям Байерс и Майкл Уилер! Путь по туннелю ощущался иначе — это был не шаг в неизвестность, а движение навстречу судьбе, которую они сами ковали, кусочек за кусочком, несмотря на все страхи. Они выехали на лёд под мощный, теплый гул. Толпа помнила их. Они больше не были безымянными новичками — они стали искрой, интригой, парой, заставившей людей почувствовать что-то настоящее, живое. Они заняли стартовые позиции в центре катка на расстоянии друг от друга. Начальная поза говорила о разделении, о двух бурях, зреющих поодиночке. Уилл — сжатый, с опущенной головой и стиснутыми кулаками. Майк — как статуя романтичная, с протянутой к нему рукой, со спиной, выгнутой дугой, словно его тянет магнит. Первый, глубокий аккорд виолончели пронзил арену, словно скальпель, отметая последние аплодисменты. Музыка была трагически прекрасна, полна тоски и грозной решимости. И они начали. Первая минута — чисто сольное, полное отчаяния катание. Уилл чертил агрессивные дуги на одной стороне катка — воплощение сдержанной ярости и отчуждения. Майк словно плыл по другой стороне, с щемящей грацией и грацией, и в каждом его движении слышалась мольба, поиск. История была ясна — две силы, мощные по отдельности, но неполные, кружащие по холодной вселенной в поисках друг друга. Их первое сближение нельзя было назвать мягким — это было столкновение. Под нарастающие аккорды Уилл проносится через весь каток, выбрасывая Майка в первый крупный элемент — тройной твист. Тут была не изящная точность, а грубая да взрывная мощь. Майк взмывает в воздух — белое пятно на сером фоне льда — и падает в ожидающие руки Уилла с глухим ударом, словно эхо их первой и провальной попытки. Но теперь захват уверенный, руки крепко обнимают бёдра Майка, идеально поглощая импульс. Это не красиво, но всё оно идёт изнутри. Это — тот самый момент, когда шторм обрёл своё око. И дальше программа превратилась в безжалостный да нарастающий танец, полный конфликта и слияния. Параллельные прыжки приземляются с яростной, почти злобной решимостью. Дорожка шагов — словно захватывающий спор на коньках — уколы раздражения, непреодолимое влечение, моменты идеальной синхронности, сменяющиеся резкими отходами друг от друга. В этом не было той бесшовной гармонии, присущей лучшим парам; это была сложная, запутанная, но прекрасная гармония двух людей, решивших создать нечто общее, несмотря на трения. В середине программы — самый рискованный элемент, дуговой лифт, где Уилл, катясь спиной на полной скорости, держит Майка в драматичном горизонтальном положении — тело Майка параллельно льду, руки раскинуты в стороны, словно он летит… Или падает. Доверие — абсолютное. Мир Уилла сузился до точки баланса в его ладонях, до веса Майка, до слепящих огней под потолком. Он держит этот лифт словно вечность, плавно опуская Майка в глубокий, парящий прогиб, их лица в сантиметрах друг от друга, тяжело вздымающаяся грудь. Зал ахает… и взрывается аплодисментами. Но истинное сердце программы ещё впереди. Музыка меняется, громовые струны умолкают, уступая место одинокому и призрачному фортепиано. Это — момент примирения. Хореография становится мягкой, плавной. Она строится на длительных поддержках, на ищущих взглядах, на движениях, словно рождённых друг из друга, а не просто исполненных рядом. Любимый его момент, тот, что Уилл тайно прокручивал в своей душе тысячи раз — простое скольжение-переход. После серии вращений Майк оказывается к нему спиной, скользя вперёд. Уилл кладёт руки ему на бёдра — не для того, чтобы поддержать и направить, а просто для того, чтобы почувствовать эту связь. И пять блаженных секунд они просто скользят. Майк позволяет Уиллу вести, его тело опирается на грудь Уилла, голова запрокинута, а глаза закрыты в выражении полного и безграничного покоя. Уилл смотрит в это обращённое к нему лицо, видит капельки пота на висках, дрожание тёмных ресниц — и вдруг его накрывает яростная волна нежности, такой сильной, что перехватывает дыхание. В этом скольжении исчезает вся неразбериха, все страхи, всё отрицание — этому не нужно названия. Есть только партнёрство, доверие, чувство такой силы, что у него своя гравитация. Финальная минута — это высшая точка чистой спортивной ярости — возвращение конфликта, но переплавленного в единую силу. Их заключительное комбинированное вращение — шедевр управляемого хаоса, серо-белый вихрь, тела то сплетаются воедино, то разлетаются в стороны, то соединяются вновь, всё быстрее и быстрее — визуальное воплощение урагана, в котором они живут. Музыка взмывает к кульминации, и их последний элемент — выброс тройного риттбергера. Уилл вкладывает в толчок всё, что у него осталось. Майк взлетает — оборот, второй, третий… и приземляется на чистое, глубокое ребро, удерживая позицию с вытянутой рукой, на лице — выражение ликующего восторга. Он не просто сделал прыжок — он завладел им так, что само приземление стало дерзким заявлением. И вот она, финальная поза, пока последний звук музыки затихает в воздухе. Не то интимное соприкосновение лбами, как в короткой программе. Нечто более грандиозное, завершённое. Уилл стоит уверенно, придерживая Майка за талию одной рукой, а другой крепко сжимает его поднятую ладонь. Майк откинулся назад, на удерживающую его руку Уилла, свободная рука тянется к свету, тело — словно изящная и доверчивая линия, от кончиков пальцев до лезвий коньков. Они словно памятник чему-то. Партнёрству, выкованному в бурях и сохранившемуся в их затишье. Тишина длится на один удар сердца дольше, чем требуется — словно зал оглушён эмоциональным всплеском. А затем прорывает плотину. Звук не похож ни на что, что Уилл когда-либо слышал. Это не просто аплодисменты — это непрерывный, оглушительный гул одобрения, овация, начинающаяся отдельными вспышками и расползающаяся, как пожар, пока вся арена не встаёт на ноги. На лёд летят цветы, мягкие игрушки, даже шапки — вот уж пёстрая метель признания. Всё ещё удерживая финальную позу, Уилл чувствует, как тело Майка дрожит — от усталости или от эмоций, он не знает. Он едва заметно усиливает хватку. Они медленно выходят из позы, словно пробуждаясь от сна. Катясь рука об руку к выходу, они сталкиваются с сияющим, заплаканным Мюрреем, который хватает их в медвежьи объятия и приподнимает над льдом. — Вы — безумные, гениальные идиоты, — выдыхает он сдавленным голосом. — Абсолютные безумцы. Kiss & Cry превращается в какую-то нереальную карусель. Они сидят плечом к плечу, мокрые от пота и адреналина, уставившись в экран. Техническая оценка — высокая, очень высокая, без серьёзных ошибок. Затем — компоненты. Навыки катания — высоко. Переходы — высоко. Исполнение — цифра заставляет Уилла моргнуть — она просто запредельная. Композиция — такая же. Интерпретация музыки — самая высокая из всех. Зал гудит, а затем взрывается аплодисментами, когда появляется общий балл. Уилл не может осознать цифры. Он просто смотрит на табло, видя, как их результат занимает своё место. 3-е место. Бронза да подиум на их первом в жизни международном старте. Стоящий рядом Майк издаёт какой-то хриплый и невнятный звук. Он поворачивается к Уиллу — глаза блестят от сдерживаемых слез, улыбка такая широкая и яркая, что словно освещает мрачный уголок Kiss & Cry. На этот раз он не берёт Уилла за руку, просто смотрит. И в этом взгляде — вся их совместная борьба, страх, доверие, невысказанные признания, неразрешённые вопросы… и вот он, этот невозможный, сияющий триумф. Уилл отвечает ему тем же взглядом и впервые не пытается скрыть того, что у него на душе. Он позволяет Майку увидеть восхищение, благодарность, всепоглощающую гордость. Позволяет увидеть ту привязанность, такую глубокую, настоящую и пугающую, которую больше невозможно скрывать. Позже их выводят на подиум — бронзовые медали прохладные и тяжёлые на груди. Стоя на третьей ступени и слушая гимн США в честь победителей, Уилл ощущает странное спокойствие. Золотая российская пара — воплощение безупречного совершенства, китайцы с серебром — какая-то внушающая трепет мощь. А они, с бронзой — сердце. Бьющееся, непредсказуемое сердце этих соревнований. Церемония награждения прошла словно в тумане — вспышки камер, формальности. Реальность начала возвращаться лишь на пресс-конференции после соревнований, которая оказалась каким-то настоящим цирком по сравнению с предыдущей. Вопросы