nobody, but they together

Время приближалось к ночи. За окном виднеется тёмное небо и такие маленькие мерцающие точки, которых называют звёздами. Почти полная луна ярко сияет и его свет проникает на кухню в квартире Чонсу. Чонсу сейчас не в настроение. Сложно понять, что так подпортило его день, но то, что он всё ещё не спит уже что-то доказывает. Ничего бы не могло случиться в этот самый обычный выходной, да и как все остальные обычные выходные. Отличием будет лишь то, что он сегодня впервые приготовил ужин для двоих, который почти остыл. И прямо сейчас он сидит перед столом с ужином и проверяет чат с Гаоном. С Гаоном, с которым у них ничего не было и не будет общего. Но почему-то из-за этого маленького идиота сердце бьётся так сильно, что будто хочет выпрыгнуть. Почему-то из-за Гаона к горлу поступает тяжёлый ком. И почему-то именно из-за Гаона, Чонсу хочет позвонить. Впервые за всё их совместное проживание длиною в два года Чонсу хочет позвонить сам. Не потому что который раз сердится из-за мусора в квартире. Не потому что хочет спросить про список продуктов. Не потому что хочет предупредить про закрытую квартиру. Чонсу хочет позвонить Гаону потому что волнуется. Он, чёрт возьми волнуется за такого непутëвого соседа по квартире. Уму не постижимо. Но не успев нажать на контакт Гаона, дверь квартиры открывается и показывается красная, хотя уже почти розовая макушка соседа. Чонсу лишь смотрит на соседа с немного открытым ртом и быстро моргает. Гаон крепко держится за стену рядом и не находит в себе силы снять обувь. Он лишь садится на какой-то стул рядом с обувницей, у которого неизвестное вообще никому происхождение. Чонсу успевает осмотреть чужое лицо, пока Гаон сам не прячет его руками, пока задравшие рукава кофты обнажают раны. Лицо было почти такое же, как и всегда. Если не считать синяк на щеке, кровавый нос, разбитую губу и гематому на скуле. Красные глаза выдавали недавнюю истерику, которая наверное была почти рядом с домой и всё это побитое тело показывало, что Гаон не уходил ни на какую посиделку с Джуëном. Самый настоящий врун. – Ужин почти остыл. Ты будешь есть или мне убрать еду в холодильник? – спросил Чонсу. Он хотел показаться серьёзным, как и в обычные дни, но дрогнувший голос на последнем слоге выдал его тревогу. Потому что Гаон никогда не возвращался так поздно. Потому что Гаон никогда толком не показывал все раны, которые получил из-за драк. Потому что Гаон никогда так не сидел в этом неизвестно откуда появившимся стуле. Потому что Гаон и толком не показывался в последние дни. Он лишь быстрым шагом уходил в свою комнату и было слышны лишь звуки гитары и такое громкое “блять” на всю квартиру. – Спасибо, я поем. Ты можешь разогреть? Ладно извини, я как-то размечтался с этим. Я сам разогрею. – тараторил Гаон, не обращая внимания или просто не замечал на себе все эти взгляды Чонсу, которые так “незаметно” пытались рассмотреть все его раны. – Посиди и поплачь. Я сам разогрею. – внезапно выдал Чонсу, заставив Гаона вздрогнуть. И чонсу ушёл, оставив Гаона сидеть на этом чёртовом стуле и добавив новые мысли на итак забитую голову. Через пятнадцать минут Гаон сам пришёл на запах ужина и сел за стол. Чонсу сидел рядом, не пробуя приготовленный им самим ужин, ведь из-за всей этой тревоги кусок в горло не лез. Гаон ел с аппетитом и с привычным чавканьем, пока Чонсу почти не прикоснулся к ужину. Чонсу лишь смотрел то на окно, то на Гаона, чьи глаза так и выдавали всю грусть и тревогу. Гаон смешной, раз думает, что хоть как-то может скрыть эти эмоции. Уж точно не от Чонсу, с которым живёт вместе в квартире уже не один и даже не два месяца. – Я в порядке, – вдруг сказал Гаон, закончив ужинать. Он сидел ссутулившись, лицо было опущено вниз и пальцы крепко держались за белую скатерть стола. Чонсу тихо усмехнулся, но не подал виду. – Я сам виноват в этой драке, но я не хочу этого осознавать. Я хотел лишь пойти на очередную вечеринку и просто выпить чего-то крепкого. День был отстой и я не нашёл более подходящего решения этой проблемы. Знаешь, это даже почти помогло. Но не успел я как следует напиться, то один из компании сказал, что я чёртов педик, раз покрасил волосы в красный. Меня это так разозлило. Я просто хотел уйти домой, но эти все идиоты накинулись на меня и звали меня пить и пить эту их дрянь. Я лишь послал их и дальше началось. Еле как успел сбежать, но они всё равно меня нашли. Со мной было бы всё нормально, если бы они не говорили параллельно в драке неприятные фразы в мой адрес. Я теперь чувствую себя реальным дерьмом. И ведь тут как бы и нет моей вины, но если бы я уже в начале не ушёл от них подальше, всё было бы хорошо. Но это всё не так легко, как кажется. Я в полном дерьме и в крови, но зато я хоть ушёл