Подарок на Рождество

— Что подарить тебе на Рождество? Это снова Феликс. Говорит спокойно, между делом, поправляя сценический макияж, как человек, который не подозревает, что его вопрос может разбередить целую грозу внутри другого. Минхо поднимает на него взгляд и в первую секунду даже не пытается отвечать — не потому, что не знает, а наоборот, потому что знает слишком хорошо. Он знает это давно и до смешного ясно. Он хочет поцелуя. Не того, что ради фанатов — с игривой ухмылкой, с аккуратной постановкой рук и углов, чтобы камера поймала все красиво с нужного ракурса. Он хочет настоящего, того, который оставляет внутри неизгладимый след, как будто в душе зажгли маленькую свечу. И Минхо повторял. Говорил снова и снова. Вроде легко, вроде шутя, потому что так безопаснее. — Поцелуй, — почти машинально повторяет он и сейчас, словно достает крапленую карту из колоды. Феликс снова ему улыбается: мягко, светло, так, как умеет только он, когда превращает любую серьезность в игру. — Вечно ты шутишь, — ворчит младший, уткнувшись носом в крышечку своего парфюма. И Минхо усмехается в ответ, хотя внутри у него складывается странное чувство, будто он крутит одну и ту же пластинку, а песня никак не доигрывает до конца. Он вспоминает все те разы, когда пробовал. Они тренировались до изнеможения, воздух в зале был влажным, пропитанным по́том и усталостью, и Феликс едва дышал, распластавшись на полу, будто растаявший ледяной кубик. Минхо наклонился — близко, не слишком, но достаточно, чтобы младший смог расслышать его шепот: — Мне нужен исцеляющий поцелуй. Феликс фыркнул, толкнул его в плечо, сказал что-то вроде: «Эй, не шути со мной, пока я умираю», — и все растворилось в смехе. Потом — раннее утро. Они вышли, минивэн ждал у обочины, снег лежал тонким слоем, а дыхание уходило в воздух белыми клубами. Феликс наклонился за рюкзаком, его волосы легкой обесцвеченной волной упали на глаза. Минхо его опередил, подхватил толстую лямку с позолоченным «LV» на ней и вытянул губы, почти коснувшись веснушчатой щеки со следом зубной пасты: — А где награда? — Ну хоть кто-то из нас выспался, — Феликс хрипловато засмеялся и поправил ему шарф. И момент снова растворился, как песок, просочившийся между пальцев. Минхо пытался снова: на прощание, когда вечер был длинным и немного нервным после неудачной тренировки; между делами, между шуткой и другой шуткой, надеясь на другую реакцию. И каждый раз Феликс смеялся. Смеялся так, будто все это — забавная игра, безопасная, без острых углов. И вот — Рождество. Закулисье пахнет гримом, пластиком декораций и сладостью от подарков организаторов. Все носятся, поздравляют, фотографируются. И постепенно толпа редеет. До того, что Минхо даже не замечает, когда остаются только они. Феликс стоит рядом в опустевшей гримерной, откидывает волосы и обмахивается оставленной кем-то газетой. — Хорошо выступили, — говорит он. А Минхо просто смотрит на него. Не на сценический образ. Не на «амбассадора». А на того самого человека, который смеется и уводит все в шутку. И он понимает, что упускает последнюю возможность получить рождественский подарок. Поцелуй не получается аккуратным — никакой осторожности, никакой плавности. Он обрушивается, как волна: влажный, давящий, требовательный. Феликс пытается отстраниться — только на долю секунды, чтобы понять, что происходит, — но пальцы Минхо уже крепко держат его за затылок, не позволяя уйти. И тогда сопротивление почти мгновенно сходит на «нет». Они сталкиваются снова — глубже, сильнее, дыхание смешивается, губы соскальзывают на щеки и подбородок, а потом снова находят друг друга. Минхо чувствует, как сердце колотится в груди, как все внутри рушится и собирается заново. Касания становятся все смелее, чертово самообладание полностью растворяется в тяжелых вздохах. Минхо сжимает плечи Феликса, тянет за них ближе. Чужое горячее дыхание обжигает кожу. Кто-то тихо, нервно выдыхает — а может, все-таки оба, — и поцелуй срывается с устоявшегося ритма, становится совсем прерывистым, неровным, таким живым, что от него кружится голова. Минхо с трудом находит в себе силы отстраниться, и он смотрит в глаза Феликса. Блестящие, растерянные и такие темные без линз. — Спасибо за подарок, — Минхо усмехается, ощущая вкус победы на губах, и разворачивается, пока до него окончательно не дошло, что только произошло. Младший остается стоять, но он не останется один надолго, потому что Минхо сталкивается с Чаном почти сразу же, а затем слышит возмущенный оклик в спину: — Эй, а ты мне так ничего и не подарил!