стали менее бесцеремонными, скорее наоборот проявили оттенок уважения. — Уилл, Майк, поздравляем с бронзой! Как вы можете описать этот путь? — Майк, что ты чувствовал в момент финального выброса? — Уилл, сегодня между вами чувствовалась какая-то особая связь. Ваше партнерство развивается быстрее, чем кто-либо мог ожидать? Они отвечали уверенно, как отрепетированная команда и на льду, и вне его. Репортёр из того жёлтого издания, как ни странно, тоже присутствовал, но лишь улыбался и уважительно кивал. Дерзкое поведение Майка в самом начале помогло им сохранить дистанцию. Было уже поздно, когда они, наконец, выбрались в относительную тишину отеля. Команда устраивала праздничный ужин, но Уилл и Майк отказались, сославшись на усталость. Это не было ложью — они были опустошены, но зато наполнены теплым, тихим удовлетворением. В итоге они расположились на небольшом балконе у Уилла в номере, с видом на мерцающий ночной город. Всё ещё в командных куртках поверх спортивных костюмов, и с бронзовыми медалями, тяжело лежащими на груди. Облокотившись на перила, они наслаждались прохладным ночным воздухом. Долгое время они молчали. Тишина была наполнена и без того всем тем, что произошло сегодня, и всем тем, что осталось невысказанным. — Третьи, — наконец говорит Майк, в голосе звучит тихое изумление. Он поднимает медаль, подставляя её под свет, льющийся из комнаты. — Мы на пьедестале. — Да, — соглашается Уилл, поворачиваясь к нему. Огни города отражаются в тёмных глазах Майка, превращая их в какие-то галактики. — Ты был… невероятен. Не то, что сегодня, ты всегда невероятен. Майк ловит его взгляд. — Мы были. — он делает глубокий вдох. — Хлоя была права, знаешь. Насчёт того, что это — дар. — Майк замолкает на мгновение, подбирая слова с какой-то непривычной осторожностью. — Мне не… не нужно это определять, Уилл. Не сейчас. Может, и никогда не понадобится объяснять это другим. Но после сегодняшнего… после того, что я там почувствовал… — он неопределённо махнул рукой в сторону далёкой арены, — мне нужно знать, что это — правда. Что то, что… — он касается своей груди, затем указывает на пространство между ними, — это не просто часть шоу. Это было самое уязвимое, что Уилл когда-либо слышал от Майка — никакой бравады, никакого флирта. Лишь искренняя, честная потребность в подтверждении. Старые страхи снова дают о себе знать — страх всё испортить, потерять контроль, войти в мир, которого он избегал всю свою жизнь. Но их тут же смывает воспоминание о доверчивом весе Майка в лифте, о том покое, что отразилось на его лице во время простого скольжения, о радости в его глазах на подиуме. И предупреждение Хлои об одиночестве, которое приходит, если играть слишком осторожно. Он не делает ни шага, не протягивает руку. Просто продолжает смотреть Майку в глаза в полумраке, позволяя рухнуть всем стенам, позволяя каждому невысказанному чувству отразиться на его лице. — Это — самое настоящее, что я когда-либо знал в своей жизни, — произносит Уилл почти шёпотом, но с абсолютной уверенностью в каждом слове. Майк пристально смотрит в его глаза, и то, что он там видит, заставляет его затаить дыхание. Медленно, красиво, словно с облегчением, его лицо расплывается в улыбке — более мягкой, чем те, что предназначались для камер. Улыбка только для Уилла. Он кивает один раз глубоко и принимающе. — Хорошо, — шепчет Майк. Они стоят на балконе, пока один за другим не гаснут огни города. Вес медалей ощущается как приятный якорь, а пространство между ними больше не кажется непреодолимой пропастью — это общая территория, в которой они теперь могут жить вместе. Поцелуй обязательно случится — в своё время. Определения — тоже, или, быть может, нет. Пока что есть только это — вкус бронзы в ночном воздухе, тепло выстраданного понимания и захватывающее, безграничное будущее, написанное на льду и на безмолвном языке их переплетённых сердец. Буря утихла. И в её следах они стоят вместе — несломленные и готовые ко всему, что ждёт их впереди.

***

Бронзовая медаль словно жгла командную куртку Майка — точно над тем местом, где бьётся сердце. Или, может, это просто так сильно врезался в память взгляд Уилла на том балконе. Смотрел открыто, словно без брони, выдавая такую правду, что у Майка перехватило дух. «Самое настоящее, что я когда-либо знал». Эти слова заели, крутились в голове, как привязчивая мелодия — слаще и сильнее любой музыки из компьютерной программы. Домой летели, как в тумане. Драйв соревнований выветрился полностью, смыло его, оставив лишь усталость, ломоту в костях, и вот эту странную, почти пугающую ясность. Уилл дремал возле иллюминатора, привалившись к обшивке, в полумраке салона его лицо казалось умиротворённым. Майк смотрел на плавные, спокойные движения его грудной клетки, на длинные пальцы, расслабленно лежащие на бедре. Он выглядел… цельным. Впервые за всё время, что они знакомы, Уилл Байерс выглядел абсолютно, стопроцентно в своей стихии. И это тихое умиротворение казалось Майку до безумия красивым. Потому что он хотел быть причиной этого. Не просто частью, не просто рядом — причиной. Эта мысль, которая тихонько прожужжала где-то на задворках сознания, с того самого отчаянного рукопожатия в придорожной забегаловке, сейчас вырвалась наружу с силой ракетного двигателя. Это не было случайностью. То волшебство, в которое они окунулись, этот безумный, классный хаос, который всего за пару недель превратил их из незнакомцев в призёров… Всё не могло закончиться в тот момент, когда самолёт коснётся взлётной полосы в Чикаго. Майку нужно было стать напарником Уилла Байерса не только на этих состязаниях. И не только до конца сезона — навсегда. Это слово пронеслось эхом, какое-то пафосное, может даже глупое и… единственно верное. Всю свою жизнь в фигурном катании Майк был одиночкой. Яркая, своенравная вспышка, которая горела слишком жарко и неустойчиво для тандема. Он буквально выводил тренеров из себя своим упрямством, перепадами настроения, своей неспособностью втиснуться в чьи-то рамки. Его называли «безнадёжным» и «бездарно пропадающим талантом». А потом появился Уилл, поймал его, причём, не только в твисте. Во всём — Уилл стал для его искры гравитацией, тихим центром бури. Он увидел в хаосе Майка не то, что надо гасить, а то, что нужно направить, придать форму, цель. С Уиллом Майк не чувствовал себя проблемой, которую надо решать. Он чувствовал себя частью решения. Майк поёрзал в кресле, и медаль слегка звякнула о молнию на куртке. Его тренер, Елена, резкая и прямолинейная русская женщина, которая, похоже, одновременно обожала и терпела его гениальность и его выкрутасы, сидела несколькими рядами позади и, наверное, уже планировала его следующий сольный сезон, этапы Гран-при. А его менеджер, Дэвид, скорее всего, уже строчил пресс-релизы о «неплохой пробе Майка Уиллера в парном катании», выставляя это приятным дополнением к его основной карьере. Но с произвольной программы Майк не общался ни с одним из них, и даже не думал о них. Осознание словно окатило холодной водой. В своей одержимости Уиллом, их тандемом, будущим, которое они строили, он совершенно забыл про всю свою старую, профессиональную жизнь. Мелькнуло какое-то чувство вины, но его тут же накрыла волна упрямой уверенности в себе. Они не будут против. Они не могут быть против — после всего, что они сделали. Как можно увидеть эту произвольную, ощутить энергетику арены и попытаться это всё разрушить? Это было бы просто глупо. И Уилл… Уилл тоже этого хочет. Майк был уверен. Может, и не так бешено, как он — Уилл всё-таки слишком сдержанный, слишком осторожный, — но хочет. Это чувствовалось в том, как его руки держали его во время тренировок. В доверии, когда он скользил спиной вперёд. В той открытости, с которой он говорил правду на балконе. Уиллу это партнёрство было нужно не меньше. Просто он ещё не мог об этом кричать на весь мир. А Майк мог. И знал человека, который мог сделать это возможным — Мюррей Бауман. Мюррей сидел через проход с включённой лампой для чтения, что-то увлечённо разглядывая в планшете. Этот человек был загадкой — внешне смешной мужчина, за которым скрывался тактический гений и, как начинал подозревать Майк, довольно ранимая душа. Он поверил в них, когда другие даже не смотрели в их сторону. Он ставил номера не просто как