от них. От этой компании. Впервые. – И после этого ты считаешь, что ты в порядке? Извини, но поверь мне, что это ненормально. Во-первых, пойти в клуб, чтобы забыться, была идея так себе. Тебе нужно решать эти проблемы с психологом, а не уходить в клуб, чтобы как следует выпить, а после плакать и рыгать в туалете. – лишь сказал Чонсу и посмотрел на чужое лицо. Гаон выдавил лицо, похожее на “не додумался бы” и больше ничего. Молчание продолжалось минуту, пока Гаон не выдал такое удушающее: – Я в порядке!!! Я в чёртовом порядке и меня ничего не волнует. Я в порядке, я в порядке. Блять, нет, – Гаон резко встал с места и убежал в ванную. – Нихуя я не в порядке! – эхом послышались его слова, пока Гаон не закрыл дверь. Чонсу вздохнул. Когда-нибудь он научится поддерживать людей и привыкнет к такой смене эмоций, а в особенности можно было бы просто привыкнуть к Гаону и к его постоянной смене эмоций. В ванной шумела вода, но всё равно слышались тяжёлые вздохи и громкие рыдания Гаона. После нескольких минут это всё кончилось и Чонсу стало не по себе. Гаон всегда плакал по несколько часов, не умея вовремя успокоиться, а тут всё закончилось так легко и так непривычно быстро? Чонсу испугался не на шутку и побежал в сторону ванной. И лучше бы он не видел всего этого. Не видел маленькое и такое дрожащее тело Гаона. Опущенную голову и длинную чёлку, что так старательно прятало все чужие эмоции. Острого ножа почти рядом с рукой, тихие всхлипы и дрожащие руки. Лучше бы он помог быстрее, пока этот нож не сделал никакую ошибку. Чонсу быстро подошёл к Гаону и взял из чужих рук острый нож. Сел рядом и крупно дышал, пытаясь привести в порядок дыхание. Чонсу сильно испугался. Впервые не за себя, а за чужую жизнь. За жизнь Гаона, которая была такой беззащитной и такой глупой. Глупый и такой наивный Гаон. Почему он всегда делает такие вещи?! – Дурак. – лишь сказал Чонсу. После нескольких секунд он почувствовал чужую голову на своём плече и худые руки, что так отчаянно обнимали его. Чонсу вздрогнул от удивления, но быстро успокоился. – Прости, – лишь сказал Гаон, прижимаясь к Чонсу всё крепче. Его голова всё лежала на чужом плече, руки всё обнимали за талию. – Я так устал от всех. Можно я хоть неделю смогу побуду один? Но это так сложно. Так сложно оставаться одному со своими мыслями, что едят мой мозг. Так сложно оставаться одному, а после ходить как в ни чём не бывало. – Я так испугался за тебя. Ты такой дурак. Иди спать и не делай ничего глупого. – серьёзно сказал Чонсу и приобнял в ответ. Тепло. Гаон впервые чувствует тепло.

???

Утром, после того, как от случая в ванной ушла неделя, всё было по-прежнему. Самая обычная кровать, на которой лежал Гаон. Обычное одеяло, привычно валявшееся на полу. Самый обычный Гаон... Но что-то всё же изменилось. Какое-то совершенно новое, незнакомое прежде чувство жгло Гаона изнутри, не давая покоя сердцу. Возможно, он сходил с ума, но ему это даже нравилось. Нравилось чувствовать этот трепет, виновником которого был Чонсу. Этот серьезный идиот, который вечно любил лезть не в своё дело. Гаон не до конца понимал свои эмоции по отношению к Чонсу, но вовсе не возражает началу этих чувств. И не возражает всё ещё отрицать фактическое название этому чувству – любовь. Гаон не привык к чувствам, которые окрыляют; из-за них было так трудно оставаться прежним — немного злым, конфликтным и закрытым. Какой-то совершенно пустяковый, как сказал бы Чонсу, «никчёмный» поступок соседа пробудил в Гаоне нечто пугающее и такое ослабевающее. Это было до истерического смеха глупое, до красных глаз грустное и до каменного молчания ужасное зрелище. Гаон не мог противостоять себе. До чего же абсурдно. От всех прошлых влюблённостей Гаон избавлялся проверенным методом — через стресс и физическую боль. Доводил себя до пика, ранил себя, лишь бы забить голову страданиями тела, а не мыслями о любви. Только бы не это чувство, что когда-то бросило его в дождливый день. Только не это чувство, что сделало его предметом для насмешек. Только не то, что однажды полностью его разрушило. Только не влюбляться снова. В такие моменты Гаону хотелось просто исчезнуть. И даже если эти чувства так сильно согревали душу, заставляли чувствовать Гаона хоть немного лучше, сам Гаон не мог. Не мог жить с ними. Быть с ними. Умирать с ними. Чонсу зашёл в комнату так же неожиданно, как и поставил стакан апельсинового сока на тумбочку Гаона. Он лишь на пару секунд задержал взгляд на его глазах, одними губами прошептал короткое, почти безэмоциональное «доброе утро» и уже собирался уйти. Но Гаон резко схватил его за руку, глупо моргая и мелко дрожа от утреннего холода. — Ты чего? — изумленно спросил Чонсу, но руку не убрал. Он смотрел на пальцы соседа и чувствовал