Сон

Роберу снились сны, горькие, как полынная настойка, и привычные, как варёная морковь на обед. Сны, пропитанные смертью, тошнотворным металлическим запахом крови, смешавшимся с запахом пороха и дыма, грохотом артиллерии, скрежетом стали о сталь, невыносимым ржанием раненых коней и стонами умирающих людей. Можно было бы их назвать кошмарами, если бы за пять лет Робер уже не смирился с ними. Настоящие кошмары он видел нечасто. В них была пегая лошадь, еле переступающая копытами, и застывшие, как маски, безжизненные лица отца и братьев, их фигуры – парящие в воздухе, без теней, в полупрозрачных саванах. Он сам не понимал, почему странная лошадь пугает его больше, чем покойники, и что с этой лошадью было не так, но каждый раз такими ночами он просыпался с криком, с распирающим горло и бешено пульсирующим внутри тяжёлым комом, что ни сглотнуть, ни выкашлять. И кроме стука крови в ушах, оглушительного как залпы артиллерии, для него не существовало никаких звуков. Робер чувствовал удушье, грудину сдавливало невидимыми клещами, словно его лягнул копытом слишком норовистый молодой жеребец, вышибив весь дух. Его тошнило и шевельнуться было нельзя, а тело как будто пронзали тысячи игл и молний – только двинься, сразу будешь разорван на мелкие кусочки, весь, от макушки до ступней. Он вскакивал на постели и сидел, прижав правую руку к рёбрам слева, пытаясь унять и дрожь, и заходящееся в галопе сердце. Четверть часа проходила в муках, а потом и боль, и гнетущее чувство отпускали, однако заснуть уже было невозможно. Вязкая духота крошечной комнаты, в которую он вынырнул из сна, душила, не давая дышать полной грудью, как Роберу того хотелось, поэтому он с усилием встал и с громким стуком распахнул ставни, впуская прохладный утренний воздух Агариса. Солнце ещё не успело взойти, дышалось не в пример легче, чем ночью. Раздувая ноздри, Робер обвёл глазами открывавшийся из окна вид: сплошные черепичные крыши старых домов, изредка перемежаемые оливковыми деревьями и лимонниками. Город только собирался просыпаться, было тихо и спокойно. Робер подумал о детстве в Эр-При и том, как любил наблюдать за утренней суетой обитателей замка, когда был совсем мальчишкой. Дверь за его спиной скрипнула и на пороге показался Альдо, заспанный, босой, в одной длинной хлопковой рубахе, трущий поочерёдно оба глаза костяшками пальцев. – Ты чего шумишь? Всё в порядке? – зевнув, спросил он. – Не переживай, – поспешил успокоить сюзерена Робер, – Дурной сон увидел, а потом понял, что сплю с закрытым окном и в духоте. Не мудрено, что снится … всякое. Он замялся. Альдо подошёл ближе, плюхнулся на узкую кровать и жестом подозвал Робера к себе – тот не мог не подойти, не мог не сесть рядом. – Хочешь, я посижу с тобой? А ты поспишь? – просто спросил Альдо, накрывая своей рукой его руку. Робер помотал головой, зная, что всё равно не заснёт. *** С их первого и единственного поцелуя прошло изрядно времени. Они оставили его там, у воды, как будто его никогда не было, словно стерев все воспоминания о нём. «Но не могло же всё это оказалось сном?» – думал Робер. Он помнил запах водорослей на берегу, помнил пение цикад и наполняющий грудь свежий морской бриз, столь желанный той жаркой ночью. В памяти остался и Альдо, неземной, сказочный, говорящий на одном языке с водой. Альдо просил море о поцелуе – и Робер поцеловал Альдо. Потому что сам хотел, потому что те же мысли были и у него в голове. И ведь Альдо ответил! Коснулся кончиками пальцев его, роберова, лица, обводя косточку под бровью, острые скулы, ямочки на щеках. Целуя, мазнул языком по зубам, по внутренней части нижней губы, необыкновенно сладко и волнительно. Море плескалось где-то на окраине их сознания, в те мгновения заключённого в круг их соединившихся вместе тел. В шёпоте волн было невозможно ничего расслышать, как бы Робер ни прислушивался, оно как будто пело только ему самому понятную песню, красивую, мелодичную и немного печальную. Робер не знал, как долго длится этот поцелуй, пять секунд или целую вечность, но он закончился. Альдо отстранился и, по обыкновению своему, улыбаясь тепло и искренне, отошёл, повернувшись к морю лицом. Робер не стал его удерживать, просто стоял за его плечом и молчал, думая о своём. Ведь нет ничего неправильного в том, чтобы поцеловать того, кто нравится и любим? Пусть Альдо не девица, его кожа не такая нежная и бархатистая, но всё равно мягкая и пахнет неуловимо приятно – смесью морской соли и багряноземельских пряностей. Пусть им не быть связанными брачными клятвами в храме, но ведь они любят друг друга? Или любит только Робер? Пришёлся ли Альдо по душе поцелуй? Он не выглядел так, как будто против. О чём думал Альдо, пока Робер прогонял по четвёртому кругу все эти мысли? Может, шептался с морем и спрашивал совета? «Пойдём домой, Робер», – Альдо повернулся, взял Робера за руку и повёл той же дорогой, что они пришли. Уходя, Робер чуть не забыл подобрать брошенный на большой камень плащ, но вовремя спохватился. Кинул прощальный взгляд на чёрную гладь воды и услышал отголоски «люблю, люблю, люблю». Были ли эти слова в голове самого Робера, он уже не понимал. Альдо никак не изменился. Он по-прежнему был весел и добр с ним, не стал отстранённее и молчаливее, да и Робер в себе не ощущал перемен. Альдо так же привычно обнимал его со спины или бодал светловолосой головой в плечо или бок, что-то увлечённо рассказывая и требуя внимания. Просто о том поцелуе они больше не говорили – и он не повторялся. *** – Я же вижу, что ты устал, давай, только попробуй. Робер, вздохнув, опустился на подушку затылком и уставился в потолок. Коротко хохотнув, Альдо протянул руку и накрыл ладонью его глаза. – Глупый, кто же спит с открытыми глазами? Закрывай. Робер послушался. Альдо запустил руки ему в волосы, пропуская пряди через пальцы, невесомо лаская кожу на темени. – А теперь спи. Пусть тебе снится море, пусть оно унесёт твои печали. Я попрошу его прийти. Он, как и обещал, остался рядом. Робер пролежал так до самого рассвета, прислушиваясь к гомону просыпающегося города, мерному дыханию Альдо рядом, ощущая его руки у себя в волосах и на вороте рубахи. Заснуть он не смог, но ему было очень приятно. А ещё было интересно, смотрит ли Альдо на него или смотрит в окно.