набор сложных элементов, а как историю про связь. Он видел. Словно почувствовав сверлящий взгляд Майка, Мюррей поднял голову. Его глаза, немного неестественно увеличенные линзами очков, встретились с глазами Майка. Он не улыбнулся, просто слегка приподнял густые брови. Этого приглашения Майку хватило. Осторожно, стараясь не разбудить Уилла, Майк отстегнул ремень безопасности и перелез через проход на свободное место рядом с Мюрреем. Тот тихо вздохнул и отложил планшет в сторону — словно ждал этого. — Не спится, парень? — пробурчал Мюррей тихо. — Ага, — ответил Майк. Во рту вдруг пересохло. Все заготовленные речи — логичные аргументы про технику, перспективы на Олимпиаде — вылетели из головы. Осталась только жгучая и невыносимая потребность. — Мюррей. Ты должен разрешить мне остаться. Мюррей медленно моргнул. — Лететь ещё часа четыре. Я не собираюсь тебя сейчас выкидывать с парашютом. — Не из самолёта, — сказал Майк, понизив голос до хриплого шёпота. Он подался вперёд, словно вцепившись руками в колени. — С Уиллом. Остаться его партнёром навсегда. Ты должен… ты должен что-то сделать. Пожалуйста. Это «пожалуйста» повисло в спертом воздухе салона — обнажённое и уязвимое. Майк Уилер обычно не умолял. Он требовал, пытался обаять, пререкался, но никогда не умолял. А сейчас был готов упасть на колени прямо здесь в узком проходе. Мюррей внимательно посмотрел на него, пока лицо оставалось бесстрастным. Снял очки и потёр переносицу. — Майк. У тебя карьера. Сольная карьера. Шанс стать звездой. Многие люди вложили в тебя кучу сил и денег. — Мне плевать, — выпалил Майк. — Я этого не хочу. Это всё бессмысленно. Просто… я останусь один, и дальше буду пустым звуком. А это, — он кивнул в сторону спящего Уилла, — это музыка. Ты же её слышал, все слышали. Нельзя просто выключить звук. — Твой тренер. Твой менеджер, — спокойно напомнил Мюррей. — Они поймут, — упрямо стоял на своём Майк, хотя внутри не был уверен до конца. — Они же видели оценки, видели, как люди реагировали. Они не дураки, поймут, что вот здесь… здесь моё место. Это то, чем я должен заниматься. — он начал путаться в словах, запинаться от отчаяния. — Я с ними поговорю. Я уговорю их. Я готов сделать всё, что угодно. Только скажи «да». Скажи, что ты разрешишь мне быть тут. Уилл… Уилл тоже хочет этого. Я знаю. Последние слова прозвучали с такой отчаянной надеждой, что даже у Мюррея дрогнуло лицо. — Он тебе говорил об этом? — Ему и не надо было! — выдохнул Майк, чуть ли не крича. — Ты видел его! Видел нас вместе! После произвольной программы, когда мы стояли возле бортика, на пьедестале… Мюррей, он смотрел на меня насквозь. И это дороже любого контракта. — Майк понимал, что звучит каким-то помешанным, что его зацепило всерьёз. Но ему было уже всё равно. — Мне это нужно. Нам это нужно. Мы можем… мы можем всех победить, не просто быть хорошими. Лучшими. Я знаю, что можем. Дай шанс всего на год. Год нормальных тренировок, с тобой… и мы выиграем всё. Он старался живописать, рисовать в воздухе пальцами невероятные картины будущего, где они побеждают на чемпионатах мира, берут золото на Олимпиаде. Но в глубине души все эти медали были лишь приятным дополнением к настоящей цели — каждый день просыпаться с мыслью, что он станет кататься для Уилла Байерса, ловить его, поддерживать, создавать с ним это невероятное волшебство. Мюррей долго молчал и просто смотрел на это измученное надеждой лицо. Он видел за всем талантом и напускной бравадой — голую, истерзанную душу парня, который наконец-то нашёл свой якорь. — Ты забываешь кое-что ещё, — тихо произнёс Мюррей. — Что? Про деньги? Я сам всё оплачу. Про проблемы с переездом? Я перееду к нему. Буду жить у него хоть в гараже. Всё, что угодно. — Не это, — перебил Мюррей и кивнул в сторону спящего Уилла. — Его. Ты так увлёкся своими желаниями, своими потребностями, своей готовностью на всё… ты хоть на минуту задумался, что это всё значит для Уилла? По-настоящему? Майк замялся. — Ему нужны победы. Он хочет быть первым. — Ему нужна стабильность, — мягко поправил Мюррей. — Он хочет всё контролировать. Годами он строил жизнь, которая выглядит логично на бумаге. А ты… ты полная противоположность всякой логики. Ураган пятой категории, сотканный из таланта и эмоций. Просить его связать с тобой свою карьеру, всё своё будущее — это значит просить его добровольно войти в этот ураган навсегда. Дело не только в катании. Речь идёт о его жизни, о его душевном спокойствии. Видишь, как он сейчас спокоен? Это спокойствие досталось ему потом и кровью. И ты можешь всё это разрушить. Эти слова словно окатили Майка холодной водой. Весь его пыл куда-то улетучился, оставив какое-то чувство вины. Он посмотрел на Уилла — какой он безмятежный во сне. Мюррей прав, Уилл — это крепость самосохранения, а Майк просит ключи от этого замка, обещая увешать его блестящими бомбочками и устроить там фейерверк эмоций. — Я не стал бы, — прошептал Майк. Голос немного дрожал. — Я бы не разрушил ничего. Я бы… я бы стал его защищать. Я бы стал лучше ради него. Мюррей почти улыбнулся как-то печально и понимающе. — Ты не можешь изменить свою натуру, Майк. И он не должен хотеть, чтобы ты менялся. Магия — это сочетание. Лёд и пламя. Но лёд должен сам, по доброй воле, захотеть стоять рядом с огнём, зная, что иногда он будет таять. — он наклонился вперёд. — Вот, что я знаю точно. Уилл согласился на этот безумный эксперимент всего на пару дней лишь по одной причине: он увидел в тебе что-то, что его одновременно пугает и притягивает. Он увидел возможность стать крутым — да, без сомнения. Но ещё, возможно, шанс снова почувствовать что-то настоящее после нескольких лет механической жизни. Ты словно разбудил его. У Майка бешено колотилось сердце. — Так ты… ты поговоришь с ним? Постараешься сделать предложение? — Мне не нужно делать никаких предложений, — ответил Мюррей, водружая на место свои очки. — Оно уже есть, появилось в тот момент, как ты сделал тот выброс в короткой программе. Из федерации уже звонят. Спонсоры проявляют интерес. Дуэт «Майк и Уилл» сейчас — самый горячий товар. Майк почувствовал облегчение и чуть ли не потерял сознание от счастья. — Значит… всё получается? — Ничего не получится, пока Уилл сам не скажет, что всё получилось, — чётко ответил Мюррей. — И он должен сказать это без твоего давления, без твоей паники, не чувствуя твоего дыхания у себя за плечом. Пусть всё решит сам в тишине, зная все риски. Не потому, что ты упрашивал меня в самолёте. Майк опустился на кресло, силы словно покинули его. Мюррей хотел защитить Уилла — от давления, от чрезмерной настойчивости Майка. И был прав. — Ладно, — выдохнул Майк. — Хорошо. Тогда… что мне делать? — Летишь домой. Разбираешься с тренером и со своим агентом. Наводишь порядок в своих делах. Даёшь Уиллу возможность перевести дух и подумать. И… доверяешь, — сказал Мюррей, посмотрев на него как-то исподлобья. — Доверяешь той связи, которая у вас появилась. Доверие нужно, чтобы пережить несколько недель с реальными проблемами. Если всё так, как ты говоришь, всё получится. Это был, наверное, самый трудный совет, который он когда-либо слышал в жизни. Ждать, быть терпеливым, доверять. Этому его учили, но каждый раз было тяжело. Он посмотрел на Уилла — тот слегка пошевелился во сне и уткнулся головой в плечо Майка, ища тепла. Майк замер, но потом осторожно расслабился, давая Уиллу возможность устроиться поудобнее. Он смотрел в спинку сиденья, и в голове эхом звучали слова Мюррея — стоит довериться той связи, которую они построили. Доверие нужно, чтобы пережить несколько недель с реальными проблемами. Он чувствовал вес Уилла у своего бока и его ровное дыхание. Чувствовал холодный металл бронзовой медали — обещание того, чего они могут достичь вместе. И в этой тишине, в полумраке салона самолёта, на высоте десяти тысяч метров, когда весь мир их переживаний посапывал у него на плече, Майк твёрдо решил. Он сделает невозможное. Он станет терпеливым, он будет спокойным, он распутает все свои проблемы в прошлом. Он станет надёжным партнёром, которого заслуживает Уилл — чего бы ему это ни стоило. Потому что Уилл Байерс и был его настоящей музыкой. А Майк настрадался в тишине один. И он готов был на всё — безумно, полностью, с головой окунуться в любовь. И он не поменял бы её ни на что в этом мире.