слабое… смущение? До каких ещё эмоций доведет его этот парень? — Прости. И спасибо. За тот вечер, — Гаон опустил взгляд в пол, разжимая хватку. Чёлка, как и вчера, старательно прятала его эмоции на лице, но Чонсу понимал: Гаону просто нужно время. — И если увидишь Джуёна в универе, скажи, что я не приду сегодня. Может, и завтра тоже. — Почему сам не скажешь? — Он будет допрашивать. А я хочу… просто постараться побыть один. — Ясно. Чонсу ушёл, оставив Гаона наедине с мыслями на целый день. Сам Чонсу не чувствовал ничего, кроме странного спокойствия и облегчения. Ему казалось, что Гаон стал взрослее. Он наконец начал понимать, к чему может привести его нынешний путь, если не начать работать над собой и своим окружением прямо сейчас. И почему-то это «взросление» соседа волновало Чонсу слишком сильно. Он ловил себя на том, что думает о Гаоне непозволительно много, напрочь забывая о факте, что они друг другу — никто. Гаон же чувствовал себя паршиво. Вспоминая ошибки прошлого, он хотел расплакаться, но не мог. Вчера было выплакано слишком много слёз — сегодня его глаза высохли в самом прямом смысле. Он не хотел биться об стену, наносить себе новые раны, играть на гитаре до кровавых мозолей на пальцах, звонить Джуёну или ввязываться в новую драку. Гаон хотел просто поплакать. Но даже это не выходило. Раньше в такие моменты он причинял себе физическую боль, чтобы вызвать слёзы хотя бы от неё. Но сейчас он не был уверен, что сработает и это. Гаон довёл себя до той точки, где чувства просто отключаются. Внутри затянулся тугой узел, во рту стоял вязкий ком. Легкая грусть окутала всё его тело, но он знал скоро пройдет и она, уступая место полной пустоте. И в этой безэмоциональности Гаон винил только себя и свою пустую голову. — Я не знаю. Я, блять, ничего не знаю, — прошептал Гаон, зарываясь пальцами в свои яркие, сухие от бесконечных покрасок волосы. — Столько лет я тратил на то, чтобы просто напиться, в очередной раз подраться, а на следующее утро забыть, почему я вообще плакал и чувствовал эту никчёмную боль. Сколько раз я красил волосы, лишь бы затеряться в процессе и перестать выть. Сколько раз я побеждал в этой игре с болью... но сейчас я проиграл. И эта игра была последней. Я сам довёл себя до этого края, и теперь у меня нет выбора — только смириться. Продолжить жить с этой гнилью внутри. Не показывать весь этот пиздец никому. Даже себе. Даже Джуёну. И уж тем более, чёрт возьми, Чонсу. Нужно научиться держать себя в руках. Но я знаю, что сегодня же снова пойду пить до беспамятства. Потому что я хуёв слабак. Я был им с самого рождения, — Гаон горько усмехнулся. Разговор с самим собой оказался самой непростой задачей в его жизни. Впрочем, Гаон и раньше редко делал что-то по-настоящему сложное. Пара дорожек слёз текли по щекам, пока он бессильно лежал на кровати, не находя в себе сил даже их вытереть. Почему-то именно от этой слабости Гаон почувствовал минутное облегчение. Но внутри уже закипала новая буря чувств, укротить которую будет нелегко. Раздражающий Чонсу. Именно из-за него всё это. Гаон с радостью устроил бы себе час самоанализа, детально разбирая каждый случай, когда он сходил с ума, делал лишнее, болтал лишнее или лез в драку. Он мог бы провести так вечер, а может, и не один. Но Гаон был уверен: после такого «генерального анализа» у него окончательно поедет крыша, а его и без того низкая самооценка пробьет дно Марианской впадины. Он не выдержит и недели с таким настроем, тем более в одиночестве. Он не переживет и пары дней, поэтому ему жизненно необходимо «проветриться». По-другому он просто не умеет. Он просто, блять, устал. * — Ты сейчас серьезно? Бля, я мог бы просто остаться дома... А что с ним вообще? — без умолку спрашивал Джуён. Чонсу уже сто раз успел пожалеть, что вообще заговорил с этим другом Гаона. У него же рот не закрывается. Даже Гаон, несмотря на всю свою любовь к общению, брал паузы, но Джуён... у этого парня, кажется, вообще не существовало стоп-слова. — У него сейчас не лучшее время. Я пойду? — Чонсу давно бы сбежал, но Джуён буквально вцепился в него. Чонсу бы сейчас сесть за свою привычную парту и слушать лекции. Лечь на твердый стол и дремать под убаюкивающий голос профессора... Но вместо этого он стоит здесь, прогуливая первую пару. И виной всему — взгляд Джуёна, чьи глаза были уже на мокром месте от беспокойства. Именно это заставляло Чонсу оставаться на месте. — А что именно с ним? — не унимался Джуён. — Я не видел ничего такого, что могло бы так подпортить ему настрой. Или... блять. Я больше никогда не отпущу его одного на эти тусовки. Будет со мной дома сидеть и рассказывать всё, когда в голове каша из мыслей. Идиот. — Так я могу идти? — почти жалобно простонал Чонсу. — Можешь. Я звоню Гаону. — Нет! Он