Письма и селезёнка

Лампа припадочно моргала. Поначалу Леорио этого не замечал даже — слишком увлёкся разделом про селезёнку, — но потом свет задёргался так истошно, что чёрточки перед глазами перестали складываться в иероглифы. Когда Леорио уловил, что именно мешает ему сосредоточиться, он не на шутку взбесился и разбил бы лампу к чертям собачьим, если бы не вспомнил, что транжирить деньги на новую он не имеет возможности. Да, Леорио теперь прилично зарабатывал на лицензии, однако образовательный кредит практически обнулял его доходы. С мечтами о тачках, девчонках и выпивке приходилось повременить. Зато у него привалило лекций и учебников — этого добра теперь было хоть жопой жуй. Впрочем, именно за этим добром Леорио и гнался в первую очередь, как бы он ни пытался всех убедить в обратном. Он вздохнул, устало посмотрел на лампу и зевнул. Может, это знак, что пора завязывать? Чушь! Не существует никаких знаков — существует только необходимость сегодня же доучить эту хренову селезёнку. Леорио закусил язык, нахмурился, сунулся к лампочке, покрутил-повертел её — и на конспект с учебником вновь полился дивный ровный свет. Победно усмехаясь и чувствуя себя заправским инженером, Леорио со скрипом придвинул стул к столику и вернулся к перечитыванию параграфа. Тут он внезапно вспомнил, что есть кое-какое дело поважнее даже чем селезёнка за день до коллоквиума. Леорио не дописал с утра письмо Курапике. Сейчас Курапика был очень занят своими безумно важными планами, о которых во время последней встречи не мог распространяться, а Леорио, будучи нормальным другом, не мог насильно выпытывать. Однако Курапика просил писать как можно чаще — просил, извинялся, отводил глаза, — и Леорио не мог не писать. Он не знал, где сейчас Курапика, но Гон — вот же спасибо пацану! — договорился с несколькими пёсоголубями, что они будут выслеживать Курута и доставлять ему письма в обмен на орешки. Леорио отодвинул конспект, залез в ящик и пошарил там в поисках начатого письма. Достал его, расправил и просмотрел приветственный абзац на наличие ошибок. Ему не хотелось представлять снисходительную усмешку Курапики — или, пожалуй, хотелось, но уберечь глаза друга от безграмотных оборотов хотелось сильнее: офтальмологию Леорио пока не освоил. Почесав ручкой в затылке, Леорио кинулся писать Курапике про селезёнку и про занудного препода по гистологии. Закончил. Думал дописать, что безумно скучает, но сдержался и ограничился пожеланием успехов. Мечтательно представил, как теплеет взгляд Курапики при виде письма, — и чуть не зарыдал. Леорио сильно скучал. На медицинском факультете, конечно, ему помогали справляться со скукой, но тоска по Курапике даже такими жестокими методами не убивалась. Засыпая с тетрадью в обнимку, Паладинайт невольно думал о том, где же сейчас его Курапика, достаточно ли он ест, отдыхает ли он хоть иногда? Вспоминает ли о нём? Вдруг трижды простучал знакомый клюв. Леорио подскочил к окну, открыл его, впустил пёсоголубя, почесал ему грудку и тут заметил, что в лапе у него зажата бумажка. Пёсоголубь разжал хватку, и бумажка шмякнулась Леорио в ладонь. Маленькая, скомканная, но с намёком на аккуратность. Сердце заколотилось — да и селезёнка тоже, — когда Леорио торопливо развернул её и увидел знакомый почерк: «Я скучаю. Спасибо за письма. Удачи. Прости, это всё», — гласила бумажка. Леорио перечитал записку несколько десятков раз, скользя пальцем по буквам. Как придурок последний улыбался и едва не визжал. Его рука, его почерк... Он представил, как Курапика минутно усаживается на завалинке, выводит ему ответ, дожидается пёсоголубя, сгибает бумажку ровно по центру — и нежность захлестнула все остальные спланхнотомы вдобавок к селезёнке и сердцу. Пёсоголубь поторапливающе курлыкнул — Леорио не заметил. Тогда пёсоголубь гавкнул как следует — и заметить пришлось. «Точно, нужно же отдать ему письмо! — Леорио уже потянулся за конвертом, но перехватил осуждающий взгляд пернатого курьера. — То есть да... орешков сначала, верно». Пока пёсоголубь удовлетворялся оплатой труда, Леорио старательно выводил свои каракули на конверте. Курапика читает. Курапика разбирает его медицинский. Курапика радуется его письмам и ждёт их. Приятное волнение прошибло рецепторы в волосяных фолликулах и рассыпалось мурашками. Леорио уже почти запечатал конверт, как вдруг решился, достал письмо обратно, размашисто приписал «Я ТОЖЕ БЕЗУМНО СКУЧАЮ» где-то сбоку, сунул письмо обратно, положил конверт рядом с пёсоголубем и снова взялся за помятый листок Курапики. — Надеюсь, у тебя там всё хорошо, — выдохнул он, поглаживая бумажку. Приятное волнение перетекло в неприятное: Леорио слишком дорожил другом, чтобы не переживать, и слишком редко получал от него весточки. Он, чёрт возьми, понятия не имел, чем Курапика там занимается, и это ничуть не добавляло уверенности в его благополучии. И Леорио оставалось только верить в Курапику. Право, это же Курапика — он справится. Он добьётся всего, чего хотел. Но он тоже скучает... Дурак. Пёсоголубь схватил конверт, прощально поурчал и был таков. Свет снова начал моргать и резко потух. Леорио стиснул зубы. Ладно, сходит он завтра за новой лампочкой, хватит на сегодня селезёнки. Так-то Леорио всё давно выучил — просто лихорадочно повторял подробности на всякий случай. Можно было ложиться. И перед сном тихонько подумать о Курапике.