***

Две недели после триумфального возвращения с мировых соревнований превратились для Майкла Уиллера в настоящую пытку—самые томительные дни в его жизни. И самое парадоксальное, что это истязание он выбрал сам. Слова Мюррея эхом отдавались в его голове — дать ему пространство, чтобы дышать, чтобы подумать. И Майк отступил. Это тактическое отступление ощущалось как добровольное членовредительство, как будто он сам себе отрезал руку. Он вернулся на свой старый тренировочный каток в пригороде. Место, которое теперь казалось каким-то чужим — слишком ярким, слишком тихим, слишком…пустым. Коньки, которые на соревнованиях были продолжением его воли, здесь чувствовались неуклюжими и чужими. Лёд, казалось, растерял всю магию и превратился просто в застывшую воду. Под пристальным, изучающим взглядом Елены, он снова и снова накатывал свои одиночные программы. Она снова заставила его отрабатывать эти проклятые четверные тулупы — прыжок, который никак ему не давался. Один раз получалось, а три другие — срывались. Мысли разбегались в разные стороны, а должны были быть сфокусированы на точке отрыва. — Голова у тебя где-то не там, Майкл, — прозвучал резкий голос Елены после особенно кошмарной тренировки. Её русский акцент прорезал тишину катка. Она стояла у бортика, скрестив руки на груди поверх толстого пуховика. — А может, она вовсе не в облаках. Может, она всё ещё в том соревновании с твоим новым дружком. Майк резко затормозил, окатив бортик ледяной крошкой. Отрицать он даже не стал. — С ним всё по-другому, Елена. — Я видела, — ответила она, и по её лицу невозможно было понять, что она на самом деле думает. — Это было… впечатляюще для телевидения. — Это было не для телевидения! — огрызнулся Майк, чувствуя, как внутри закипает злость. — Это было по-настоящему! Это было лучшее катание в моей жизни. Единственное, которое вообще имело хоть какой-то смысл. Елена смотрела на него в упор, её тёмные глаза не упускали ни одной детали. Она была его тренером с тех пор, как он был угловатым и взрывным двенадцатилетним мальчишкой. Она видела и его истерики, и слёзы после неудач, и самодовольную ухмылку после побед. Она знала каждый уголок его яркой да беспокойной души. — А что твой менеджер говорит? — спросила она вдруг, меняя тему. Дэвид, его менеджер, заваливал его электронными письмами и сообщениями. Поздравления, вопросы о сольных показательных выступлениях, намёки на контракты, которые после бронзы вдруг стали намного более интересными. Майк отделывался формальными ответами. — Я ещё не говорил с ним, — признался Майк, проводя рукой по влажным от пота волосам. — Нормально так, чтобы поговорить — нет. Елена устало вздохнула. Этот вздох вылетел густым облаком пара в холодном воздухе катка. — Нельзя сидеть на двух стульях сразу, Майкл. Нельзя жить в фантазиях и в реальности. Тебе нужно выбрать. И если ты выбираешь парное катание, ты должен это сделать правильно. Не вот так… не киснуть. Ты должен быть профессионалом. Нужно это всё оформить чётко и по-деловому. Её слова словно окатили его ледяной водой. Значит, теперь это просто бизнес. Не только чувства, не только музыка и эмоции. Контракты, обязательства да деньги. Разговоры с людьми, которые строили его одиночную карьеру, о том, что… он от неё отказывается. От одной этой мысли внутри всё сжалось. Но под страхом таилась железная уверенность. Ради Уилла. Ради них. — Договорись о встрече, — сказал Майк ровным голосом. — Вы с Дэвидом. Я тоже буду. Встреча состоялась через два дня в стильном офисе Дэвида в центре города. Дэвиду было около сорока, одет с иголочки. Он говорил спокойным, убедительным тоном человека, который сложные сделки проворачивает между делом. На столе лежали распечатки статистики из соцсетей Майка — резкий рост подписчиков, повышение вовлечённости аудитории. Елена сидела у окна, молча наблюдая за происходящим. — Майк! Привет, дружище! Ну и поездочка! — Дэвид приветливо улыбнулся, показывая ему на кресло. — Шум вокруг тебя просто нереальный. Уже есть три серьёзных предложения по выступлениям, и один спортивный бренд очень заинтересован в личном контракте. Говорят, всем нравится твоя остринка, которую ты показал. Майк сел, но не расслабился в мягком кожаном кресле. Он чувствовал себя сжатой пружиной. — Дэвид, Елена… мне нужно с вами поговорить о моём будущем. Улыбка Дэвида стала чуть более натянутой и профессиональной. — Конечно, Майк. Мы здесь как раз для этого. Послеолимпийский сезон открывает перед тобой все двери. С таким взлётом популярности мы можем сделать из тебя… — Я больше не хочу заниматься одиночным катанием, — выпалил Майк. Он сжал колени руками, чтобы не дрожали. — Я хочу кататься в паре с Уиллом Байерсом на постоянной основе. В комнате повисла тишина. Дэвид откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Елена и бровью не повела, но её взгляд стал напряжённым. — Майк, — начал Дэвид. — Это было потрясающее выступление, феерический взлёт. Все влюбились в эту историю, но это была именно история и разовая акция. Твой путь и твой имидж — это одиночное катание. Майкл Уилер. — он слегка стукнул пальцем по распечатке. — Этот всплеск популярности именно благодаря твоей индивидуальности и твоему огоньку. Парное катание… оно размывает всё это. Ты становишься половиной одного целого. Внутри Майка вспыхнула старая и жгучая злость — из-за того, что его снова пытаются упаковать и продать. Но он сдержался. В голове, как заклинание, звучали слова Мюррея — надо быть профессионалом. — Дэвид, со всем уважением, но ты не прав, — сказал Майк, заставляя себя говорить ровно. — Там я не стал половинкой. Я стал больше. Тот имидж, о котором ты говоришь, был просто красивой, но пустой ширмой. С Уиллом у меня есть всё — и огонь, и страсть. Огонь, который не исчез, ведь у него появилась цель. Он греет, а не сжигает. Он посмотрел на Елену, ища поддержки. — Ты видела программы, ты знаешь технику. С ним я делал элементы, которые у меня никогда не получались стабильно в одиночном катании, потому что у меня появилась причина быть стабильным. Я катался не ради баллов, я катался ради нас. Елена долго на него смотрела, а потом неожиданно кивнула. — Тройной выброс уровня международных соревнований. Тайминг в синхронных улучшился. Артистизм… это была не игра, а чёткая правда. Дэвид перевёл взгляд с неё на Майка, и на его лице появилась тень сомнения. — Елена, ты серьёзно? Инвестиции в его сольную карьеру… — Инвестиции в него, — отрезала она. — Если в парном катании он счастлив, собран и берёт медали, значит, инвестиции оправданы. Бронза на крупных соревнованиях с первой попытки — это не случайность, Дэвид. Это заявка на будущее. — она снова посмотрела на Майка. — Конечно, всё не так просто. Ты хочешь разорвать контракты? Сменить каток? Это стоит немалых денег. Это грязная работа. — Я выкуплю контракты, — сразу же сказал Майк. — Сколько бы это ни стоило. У меня есть кое-какие сбережения. Я подпишу рекламные контракты, если это потребуется. Мне плевать на деньги. Дэвид устало потёр виски. — Ты серьёзно запал на этого паренька, да? Это был вопрос не про спорт. — Да, — ответил Майк. Снова настала тишина. Дэвид посмотрел на бумаги, потом в окно, на город. Когда он снова заговорил, из его голоса исчезли нотки глянца, и он прозвучал более человечно. — Моя жена ревела во время вашего проката. Она вообще никогда не плачет на фигурном катании, — он хмыкнул. — Ладно. Допустим, мы разберёмся с контрактами… А что с Байерсом? Его тренер согласен тебя взять? Он вообще этого хочет? Или ты один строишь планы? Вот чего он боялся больше всего. — Мюррей… он всё знает. Он всё видит. А Уилл… — его голос дрогнул. — Он тоже хочет, я знаю. Ему просто нужно убедиться, что я серьёзен. Что все мои намерения чисты. Дэвид и Елена переглянулись. Потом Дэвид кивнул. — Хорошо. Тогда решено. Мосты не сожжём, пересмотрим контракты. Елена, внесём изменения в соглашение: основная подготовка — в паре, но оставим возможность редких сольных выступлений. А ты, Майк… Мы меняем вектор — бренд Майкл Уилер превращается в Уилер из дуэта Байерса и Уилера. Пламя новой американской мечты. Это тоже можно продать, даже лучше. — он уже снова рассуждал так, как стратег. — Официально выйдем на Мюррея Баумана с предложением и единым фронтом. Если они соглашаются — сделаем всё чётко да по-деловому. Чувство облегчения захлестнуло Майка с такой силой, что у него закружилась голова. — Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо вам! Елена встала. — Не благодари. Просто, работай. Хочешь быть парником — стань вдвое сильнее. Поддержки должны быть лёгкими, стабильность — железной. Я помогу тебе с переходом, но работать ты будешь больше, чем когда-либо. Ради этой вашей новой пары. — Будет сделано, тренер! — Майк расплылся в улыбке. Официальное предложение было готово за несколько дней — аккуратный, профессиональный пакет документов с планом тренировок, финансовым обоснованием и медиа-стратегией. Настоящий бизнес-план мечты. Дэвид отправил его Мюррею, а Майк нервно ждал ответа. Ожидание тянулось как вечность. Майк тренировался до изнеможения, чтобы заглушить тревогу, наращивал силу для поддержек, работал над корпусом для выбросов. Он собирал себя в идеального партнёра — по кирпичику, превозмогая боль.

***

Через три дня раздался звук уведомления. Неизвестный номер: Каток Лейквью. Завтра в 7:00. Не опаздывай. М. Бауман. Сердце подскочило к горлу. Он не сомкнул глаз всю ночь. В 6:30 он стоял у знакомого катка — катка Уилла. Парковка была пуста, если не считать старенького седана Мюррея. Холод, запах льда и топлива от заливочной машины ударили в лицо, словно приветствие из дома. Мюррей был уже на льду и наблюдал, как Уилл накатывает дорожку шагов. Всё та же чёрная тренировочная форма, чёткие, плавные движения. Кажется, Уилл ещё не видел его. У Майка перехватило дыхание. Просто увидеть его после этих двух недель — было больно физически. Дрожащими пальцами он зашнуровал коньки и вышел на лёд. Звук скользящих лезвий заставил Уилла поднять голову. Он остановился на повороте. Их глаза встретились через весь каток. Майк пытался прочитать хоть что-то — злость, сомнение, отчуждение. Но увидел удивление, а потом робкое тепло и осторожную улыбку. Мюррей встал между ними. — Так. Хватит пялиться друг на друга. Ты, — он указал на Майка, — твоё предложение ненормальное. Финансы всё-таки больная тема. Логистика — полный кошмар. — он помолчал. — Но это самый продуманный и профессиональный документ, что я видел от фигуриста твоего возраста. Твой менеджер — молодчина. Мне нравится. Майк не строил никаких иллюзий. Он просто ждал. Мюррей повернулся к Уиллу. — Майк всё уладил со своей стороны. Тренерша согласна, с некоторыми условиями. Менеджер готов к сотрудничеству. Они готовы перевезти его сюда и перестроить всё. Теперь, — его голос понизился, — выбор за тобой, Уилл. Это больше не эксперимент на пару дней. Это твоя карьера и твоя жизнь с ним. В катке словно пропал воздух. Уилл посмотрел на лёд, нахмурившись — так он всегда делал, когда думал. Потом поднял глаза и посмотрел прямо на Майка спокойно и уверенно. — Я прочитал предложение, — сказал он. — Раздел про наши общие цели. Пятилетний план. — его губы тронула ухмылка. — Ты пишешь, что мы можем выиграть чемпионат мира на третий год. Майк не мог выдавить ни слова. — Очень самонадеянно. Может, даже глупо, — продолжил Уилл, медленно подъезжая ближе. — Но когда я попытался представить своё будущее на льду без всего этого… без тебя… — он покачал головой. — Там была пустота холодная. Он подъехал ещё ближе. — Так что да, — сказал Уилл. — Я согласен. Мир не перевернулся. Но для Майка всё встало на свои места с лёгким щелчком. Сомнения исчезли. Всё было не зря. Смех вырвался наружу — как и облегчение, счастье, чистая радость. Он просто улыбался во весь рот. — Правда? — Правда, — подтвердил Уилл. — Хватит нежничать, — громко кашлянул Мюррей. — А теперь заканчиваем. У нас новая пара. Будем начинать с нуля и с основ. И ты, Уилер, слушай внимательно. Ты больше не звезда. Ты — половина моего дуэта. Ясно? — Ясно, тренер. И вот, на рассвете нового дня в Чикаго, Майк и Уилл начали свою первую тренировку в качестве настоящих партнёров вместе. В одном ритме и без лишних слов, меж ними был звук скользящих лезвий, взгляд, устремлённый в будущее, и огромные планы. Майк был дома. Он был безумно влюблён. И он был именно там, где должен быть.