точно не ответит. У него нет сил на это. И он вообще не разрешал мне рассказывать тебе всё в подробностях, — упрëк его Чонсу. И почему он вообще так печется о чувствах Гаона? — Тогда я иду к нему. И ты идешь со мной, потому что ключей у меня нет. — Блять… Открыв дверь, Чонсу успел лишь моргнуть — взволнованный Джуён мигом влетел в квартиру, словно жил здесь сам. Привычным шагом он подошёл к комнате Гаона и тяжело вздохнул, обнаружив, что дверь заперта. Гаон наперёд подумал о возможных гостях — Джуён явно недооценил осторожность своего друга. Пока Джуён тихо хныкал от бессилия, Чонсу подошёл и привычным движением открыл дверь. — Ты не в ту сторону её тянешь, а, сам здесь чуть ли не каждый день бываешь, — бросил он и, не глядя на смущенное лицо Джуёна, зашёл внутрь. В комнате царил пугающий беспорядок. Разбросанная одежда, половина которой сиротливо висела на спинке стула. Упаковки от мармелада и прочих сладостей привычно горой лежали на столе вперемешку с кружками — то ли от чая, то ли от газировки. Посреди комнаты валялась гитара. Чонсу невооружённым взглядом насчитал пару медиаторов на полу и был уверен, что их там разбросано втрое больше. В углу высилась мусорка, забитая скомканной бумагой. Некоторые плакаты на стенах едва держались, готовые вот-вот упасть. Аптечка стояла открытой, и резкий запах спирта из незакрытого флакона мгновенно заполнил легкие. Вся эта комната была точным отражением того, что творилось внутри Гаона в последние месяцы. Чонсу, сморщив нос, открыл окно, чтобы наконец проветрить помещение и избавиться от этого гнетущего запаха. Джуён стоял как вкопанный. Его кулаки были сжаты так крепко, что ногти оставляли на коже следы в форме полумесяцев. Он бегал глазами по комнате, осознавая, что всё это время он ничего не замечал и ничего не предпринимал. Вечное «хорошее настроение» соседа теперь казалось Джуёну пугающим; он уже начал было подозревать, что Гаон на чём-то сидит, но реальность оказалась проще и страшнее. Это была всего лишь маска. Хрупкая фальшивка, созданная для того, чтобы никого не волновать своей болью. Это осознание пробило мозг Джуёна насквозь, оставив горький осадок. «И я ещё лучшим другом называюсь», — пронеслось в голове. Не в силах больше сдерживать эмоции, Джуён осторожно подошёл к кровати, где спал Гаон. Чонсу, услышав его шаги, замер, не зная, как поступить. Он понимал: если Джуён сейчас разбудит Гаона, тот будет в ярости. Обидится, что Чонсу проболтался. Но с другой стороны, кто такой Чонсу, чтобы вообще об этом переживать? Гаон — всего лишь его сосед с пустой головой, совершенно не знающий, как нужно жить. Чонсу помог ему просто потому, что стало жалко. И жалко не потому, что Гаон такой уж беззащитный или — упаси боже — милый. Нет, Чонсу помог, потому что на это саморазрушение было невыносимо и даже противно смотреть. Гаон был слеп и катастрофически неопытен. Именно поэтому Чонсу вмешался. Никакой жалости — только брезгливое желание навести порядок в чужой жизни или простыми словами: влезть не в своё дело. Чонсу никогда бы не признал, что за этим крылось что-то другое. И всё же, он не выполнил просьбу. Эта мысль теперь будет преследовать его. Гаон хотел остаться один, но Джуён — его лучший друг, и он точно не причинит вреда. Наверное, будет правильно, если Джуён посидит с ним рядом, как бы отстойно это ни выглядело со стороны. — Гаон. Эй, Гаон? Ты слышишь меня? Если да, скажи хоть что-нибудь, — внезапно заговорил Джуён в давящей тишине, обрывая нить мыслей Чонсу. Гаон что-то невнятно промычал во сне, и Джуён продолжил: — Знаешь, я так долго тебя знаю, но по-настоящему понял твои чувства только сейчас. Всё это время ты таскал на себе этот груз, а я списывал твоё молчание на плохой вечер или недосып. А ты… ты, блять, носил это в себе и слова не сказал. Идиот. Послушай, я здесь. Я готов забрать все твои проблемы. Я до сих пор не знаю, что именно с тобой случилось, и уверен — ты и сам не до конца понимаешь. Но, пожалуйста, давай поговорим? Я готов хоть сейчас. Плевать на пары. Я вообще отчислюсь, если надо. — Что ты тут вообще делаешь? — наконец подал голос Гаон, полностью открывая глаза. Чонсу к этому моменту уже успел выйти из комнаты, чтобы лишний раз не смущать друзей своим присутствием. — Идиот! Я тут, понимаешь, речи толкаю, а ты так бесцеремонно меня перебиваешь! Дай хоть отчитать тебя для приличия. Ты, блять, молчишь как партизан, а потом так резко пропадаешь. Дурак ты, Гаон. Самый настоящий дурак, раз думаешь, что ты один. У тебя есть я! Ты мог мне всё рассказать, но вместо этого предпочёл прятаться за маской ебаного клоуна. «Хи-хи-ха-ха, смотрите, какой я смешной!». Ты хоть понимаешь, что такими поступками сам толкаешь себя на дно? Научись хоть раз в жизни просто высказаться. Что ты чувствуешь? Что тебя гложет? Почему ты, блять, всегда молчишь?! — Джуён в изнеможении уронил голову на колени, но уже через секунду всем телом повернулся к другу, уложив подбородок на край кровати. — Я ничего не чувствую, — Гаон смотрел в потолок пустым взглядом. — Последние дни мне просто паршиво, хотя я и сам не до конца себя понимаю. Наверное, та драка высосала из меня все соки. Благодаря ей я наконец осознал, что всё это время шёл не туда. Что я, блять, просто смыл свою жизнь в унитаз. Но знаешь, что самое странное? Раньше, когда я тратил время на бессмысленные драки и дрянную выпивку, мне правда становилось легче. А сейчас... сейчас я чувствую себя никем. Раньше я мог забыться в тусовках, а теперь я в тупике. Все эти дни я только спал, плакал и думал. Но легче не стало. Наоборот, мне хуже, чем когда-либо, и я понятия не имею, что делать дальше. Джуён слушал, и в его голове прояснялось: каким же мудаком, каким слепым и глупым другом он был. Он спокойно плыл по течению, не замечая рядом бушующий водоворот боли друга, который так неторопливо уходил ко дну. Он не видел фальши в блестящих от слёз глазах, не задумывался, почему смех Гаона звучит так надрывно и пусто. Он пропустил самое главное: за последние две недели Гаон пошутил от силы пару раз, и эти шутки были такими ироничными, что буквально царапали саму суть его израненной души. Слушая этот монолог, Джуён по-настоящему ощутил всю свою никчёмность в роли лучшего друга. — Мне жаль, — прошептал Джуён, кусая губы до крови, чтобы сдержать собственные слёзы. Он понимал: если сейчас разрыдается, то фокус сместится на него, и он снова подведёт Гаона. Он и так наворотил дел своим безразличием, и сейчас просто не имел права на слабость. Собрав волю в кулак, Джуён продолжил: — Знаешь, я правда ничего не замечал. Не мог даже предположить, что ты, глупый Гаон, прячешь такую тьму под рожей клоуна. И оттого, что я был так слеп, оттого, что ты нихуя не сказал... я чувствую себя дерьмово. И ты сейчас даже не пытайся меня оправдывать. Это факт. Это просто горькая правда, принимай её как хочешь. Но теперь, хочешь ты того или нет, ты будешь рассказывать мне всё. Потому что я больше не могу смотреть, как ты исчезаешь, Гаон. Ты заслуживаешь гораздо большего, чем эти тупые слёзы. И тут Гаон не выдержал. Он зарылся лицом в одеяло, больше не в силах сдерживаться. Джуён был слишком хорошим, даже если Гаон не считал его идеалом. Сидя на этой жесткой кровати, Гаон впервые ощутил свою полную уязвимость — и, как ни странно, это принесло облегчение. Он просто не мог больше притворяться перед Джуёном. Перед Джуёном, который лишь в третий раз за два года дружбы говорил такие серьезные вещи. Перед Джуёном, который сейчас не пытался отшутиться или сгладить углы, а принимал Гаона целиком. Со всеми его пьяными выходками, ранами на теле и дырами в душе.

???

Ночь. Она была глубокая, тёмная и почти тихая. Нарушало эту тишину лишь мирное сопение Джуёна, который всё же решил остаться, опасаясь худшего. Маленькие сверчки назойливо стрекотали, будто ковыряли мысли Гаона, не давая покоя. Едва заметная луна освещала путь своим сиянием, едва лишь проникая в комнату Гаона. Почему-то именно сейчас Гаону было невероятно тяжело. Казалось, он уже успел поделиться всеми своими переживаниями с другом, хотя рассказал до непостижимого мало, кратко и практически не дал ответа на своё резкое недельное исчезновение. И даже этот короткий разговор не принёс ничего стоящего, полезного или достойного. После него остался лишь огромный груз на плечах, глубокая рана на душе и большая чёрная дыра вместо сердца. Не хотелось ничего. Все мысли Гаона были заняты следующим днём. Как он будет по привычке проживать свою скучную жизнь, снова заплачет от очередных мыслей о собственной никчёмности. Как ляжет спать, даже не позавтракав, а потом весь день будет пытаться занять себя хоть чем-то. Поиграет на гитаре, допишет свою первую песню, которая, по его мнению, не имела ни начала, ни конца. Будет смотреть в окно, пытаясь найти что-то интересное. Дрожащими руками и блестящими от слёз глазами станет вспоминать прошлое, всё ещё с тоской потянется к алкоголю. Все его дни одинаковы, в них нет никакого разнообразия, потому что Гаон ещё не готов к переменам. Настроения или хотя бы идеи для такого разнообразия у него не было. И чего тут стесняться говорить — у него даже сил поесть не хватало, какое уж тут разнообразие. Какой ему насыщенный день, если он едва справляется с обычным? Какие ему развлечения, если он даже свою гитару еле поднимает из-за отсутствия сил, как у нормального человека? За что ему вообще такая жизнь, если он даже её проживать не умеет? Зачем ему всё это, если он нихуя не умеет и даже не имеет к этому никакого