***

Официально завершился соревновательный сезон, пронесшийся как ураган, начавшийся с поспешного, нервного рукопожатия в какой-то забегаловке на трассе и триумфально завершившийся бронзой на чемпионате мира. На аренах погасли огни, судейские места опустели. И этот постоянный, едва слышимый гул адреналина, который месяцами поддерживал их, наконец-то стих, оставив после себя странную, непривычную тишину. Впервые с тех пор, как они стали «Байерс и Уилер», не было ни одной важной цели, ни одного надвигающегося турнира, ни тренировочной программы, которую нужно безупречно отточить. Просто… время. Мюррей, в редкий миг проявления почти отцовской сентиментальности, настоял, чтобы они этим временем воспользовались. — Две недели, — проворчал он, засунув связку ключей в руку Уиллу. — Никакого катания и никаких разговоров о катании. У моего кузена есть домик в Дор-Каунти. Там озеро, деревья и даже камин, который работает, черт возьми. Поезжайте туда. Побудьте нормальными придурками хотя бы на минуту. Попробуйте понять, кто вы есть, когда не пытаетесь подбрасывать друг друга в воздух. Так они и оказались в тишине домика, обшитого кедром, спрятанного среди высоких сосен на берегу озера Мичиган. Снаружи мир сверкал палитрой свежей весенней зелени и глубокой, бездонной синевой огромного озера. А внутри — открытые деревянные балки, мягкая, немного старомодная, мебель и легкий чистый аромат дыма и сосновых иголок. Первые пару дней были как попытка расслабиться. Тишина между ними, та самая, которая на льду была своего рода языком, здесь ощущалась совсем иначе. В ней не было напряжения выступления; она была мягкой, иногда немного неловкой, но чаще уютной. Они спали до обеда, переплетясь конечностями в большой кровати на втором этаже, и просыпались от криков гагар над водой. Готовили неуклюжие завтраки на небольшой кухне: Майк, с радостной неспособностью, сжигал блины, а Уилл методично варил кофе. Они подолгу гуляли вдоль каменистого берега, почти не разговаривая — просто находились рядом, так, как будто не было ни зрителей, ни оценок. Именно во время такой прогулки, на третий день, и начались настоящие разговоры. Те, которые долго ждали своего часа, где-то под поверхностью поддержек и лутцев. Они сидели на бревне, нагретом солнцем, и наблюдали, как волны мягко омывают камни. Воздух был свежим, но солнце приятно грело лица. — Знаешь, — сказал Майк, прерывая затянувшееся спокойствие, — я никогда не спрашивал. Как ты… ну, знаешь. Рассказал другим? О том, что ты гей. Уилл слегка удивился. Они, конечно, всегда ходили вокруг да около этого. Во взглядах, в безопасности выверенной близости в танце, в молчаливом понимании, которое зародилось на балконе. Но вслух никогда не проговаривали. — Ничего особенного и драматичного не было, — ответил Уилл, поднимая плоский камешек и бросая его в воду. Он подпрыгнул пару раз и утонул. — По крайней мере, я этого не планировал. Мне было шестнадцать. Моя мама… ну, она — Джойс Байерс. Она, кажется, всегда все понимает. Наверное, она знала раньше меня. — на его губах появилась легкая, теплая улыбка. — Я просто сказал ей однажды вечером после тренировки. Я так устал. Устал прятать… эту очень большую часть себя, которая как будто отдельно жила от моей жизни на льду. Она просто обняла меня и сказала: «Хорошо, милый. Это значит, ты, наконец, позволишь мне свести тебя с тем симпатичным мальчиком из магазина?» — он тихо рассмеялся. — Конечно, не свела. Но это был её способ показать, что ничего не изменилось. Майк слушал, глядя вдаль. — Моя мама заплакала. Но… от счастья. А потом тут же начала переживать, не случится ли преступление на почве ненависти и примет ли меня мир фигурного катания. — он покачал головой. — А папа не совсем был доволен. Но смириться ему пришлось. Да и не совсем мне его одобрение было нужно. Уилл усмехнулся. — А сестра? — Нэнси? Она закатила глаза и сказала, что наконец-то это свершилось. Может, теперь я перестану быть таким драматичным. — улыбка Майка была немного грустной. — С друзьями было сложнее. Не потому, что они не поддерживали, а потому, что я построил целый… образ, понимаешь? Флиртующего бабника, который легко меняет девушек. Так было проще, чем быть флиртующим бисексуалом, который к тому же еще и может серьезно что-то чувствовать. Воцарилась тишина, а в воздухе зависло слово — бисексуал. Уилл повертел камешек в руке. — И что? Было проще? — Какое-то время, — признался Майк тише. — Это мне позволяло держать всех на расстоянии вытянутой руки. Я мог быть обаятельным и ярким, но не становиться уязвимым. Пока… — он посмотрел на Уилла очень серьёзно, прямо в глаза, — пока ты не появился. У Уилла перехватило дыхание. — Пока я что? — Пока ты не повелся на этот образ. Ты видел сквозь весь мой шарм и драму… видел весь беспорядок внутри. И ты не сбежал, ты просто… поймал меня. — взгляд Майка не дрогнул. — А потом я понял, что тебе-то, врать нельзя. Все по-настоящему. А это было страшно, потому что это означало, что мне есть что терять. Честность прозвучала обескураживающе просто. Уилл припомнил самые первые дни, небольшую смелость Майка, скрывающую глубокий страх неудачи и, что было еще страшнее, привязанности. И то, как слой за слоем все это исчезало, как неожиданно проявлялась нежность, как крепло доверие в молчании между тренировками. — Я правда рад, что ты это сказал, — просто ответил Уилл. — Даже там на балконе. Пусть и просто во взгляде. — Я тоже, — прошептал Майк. Они еще немного посидели молча, пока солнце опускалось ниже, раскрашивая небо полосами оранжевого и фиолетового. Этот разговор открыл дверь, и следующие несколько дней они, осторожно, но настойчиво, ее переступали. Они говорили о прошлых увлечениях, неловких свиданиях, об особом одиночестве квир-людей в мире элитного спорта, помешанном на гетеронормативности. Говорили о страхах — о страхе Уилла потерять контроль, увидеть, как рушится его тщательно выстроенная жизнь; о страхе Майка быть чересчур, оттолкнуть людей своей избыточной энергией. По вечерам, свернувшись калачиком на большом диване, перед потрескивающим камином, они чувствовали себя, как никогда единым целым. Не просто партнерской парой в спорте, а парой вообще. Майк вытягивался во весь рост, положив голову на колени Уиллу, а тот рассеянно перебирал пальцами его темные волосы, пока они смотрели старые фильмы или просто глядели на огонь. Они открывали для себя ритмы жизни друг друга вне льда — как Майку нужно десять минут полной тишины и кофе по утрам, чтобы прийти в себя; как Уилл мог часами просиживать за очередной книгой, хмурясь от сосредоточенности. Выяснили, что Майк тихо похрапывает, когда крепко спит, а Уилл иногда разговаривает во сне, бормоча что-то про коньки и вращения. На шестой вечер, закутавшись в один плед на двоих, когда огонь отбрасывал пляшущие тени на стены, телефон Уилла, лежавший на столике, завибрировал. Он взял его, ожидая сообщение от Мюррея (обычно что-нибудь вроде: «Живы? И отлично».). Но на экране было фото его мамы — Джойс, с её доброй улыбкой и знакомой копной пушистых волос. — Мама звонит, — сказал Уилл слегка удивлённо, и включил громкую связь. — Привет, мам. Что-то случилось? — Уилл! Милый, привет! — добрый и немного хрипловатый голос Джойс заполнил уютную комнату. — Все хорошо, просто отлично. Я просто подумала о тебе. Вы еще в том домике? — Да, — ответил Уилл, переглянувшись с Майком. — Здесь очень тихо. — Я так рада, что вы отдыхаете, солнышки. Вы, мальчики, это