желания? За что ему всё это? Мысли глупо и ничтожно сбивались в одну кучу, выскакивая одна за другой, будто норовя показать себя, рассказать, какой же он «классный». Сейчас в голове Гаона царило лишь огромное пюре, смесь, которую дают маленьким детям. Его бы посолить, чтобы окончательно не сойти с ума. Украсить чем-то или просто выбросить. Ведь думать об этом не было ни сил, ни, в общем-то, желания. Прямо сейчас хотелось просто лечь спать, как Джуён, который уже давно видит свои розовые сны про овечек и феечек. Гаону стоило бы брать пример со своего друга, но как, если глупые мысли так и норовят оставить его без сна? Как вообще тут можно что-либо делать, если в голове лишь пережитки прошлых дней, воспоминания о таинственном стуле, о глупых слезах Джуёна, о Чонсу, который так резко начал заботиться? Говоря о Чонсу, Гаон думал о нём слишком много. Не как о соседе, не как о назойливом человеке, который так любит придираться. Гаон думал лишь о том, как Чонсу много раз пытался донести до него мысль: что он уже достаточно поплавал в своём водовороте слёз и соплей, что давно пора бы уже выйти, дабы не простудиться. Не остаться в этом болоте навсегда и, в конце концов, не сдохнуть, спрыгнув с девятиэтажки. Чонсу так лихорадочно пытался это донести, а Гаон лишь списывал всё на очередные и никому не нужные нравоучения. Гаон был слеп и так глуп. Потому что прямо рядом с ним живёт Чонсу, который уж точно не хочет ему зла, в отличие от тех ебучих «друзей» из самых разных компаний. Потому что Чонсу хороший, Чонсу милый, добрый и такой до умиления назойливый и заботливый. И потому что Гаон по-детски в него влюблён. И эта любовь появилась так незаметно и так тихо, почти на цыпочках, что Гаон не сразу её заметил, будучи слепым из-за мрачных мыслей. Гаон такой глупый, такой ужасно смешной и хуёвый, что снова собирается наступить на одни и те же грабли. Потому что терпеть эти мысли невозможно. Невозможно быть спокойным и всё ещё таким трезвым, когда они наносят почти удушающий удар прямо по лицу, по голове, по виску и по ногам за компанию. Невозможно было лежать и так думать обо всём этом, когда мысли кружились, как юла, далёкие планеты… потому что только с алкоголем в организме Гаон мог чувствовать себя собой. И от этого становилось лишь хуже. Плохо чувствовать себя таким зависимым, хотя как таковой зависимости у него и не было — Гаон сам проверялся. Почему-то осознание того, что он не справится в таком режиме, с таким образом жизни, как в последнюю неделю, доводило его до слёз. И лишь мысль о том, что только алкоголь, эти дрянные сигареты и драки могут принести облегчение, заставила Гаона почти на автомате переодеться в чистую одежду, надеть тёмную кепку, чтобы никто его не узнал, и как можно тише закрыть дверь квартиры. Внутри мирно спали Чонсу и Джуён, даже не подозревая, что Гаон в очередной раз их подводит. В очередной раз никого не слушает и поступает по-своему, что точно не приведёт его ни к успеху, ни к хэппи-энду. По дороге в клуб Гаон проронил немало слёз, не раз передумывал и собирался вернуться домой. Но всё равно дошёл до этого проклятого места и привычным шагом вошёл внутрь, почти автоматически направляясь к стойке с напитками. Чуть приподняв кепку с глаз, Гаон встретился со знакомыми силуэтами. Он узнал почти всех — тех, с кем дрался, с кем хорошенько выпивал, с кем сильно ссорился, чуть ли не доводя дело до драки. Никто из знакомых не видел Гаона, и это его успокаивало. — Опять ты? Где ты целую неделю пропадал? — по-доброму поинтересовался бармен. Он был младше Гаона на год, но по мышлению обгонял его года на три, не меньше. — Хуёвая неделя. Желания ходить куда-то дальше туалета не возникало. Мне как обычно, — сухо ответил Гаон, снова переводя взгляд на знакомых людей. Он смотрел на незнакомцев, узнавал лица тех, кого когда-то бил. Видел милых, сопливых парочек, танцующих почти в центре танцпола. Почему-то сейчас всё это казалось недосягаемым. Почему-то Гаон чувствовал себя вовсе не здесь, а где-то под землёй, куда его закопали собственные мысли. Всё это заставило его просто лечь головой на стол, уткнувшись в руки. Слёзы покатились одна за другой, пока в голове прокручивались отрывки из того самого вечера, что стал началом всей этой хуйни. — Не думал, что тебе было настолько хуёво, чувак. Этот напиток за мой счёт. Держи, — знакомый бармен подал бокал, заставляя Гаона поднять голову и показать свои красные от слёз глаза. Бармен лишь жалостливо посмотрел на него и положил свою руку на чужое плечо в знак поддержки. — Я в порядке. Почти. Ладно, мне ужасно плохо. Почему-то прямо сейчас я чувствую себя самым ужасным человеком в мире. И от этого становится лишь хуже, — Гаон устало протёр глаза. Пальцы беспомощно зарылись в волосы, пока