заслужили. — пауза, на заднем фоне слышен звон посуды. — Слушай… Я посмотрела свой график. У меня скоро будет три выходных дня подряд. А до Дор-Каунти ведь не так уж и далеко… У Уилла внезапно перехватило дыхание. С неожиданной ясностью он понял, как сильно этого хочет. Хочет, чтобы мама это увидела — не катание, а его тишину да счастье. Того, кем он становится здесь, рядом с Майком. Ему хотелось познакомить ее с Майком не как со своим партнером по льду, а как… как с Майком. Он посмотрел на Майка с вопросом в глазах. Майк, слушавший молча, нежно улыбнулся и кивнул. — Вообще-то, мам, — сказал Уилл, и его голос стал мягче, — это было бы… это было бы здорово. Если ты захочешь приехать. Я был бы очень рад. — Ох, Уилл! — радость Джойс была почти ощутимой. — Я с удовольствием! Я привезу еды и приготовлю настоящий ужин. Вы, наверняка, питаетесь доставкой и подгоревшими блинами! Майк фыркнул от смеха и тут же получил игривый шлепок от Уилла. — Это звучит идеально, мам, — сказал Уилл, чувствуя, как в груди разливается тепло, не имеющее ничего общего с камином. — Напиши мне, когда надумаешь ехать. Дороги могут быть сложными. Они поболтали еще несколько минут — о ее работе, о брате Уилла, Джонатане, у которого все хорошо на Западном побережье. Обычный, успокаивающий семейный разговор. Когда Уилл повесил трубку, в комнате стало еще тише, но в хорошем смысле. Он отложил телефон и посмотрел на Майка, который смотрел на него с нежной, понимающей улыбкой. — Все в порядке? — спросил Майк. Уилл кивнул, сглатывая подступившие к горлу эмоции. — Да. Даже лучше, чем в порядке. Просто… мне правда очень хотелось, чтобы она увидела. Увидела нас такими. Майк протянул руку, взял ладонь Уилла и переплел их пальцы. Его прикосновение было теплым и уверенным. — Я тоже хочу с ней познакомиться. С настоящей, а не только с гордой мамой на трибунах. — Она тебя полюбит, — уверенно сказал Уилл. — Взглянет на тебя один раз — и уже начнет планировать, что тебе связать на Рождество. Майк одарил его своей неотразимой, заразительной улыбкой. — Надеюсь, это будет свитер с огнем. Уилл рассмеялся легко и свободно прямо в тишине домика. Он прислонился головой к плечу Майка, наблюдая, как огонь съедает очередное полено. Сезон закончился. Безумная, прекрасная борьба на льду поставлена на паузу. Но здесь, в этом тихом месте у озера, начиналось что-то другое. Они создавали фундамент — не для спортивного партнерства, а для жизни. Кирпичик за честным кирпичиком, откровенный разговор за другим откровенным разговором, с нежной и принимающей любовью семьи, которая уже совсем скоро должна была стать свидетелем этого. Снаружи, над озером Мичиган, сверкали звезды — сотни, яркие и непостижимые. А внутри, устроившись в объятиях друг друга и обещании будущей жизни, Уилл Байерс и Майк Уилер были там, где и должны были быть — вместе.

***

Утро, когда ожидался приезд Джойс, встретило их таким густым туманом, что казалось, он обнимает озеро, стирая краски мира в полутона серого и приглушенного зеленого. Уилл заметил за собой странное, несвойственное ему состояние нервозности. Это не было тем волнением перед соревнованиями — то волнение было острым, собранным, которое как будто сужает мир до льда и партнера. Это было что-то более мягкое и расплывчатое. Беспокойство человека, который очень сильно хочет, чтобы две самые близкие ему вселенные, наконец, столкнулись и нашли общий язык. Майк, каким-то образом ощутив его настроение, взял на себя приготовление завтрака. Он орудовал на кухне с неожиданной тихой целеустремленностью, и вот, перед ними возникла тарелка с вполне съедобной яичницей и тостами. — Это твоя мама, Уилл, — сказал Майк, протягивая ему кружку с дымящимся кофе. — Она меня уже любит, просто потому что я делаю тебя счастливым. И я пока ни разу не уронил тебя вниз головой. Ну… почти. Уилл выдавил из себя натянутую улыбку. — Дело не в этом. Просто… все сейчас кажется другим. Более настоящим, что ли. — Так и есть, — ответил Майк мягко, но с уверенностью. Он поднял руку и большим пальцем убрал непослушную прядь волос со лба Уилла. — Все будет… отлично. Просто поверь. Через некоторое время, где-то около десяти, Уилл услышал на подъездной дорожке знакомый рокот старенького универсала Джойс. Сердце сделало какой-то странный кульбит. Он смотрел в окно, как она выходит из машины, — маленькая, живая фигурка, закутанная в яркий свитер, чтобы защититься от утренней прохлады. В руках она держала два огромных многоразовых пакета, битком набитых всякой всячиной, а третий висел у нее на плече. Майк уже собирался выйти, чтобы помочь, но Уилл положил руку ему на плечо. — Дай мне пару минут наедине с ней, ладно? Майк понимающе кивнул. — Я буду здесь. Уилл вышел навстречу маме и забрал у нее тяжелые пакеты. — Мам, ну зачем перетаскивать сюда все, что было в магазине? — Пф, — махнула рукой Джойс и притянула его к себе в одноруком объятии, от которой пахло лавандой и кондиционером для белья. Она немного подержала его так, а потом отстранилась и взяла его лицо в свои ладони. Её теплые, проницательные глаза внимательно изучали выражение его лица. — Выглядишь по-настоящему отдохнувшим. — её взгляд мимолетом скользнул за спину Уилла, в сторону дома. — И счастливым. — Так и есть, — ответил Уилл, и тепло разлилось по всему телу. — Хорошо. А где этот твой… партнер? Тот, кто, наконец, заставил тебя перестать смотреть на лед, как на задачку из математики? В это мгновение в дверях появился Майк, небрежно облокотившись на дверной косяк. Он переоделся в обычную серую футболку с длинными рукавами и джинсы, и от его привычной броской яркости как будто ничего не осталось. Он выглядел… простым, доступным, подумал Уилл с легкой нежностью. — Миссис Байерс, — сказал Майк, оттолкнувшись от косяка и спускаясь по ступенькам. — Очень рад, наконец, познакомиться с вами лично. — и он протянул руку. Джойс сделала вид, что не заметила протянутой руки, и заключила его в объятия — такие же крепкие, как и те, что достались Уиллу. Майк на секунду застыл от неожиданности, а потом расслабился, и через плечо Джойс Уилл увидел искреннюю, удивленную улыбку. Что-то, до этого момента сжимавшее грудь, отпустило. — Никаких «миссис Байерс», — заявила Джойс, отпуская его. — Просто Джойс. А ты, наверное, Майк. Тот самый мальчик, который заставляет моего сына… парить. — она окинула его оценивающим и одобрительным взглядом. — Ты выше, чем по телевизору. Последующие несколько часов пролетели в круговороте домашней суеты. Джойс захватила крошечную кухню и с привычной ловкостью взялась разбирать пакеты и тут же поставила на плиту огромную кастрюлю своего фирменного чили; вскоре весь дом наполнился густым, насыщенным ароматом. Она непринужденно болтала, задавая Майку расспросы о семье, о тренировках, о его мнении касательно новой системы судейства, — заинтересованные, умные вопросы, без лишней навязчивости. Майк, к большому удивлению и облегчению Уилла, отвечал спокойно и открыто — так он разговаривал только с самыми близкими людьми. Он даже умудрился рассмешить Джойс историей о неудачной тренировке, когда случайно отправил Уилла прямиком в бортик («Он потом три часа со мной не разговаривал, только злился и выразительно хмурил брови»). Уилл в основном просто слушал, наслаждаясь тем, как все складывается. Все казалось естественным, цельным. Как будто Майк всегда должен был быть здесь — в этом уютном хаосе, рядом с его мамой. После обеда, когда Майк, под присмотром довольной Джойс, старательно мыл посуду, она повернулась к Уиллу. — Милый, поможешь мне вынести остальное из машины? Там мой фирменный яблочный пирог из твоей любимой пекарни. Это было похоже на оправдание, и они оба это прекрасно понимали. Уилл кивнул, натягивая куртку. На улице туман окончательно рассеялся, открыв ясный, свежий день. Озеро сверкало в лучах солнца. Джойс не пошла за пирогом — вместо этого она облокотилась на капот машины и похлопала по свободному месту рядом с собой. Уилл встал рядом, чувствуя внутреннее напряжение. — Он замечательный, Уилл, — начала она без предисловий, глядя на воду. — Немного бешеный, это сразу чувствуется. И в нём столько энергии. Но у него доброе сердце, и верное. Уилл выдохнул. Кажется, он все это время, сам того не замечая, задерживал дыхание. — Да. Это так. — И он смотрит на тебя, — продолжала Джойс, смягчая голос, — как будто ты своими руками повесил на небо луну и все звезды. Я заметила это, как только вышла из машины. Щеки Уилла порозовели. Он не знал, что ответить. Джойс достала телефон из своей сумки. — Джонатан просил передать тебе это. — она нашла видеосообщение и включила его. Экран заполнило уставшее, но улыбающееся лицо Джонатана. Он был в студии с шумоизоляцией на стенах. — Привет, братишка, — раздался его голос. — Мама говорит, ты прячешься в каком-то домике со своим фигурнокатательным торнадо. Прости, что не могу приехать, этот дурацкий монтаж документального фильма отнимает у меня всю жизнь. Но я правда очень рад за тебя, Уилл. Правда. Если верить маме, этот парень — что надо. Только… не дай ему учить тебя водить, ладно? — Джонатан усмехнулся. — Люблю тебя. Скоро обязательно увидимся, обещаю. Видео закончилось. В горле Уилла встал ком. — Передай ему, что все в порядке. Я понимаю. — Обязательно, — ответила Джойс и убрала телефон. Некоторое время она молчала, потом ее голос стал более серьезным. — Это все по-настоящему, да? С Майком. Это был не вопрос. Уилл кивнул, глядя на свои ботинки. — Да. — И это тебя пугает. Уилл поднял глаза и встретился с ее проницательным взглядом. — Как ты это делаешь? — Потому что я твоя мама, и я помню, каково это — быть молодой и бояться чего-то настолько хорошего, что это может тебя сломать. — она обняла его за плечи, притягивая к себе. — Расскажи мне, милый. Слова вырвались у него сначала сбивчиво, а потом целым потоком. — Просто… все случилось слишком быстро. Еще недавно мы были незнакомы, потом выигрываем медали, а теперь… мы здесь. Задумываемся о будущем и о настоящем. Это все, о чем я когда-либо мечтал, но не позволял мечтать. — он сглотнул. — Я хочу ему сказать, что я действительно чувствую. Не о партнерстве на льду, не о том, что «мы хорошо подходим друг другу». А… о слове на букву «л». Уилл так и не смог произнести его вслух. Но Джойс все равно услышала. — Ох, Уилл, — прошептала она, обнимая его крепче. — Но вдруг это слишком? — голос Уилла стал почти шепотом, в котором звучал знакомый страх. — Вдруг это все изменит? Вдруг это окажет слишком большое давление на наше странное партнерство? А вдруг он… вдруг он еще не готов? Мы строим вместе карьеру, жизнь, и я не хочу быть тем, кто все испортит, просто потому, что не сумел держать свои чувства под контролем. — он раздраженно провел рукой по волосам. — Когда это было просто катание, все было намного легче. Чувства были частью выступления. А теперь они просто… мои, и они огромные. Джойс внимательно слушала, давая ему возможность выговорить все эти противоречивые страхи, которые он так старательно скрывал всю эту прекрасную неделю. Когда он, наконец, закончил говорить, она снова взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на нее. — Послушай меня, Уилл Байерс. Всю свою жизнь ты вел себя осторожно, просчитывал риски, контролировал каждую мелочь — и на льду, и вне его. Это сделало тебя сильным, дисциплинированным, и успешным. — в ее глазах светилась любовь. — Но любовь — это то, что невозможно контролировать. Это не прыжок, который бесконечно повторяют, чтобы отточить его. Это прыжок в неизвестность, и ты, милый, уже его сделал. Ты уже в полете. Уиллу захотелось заплакать, но он сдержался, чтобы слезы не испортили эту сцену. — Этот мальчик, — твердо продолжила Джойс, — видит тебя настоящего. Того, кто скрывается за всей этой осторожностью и планами. И это его не пугает. Он строит с тобой что-то серьезное. Он пошел против всего своего мира, чтобы быть с тобой. Разве это похоже на поступки человека, которого могут напугать твои чувства? Уилл вспомнил Майка в самолете, умоляющего Мюррея. Вспомнил его взгляд, когда тот был готов отказаться от всего. Вспомнил взгляд Майка, когда тот думал, что Уилл не видит, — взгляд, в котором было столько восхищения, не имеющего ничего общего с тройными тулупами и компонентами. — Нет, — прошептал Уилл. — Не похоже. — Тогда, может быть, — мягко произнесла Джойс, — ты боишься не Майка. Ты боишься отдать кому-то слишком много себя. Боишься стать уязвимым. И это, мой храбрый мальчик, тот страх, которому стоит посмотреть в лицо. Она поцеловала его в лоб. — Тебе не обязательно что-то говорить, пока ты не готов. Нет никаких дедлайнов, но не дай своему страху принимать решения за тебя. Ты никогда не позволял своему страху победить себя на льду. Не позволяй ему победить и сейчас. Они долго стояли так, наслаждаясь настоящим семейным моментом, и смотрели на блики солнца, играющие на поверхности озера. Тяжесть в груди Уилла не исчезла, но сместилась, как будто стала переносимой. Больше не ужасающая скала, а напряжение перед сложным элементом — жутковато, но в то же время предвкушаешь новые возможности. В доме тихо кипел чили, наполняя все своим теплым домашним ароматом. Майк подбрасывал дрова в камин; огонь освещал его лицо золотистым светом. Он посмотрел наверх, когда они вошли, и его взгляд тут же нашел Уилла — в глазах читался немой вопрос. Уилл ответил ему легкой, искренней улыбкой и кивком. Позже, когда Джойс ушла спать в гостевую комнату, сославшись на усталость от дороги, Уилл и Майк снова устроились на диване, а пламя в камине превратилось в тлеющие угли. Майк обнимал Уилла, который прижался к его боку. — Твоя мама просто потрясающая, — тихо сказал Майк, и его губы коснулись виска Уилла. — Она, как… маленькая и веселая стихия. — Да, — согласился Уилл, тихо, уткнувшись в плечо Майка. Он сделал глубокий вдох, вдыхая запах дыма и его любимого партнёра. В голове эхом звучали слова Джойс. — Майк? — Мм? Уилл приподнял голову и посмотрел в его темные да внимательные глаза. Страшные и искренние слова были где-то рядом, на кончике языка. «Я люблю тебя.» Но старая привычка к осторожности и страх разрушить их хрупкий баланс удержал его. Вместо этого он сказал другое. — Спасибо. За то, что был таким… собой с ней. Выражение лица Майка смягчилось. Он не стал давить. Казалось, он понимал, что между Уиллом и его мамой что-то произошло, и этому нужно время. — Я бы не хотел быть где-либо еще, — просто сказал он, и это прозвучало как обещание. Засыпая в ту ночь под ровное биение сердца Майка у уха, Уилл все еще чувствовал страх и слабый отголосок прошлых переживаний. Но его полностью перевешивала теплая, надежная реальность парня, обнимавшего его, и новая храбрость, которую посеяла в его сердце мама, как семя. Сезон соревнований закончился, но самое важное выступление в его жизни только начиналось, и впервые Уилл подумал, что он, возможно, готов к настоящему прыжку.