он лишь слабо шмыгал носом. Надоело. Коктейль всё так же стоял на столе. Никто его не трогал. Гаон смотрел на него, не отводя взгляда. Лишь этот напиток мог одновременно и приземлить его, и унести куда-то далеко. Гаон знал: стоит выпить, и он забудет обо всём. Именно за этим он сюда и пришёл. Но почему-то именно сегодня, именно в эту минуту, Гаон не хотел забываться. Он хотел почувствовать почву под ногами. Стать сильнее. Возможно, наконец нащупать смысл своего существования. Мысли о суициде посещали его часто, но одна крохотная, несчастная зацепка за жизнь всё ещё держала его. Пока эта искра не погасла, Гаон будет жить. И, может быть, когда-нибудь он сможет стать кем-то особенным. Кем-то стоящим. Перестанет добивать себя дрянным алкоголем, глупыми драками и никчёмными слезами. Но не сейчас. Уж точно не сейчас, пока он сидит в этом клубе, глядя на знакомые лица, и не может пошевелиться. Все эти люди были связаны с ним одной судьбой. Все они оказались здесь по тем же причинам, что и он. И от этого становилось тошно. Тошно от осознания, что Гаон — такой же слабак, как и все в этом зале. А этого он желал меньше всего на свете. Гаон отвёл взгляд. Теперь он смотрел только на свой коктейль, хотя тот не приносил утешения. Усталые глаза слезились, в голове была каша, тело словно клонилось назад, а ноги отказывались держать вес. Гаон понял: он дошёл до точки. Он полностью разрушил себя. Но, странно — сейчас он не чувствовал привычных жалких слёз. Только пустота, тупая боль и… ничего. Мысли испарились, уступая место вакууму. Вслед за одной болью всегда приходит другая, и попытки остановить этот цикл редко бывают успешными. Гаон в последний раз мазнул взглядом по нелепому коктейлю и достал сигарету. Никотин обжёг лёгкие, но зато последние, едва уловимые мысли, пытавшиеся прорваться в сознание, наконец отступили. Навалилась странная лёгкость, невесомость. Стало почти хорошо — плевать на танцы, на обжигающий язык напиток и на жалобный взгляд бармена, который то и дело пытался прочесть на лице Гаона ответ хоть на один свой немой вопрос. Без толку. Сквозь пелену никотинового дыма Гаон не сразу заметил знакомую толпу, идущую прямо к нему. Знакомый смех, колючие взгляды и ядовитые слова, брошенные кем-то ещё на подходе, мгновенно выдернули его из забытья. Старая компания не собиралась так просто забывать о нём. Не собиралась оставлять в покое. Гаон понял: сбежать не получится. С этими ребятами слово «постепенно» не работало. — Скучал по нам? — ядовито спросил один из парней, вырастая рядом. — Не-а, — легко бросил Гаон, туша сигарету. Откуда только взялась эта смелость? — А мы сейчас это исправим. Дальнейшее Гаон помнил смутно. И причиной был вовсе не пьяный мозг — он ведь не пригубил ни капли. И не резкая лёгкость. Просто он не смотрел. Не смотрел на злые лица, на кулаки, беспощадно бьющие его по телу. Он не следил за их точными, болезненными движениями. Гаон смотрел только на небо, окутанное звёздами, совсем как в тот вечер. «Прямо как тогда. Только теперь я трезвый. И у меня есть силы дать сдачи», — пронеслось в голове, пока чей-то знакомый голос не вырвал его из забытья. Снова ему не дали додумать. Крепкая хватка и до боли знакомое лицо заставили Гаона бежать прочь от этой непутёвой компании. Потому что это был Чонсу. Потому что прямо сейчас Чонсу снова спасал его. Опять. «Лучше бы не сейчас», — подумал Гаон. — Я правда когда-нибудь тебя убью. Нахуя ты вообще попёрся в этот клуб? — сухо бросил Чонсу, пытаясь выровнять сбитое дыхание. Они оказались одни в каком-то пустом переулке. Вокруг — ни души, голоса банды остались где-то далеко, сменившись лишь мерцанием звёзд и стрекотанием сверчков. Гаон смотрел на усталое лицо Чонсу и почти не дышал. В этот миг Чонсу выглядел слишком волшебно, и Гаон невольно засмотрелся, признавая очевидное: Чонсу был красивым. Красивым со своими кошачьими глазами, прямым носом и мягкими, чуть пухлыми губами. Длинная чёлка, почти закрывающая взгляд, и этот короткий, непривычно милый хвостик из отросших волос делали его образ каким-то домашним и беззащитным. Мешковатая одежда сидела на нём так правильно, что Гаон, не выдержав, резко выпалил: — Ты красивый. Чёрт, я и не думал, что у тебя такая классная внешность. — Ты пьян? — до Чонсу не сразу дошёл смысл этих слов. Но спустя пару секунд он смущённо улыбнулся, и на его щеках проступили милые ямочки. — Не-а. Я не пил в клубе. — Спасибо за комплимент. Ты... ты тоже. Тоже красивый. И в этот момент краснели уже оба. Гаон устало глядел на небо, полное звёзд. Сел на асфальт, почти не обращая внимания на немного странный взгляд Чонсу. Гаон лишь сидел, иногда прикрывал своё лицо, дабы не показать своих слёз, которые появлялись так неожиданно. Нагло смотрел на лицо Чонсу, как