***

Ясным утром после визита Джойс, хижина ощущалась странно — вроде бы и пустее, а вроде бы и гораздо более своей. После ухода мамы в воздухе словно осталось теплое и уютное эхо — чуть уловимый аромат ее чили все еще витал в воздухе, на диване уютно расположился связанный вручную плед, который она якобы случайно нашла в машине, и в сердце Уилла поселилось новое да тихое мужество. Все вернулось в привычную колею, но что-то неуловимо изменилось. Разговор с мамой как будто растопил лед одиночества, сковывавший его изнутри. Теперь правда о его чувствах к Майку перестала быть секретом даже для самого себя. Она стала чем-то живым, пульсирующим между ними, ощутимым в каждом взгляде и каждом мимолетном прикосновении. Уилл это видел. В глазах Майка появилась новая, пристальная нежность, в его движениях — терпение человека, стоящего на краю пропасти, готового либо поймать, либо прыгнуть вслед, в зависимости от того, что потребуется. Майк не торопил события. Он просто был рядом — как и всегда надежный и настоящий парень, создавая вокруг них пространство, где можно было быть собой без страха и опасений. Утро началось с подъема по тропинке, петляющей к скалам над озером. Подъем был крутым, и тишину нарушали только их дыхание, хруст сосновых иголок под ногами и далекие крики чаек. На вершине их ждал плоский, залитый солнцем камень, с которого открывалась захватывающая дух панорама — бескрайняя синяя гладь озера сливалась с бледным небом. Они уселись рядом, плечом к плечу, передавая друг другу бутылку с водой. Величие открывшегося вида, масштаб раскинувшегося перед ними мира заставили страхи Уилла показаться одновременно ничтожными и невероятно важными. «Лети», — словно шептал ветер голосом Джойс. Сердце бешено колотилось, и дело было не в подъеме. Слова давили изнутри, словно тяжелый груз, требуя выхода. Уилл смотрел на свои сжатые на коленях руки, костяшки пальцев побелели. — Майк, — сказал он, и собственный голос показался чужим — он был тонким и натянутым, как струна. Майк оторвал взгляд от панорамы и мгновенно сосредоточился на нем. — Да? Воздух вырвался из груди Уилла дрожащим выдохом. Он не мог смотреть на Майка. Знал, что, если увидит этот понимающий взгляд карих глаз, он либо все расскажет, либо убежит. А что произойдет на самом деле, он не мог предсказать. Поэтому он уставился на огромное и равнодушное озеро. — Всю жизнь, — начал Уилл медленно, будто вырезая каждое слово из глубины своей души, — я… все раскладывал по полочкам. Фигурное катание — сюда. Семью — сюда. А мои… чувства, то, кто я есть… это все было заперто где-то в другом месте. В безопасности. Отдельно. — он сглотнул. — Это был единственный способ, который я знал. Способ держать все под контролем. Он рискнул взглянуть на Майка. Тот слушал, не перебивая, с открытым, не осуждающим выражением лица. — А потом появился ты, — продолжил Уилл; на секунду уголки его губ дрогнули в слабой улыбке, прежде чем она исчезла. — Ты просто… ворвался во все эти мои полочки. Стер границы, которые я когда-либо проводил. Ты оказался в моем катании, в моей голове, в моем… — он запнулся, — в моем сердце. Последнее слово прозвучало почти шепотом, но повисло между ними — оно ведь стало хрупким и в то же время огромным. — И я пытался. Очень пытался держать это в рамках. Сводить все к партнерству, выступлениям, к… химии на льду. Потому что с этим я мог справиться. Это было понятно. Он наконец полностью повернулся к Майку, глаза были широко раскрыты и полны болезненной искренности. — Но дело не только в этом уже давно. Может, с тех пор, как ты обнял меня и не отпустил. — его горло сжалось. — То, что я чувствую к тебе… этим нельзя управлять. Это — часть меня. Это везде. Это то, почему у нас получается кататься. Почему вот это, — он обвел жестом их обоих и дикую природу вокруг, — кажется единственным местом, где я по-настоящему дома. Это… все. Он сделал глубокий и рваный вдох — последняя преграда пала. — Я люблю тебя, Майк. Я влюблен в тебя не только как в партнера. А… в тебя самого. Воцарилась тишина. Но это была не та давящая тишина, что раньше. Эта тишина была словно сотканной из ожидания. Уилл слышал, как кровь стучит в висках, как плещется вода далеко внизу. Он пристально смотрел на лицо Майка, пытаясь уловить хоть какой-то знак — шок, сомнение, жалость, разочарование. То, что он увидел, заставило его затаить дыхание. Глаза Майка, обычно такие живые и искрящиеся, сейчас словно наполнились теплом восходящего солнца. На его лице отразилась целая гамма чувств — глубокое облегчение, радость, настолько сильная, что она граничила с болью, и нежность, такая безграничная, что у Уилла защемило в груди. Одна слеза вырвалась из глаза Майка и покатилась по щеке, сверкнув в лучах солнца. Он не стал ее вытирать. Он протянул руки — эти уверенные руки, которые Уилл уже не раз держал, и каждый раз был для него как первый, — и нежно обхватил лицо Уилла. Его прикосновение было почти благоговейным. — Уилл Байерс, — выдохнул Майк хриплым от нахлынувших чувств голосом. — Ты хоть представляешь… хотя бы немного… как долго я ждал, чтобы это услышать? — он нервно рассмеялся. — Я люблю тебя с того самого момента, как ты посмотрел на мой хаос и не испугался. С тех пор, как ты указал мне на мои ошибки, а потом все равно доверился мне. Я любил тебя на том балконе, когда ты сказал мне правду. Любил, когда ты сказал «да» на катке. Я люблю тебя сейчас, здесь, больше, чем смогу когда-либо выразить словами. Он прижался лбом ко лбу Уилла, и от этого их дыхание смешалось. — Ты — моя музыка, ты — моя причина, ты — мой дом. Я люблю тебя. Так сильно, что мне страшно. Это признание, такое искреннее и точное, словно отражение его собственных чувств, снесло в Уилле все преграды. Облегчение, радость и головокружительное счастье накрыли его с головой — так сильно, что это почти пугало. Слёзы, которые он так долго сдерживал, потекли ручьем, и ему было все равно. Он рассмеялся сдавленно и счастливо сквозь слезы. Майк тоже улыбался той самой ослепительной улыбкой, от которой, казалось, загорался мир, и его собственные слёзы прокладывали дорожки сквозь эту улыбку. Он вытер слёзы с щек Уилла длинными пальцами бесконечно нежно. И вдруг что-то изменилось. Произнесенные и принятые признания остались позади, уступая место новому напряжению — более мягкому, теплому, но наполненному иным смыслом. Взгляд Майка опустился на губы Уилла, а затем снова поднялся к его глазам — немой вопрос сверкал в глубине зрачков. Сердце Уилла, которое только что парило в облаках, вдруг споткнулось и ухнуло в ледяную пучину. Он знал, что означает этот взгляд, знал, что будет дальше. И мысль об этом — о физической, ощутимой реальности поцелуя — обрушилась на него с силой сорванного приземления. Он напрягся, слегка отстранившись. Радость на его лице померкла, сменившись испуганным выражением загнанного оленя. Майк тут же замер, его руки ослабли, хотя он и не отпустил его. — Эй, — тихо сказал он, его голос звучал низко и успокаивающе. — В чем дело? Что случилось? Уилл замотал головой. К страху примешался стыд. Он опустил взгляд, избегая зрительного контакта. — Это… это глупо. — Все, что ты чувствуешь, не может быть глупым, — твердо сказал Майк, но без малейшего намека на давление. Уилл закрыл глаза. — Я… я никогда раньше этого не делал. Признание вырвалось из него — беспомощное и стыдное. — Чего не делал? — Майк искренне не понял. Затем до него дошло. Его лицо стало еще мягче, если это вообще было возможно. — Ох, Уилл… — Я никогда ни с кем не целовался, — быстро выпалил Уилл, слова начали налезать одно на другое. — Не… не вот так. По-настоящему. Была дурацкая «бутылочка» в тренировочном лагере, когда мне было пятнадцать, но это не считается. Я никогда… не хотел до сегодняшнего дня. А теперь хочу очень, но я… — он открыл глаза и посмотрел на Майка. В его взгляде была уязвимость и страх. — Я просто не знаю, как это делается. Я буду ужасен. А ты… ты же наверняка умеешь. Ты, наверное… ну, ты знаешь. По лицу Майка разлилась медленная, понимающая улыбка. В ней не было насмешки или самодовольства — только безграничная нежность. — То есть ты переживаешь из-за техники, Байерс? — спросил он небрежно, поддразнивая, стараясь сгладить острые углы страха. — Заткнись, — пробормотал Уилл, но на его губах уже играла слабая улыбка. Майк положил руки на плечи Уилла, придавая ему уверенности. — Послушай меня. Это все не имеет значения. Важны только мы здесь и сейчас. — он наклонился ближе медленно, давая Уиллу возможность отстраниться. — Можно? В голове Уилла боролись страх и желание. Желание победило. Он едва заметно кивнул. Майк, с бесконечной нежностью, преодолел оставшееся расстояние. Уилл закрыл глаза. Он почувствовал тепло дыхания Майка, уловил чистый запах его кожи и легкий аромат сосны, который пропитал их обоих. Весь мир сузился до точки неизбежного прикосновения. И вот губы Майка коснулись его. Это не был эффектный, киношный поцелуй. Это было мягкое, осторожное прикосновение, оттого оно было мучительно сладкое. Губы Майка были теплыми, слегка обветренными от ветра, и двигались они с нежной уверенностью, приглашая, а не требуя. На мгновение Уилл замер — мозг перестал обрабатывать информацию. Вот оно, это и есть поцелуй. Физика проста — давление, тепло, мягкая податливость. Но реальность… реальность оказалась настоящей песней. Потом сработал инстинкт — или просто всепоглощающее ощущение правильности происходящего. Уилл ответил на поцелуй сначала неуклюже, неуверенно, пытаясь угадать угол и силу давления. Но Майк был рядом, без слов подсказывая — легкий наклон головы, более мягкое прикосновение губ, едва ощутимый укус, от которого по спине Уилла пробежала дрожь. Он тихо выдохнул в поцелуй, словно отпуская остатки напряжения, и это тепло, начавшись на губах, разлилось по всему телу. Руки Майка обвили Уилла, притягивая ближе, пока их груди не соприкоснулись. Одна рука Уилла зарылась в мягкие волосы на затылке Майка, другая сжала ткань его куртки. Поцелуй стал глубже, но все еще нежным, хотя теперь в нем уже отчетливо звучала признанная любовь, сдерживаемое желание долгих недель, а может, и целой жизни. Это было одновременно и исследование, и открытие — безмолвный разговор, более откровенный, чем любой другой, который когда-либо происходил между ними. Когда они наконец отстранились от поцелуя — запыхавшиеся и ошеломленные, — они остались стоять, прижавшись лбами друг к другу. Губы Уилла горели и покалывали. Он дрожал, но это была приятная дрожь — та, что появляется, когда тебя изменили навсегда. Глаза Майка были темными, зрачки расширены. Он выглядел абсолютно счастливым в самом лучшем смысле этого слова. На его покрасневших от поцелуев губах появилась медленная и благоговейная улыбка. — Видишь? — прошептал Майк хриплым голосом. — Никакой техники. Только… мы. Уилл рассмеялся легко и опьяняюще. Он чувствовал себя смелым, непобедимым и любимым. — Еще? — спросил он, и его голос звучал как робкая просьба. Ответом стал новый поцелуй — менее осторожный, более уверенный, но все такой же наполненный трепетной нежностью, от которой сердце Уилла казалось слишком большим для груди. Они целовались, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая небо в огненные тона, которые отражались в огромном озере внизу — зеркале пламени, которое они только что зажгли между собой. На этом нагретом солнцем камне, высоко над миром, Уилл Байерс понял, что некоторые прыжки приводят не к падению, а к самой твердой опоре, — к объятиям человека, которого ты любишь и который любит тебя в ответ — полностью, искренне и безоговорочно. Он был счастлив. Безумно счастлив.