будто бы пытаясь найти ответы на все вопросы. Глупый комплимент щекотал рёбра и сердце и Гаон правда не мог до конца понять тот факт, что Чонсу посчитал его красивым. Со всеми его ранами на лице, лохматыми волосам, глупой одеждой и ужасным макияжем, что успел испортиться. – Как ты вообще понял, что меня нет дома? – вдруг выпалил Гаон, смотря на округленные глаза Чонсу. – Я просто шёл попить воды. У нас же чтобы дойти до кухни, нужно пересечь сначала прихожую. И вот, когда проходил, я заметил, что обувь лежит как-то иначе, чем было утром. И дверь была не заперта. Я подумал, что Джуëн ушёл к себе домой, но его обувь была на месте. И я пошёл к тебе в комнату, а там Джуëн смотрит на твою кровать. И потом мне выдаёт, чтобы я пошёл тебя искать. На мой вопрос, почему именно я должен идти, он сказал, что не выдержал бы и накричал бы на тебя на всю улицу. А ты потом тоже не выдержишь и вы в конце концов поссоритесь. И вот так в итоге я пошёл за тобой. – Ммм, – промычал Гаон. – Джуëн и вправду слишком волнуется за меня. Мне даже стыдно, что я ушёл, нихуя не сказав. – Дома извинишься. Пойдём, пока ты ничего не отморозил. – Чонсу внезапно протянул свою руку, дабы помочь Гаону подняться. И это было последним этапом, чтобы окончательно дать чувствам Гаона дозреть. И уже больше не дать шанса Гаону сомневаться в своей симпатии(в любви?). * Весь путь до дома они не проронили ни слова. Вокруг витало неловкое молчание, которое изредка нарушал лишь тихий стон Гаона — тело ныло после драки. Чонсу сосредоточенно ковырял заусенец на пальце, поглядывая то на звёзды, то на соседа. Он пытался разгадать загадку: почему Гаон ушёл? Снова хотел выпить, но почему-то не стал. Пошёл в клуб, но даже не ввязался в драку первым. И почему он не злится на Чонсу за то, что тот в очередной раз вытащил его из эпицентра событий? Гаон взрослеет? Или просто отчаянно пытается? Пытается соответствовать своему возрасту... Чонсу в очередной раз зашёл в тупик. Из-за Гаона и его непредсказуемого характера. Почему-то этот парень кружил ему голову так сильно, как никто и никогда раньше. Гаон засел в мыслях прочно и надолго — до непостижимого глупо, словно приставучая песня, жвачка или слишком громкая фраза. И почему-то сердце билось слишком часто. У Гаона дела обстоят не лучше. Мысли снова и снова заедали, песня в наушниках не помогала, а лишь подкидывала новых образов. Рядом шёл Чонсу, погружённый в свои думы. Эта странная прогулка заставляла сердце Гаона ускоряться, пробуждая в нём нечто совершенно иное. Розовые чувства и нежные мысли о соседе так непривычно разбавляли его привычный чёрно-белый мир. Стало слишком тепло, несмотря на пронизывающий ветер. В душе порхали бабочки, пока вокруг противно жужжали ночные насекомые. Рядом с Чонсу было хорошо, даже если они молчали. Даже его строгие окрики теперь вызывали внутри приятный трепет. И почему-то любовь больше не казалась Гаону чем-то по-настоящему страшным. Оглушённый нахлынувшими чувствами, Гаон не сразу осознал, что они с Чонсу уже дошли до дома. Он словно в тумане миновал порог квартиры, скинул обувь и столкнулся взглядом с Джуёном — тот выглядел одновременно злым и до смерти напуганным. Чонсу лишь привычно закатил глаза и направился к своей комнате, но, проходя мимо, почти неощутимо коснулся плеча Гаона. То ли в знак поддержки, то ли из простого сопереживания — Гаону было сложно разгадать мотивы соседа. Чонсу был человеком закрытым и, возможно, в чём-то не до конца зрелым, но даже самый далёкий от психологии человек понял бы одно: тактильность была его слабым местом. Он был патологически изолирован от прикосновений. Языком любви Чонсу были действия, забота, подарки, но никак не поцелуи, объятия или громкие признания. Нет, нет и ещё раз нет. Чонсу скорее предпочёл бы утопиться в Тихом океане, чем первым полез бы обниматься или — что ещё хуже — заговорил бы о чувствах. Никогда. Но почему-то сейчас это короткое, почти случайное касание плеча, призванное разбавить тревогу, пробудило в нём слишком много чувств. Слишком глубоких и громких. Чонсу и сам не до конца осознал, как он, такой серьёзный и холодный, решился дотронуться до этого раздражающего соседа. Уму непостижимое зрелище. Ладонь всё ещё хранила фантомное тепло чужого плеча, и Чонсу, не понимая смысла своих действий, поспешил скрыться в комнате, пряча вспыхнувшее, смущённое лицо. Гаон продолжал стоять в прихожей, не зная, что делать. Убежать вслед за Чонсу? Стоять как вкопанный под взглядом Джуёна? Сбежать на кухню или закрыться в туалете, чтобы наконец-то выплакаться? Эта новая, кружащая голову любовь путала все карты. В итоге Гаон выбрал второй вариант и просто остался на месте, переводя взгляд с Джуёна на чуть приоткрытую дверь Чонсу. — И долго мы будем так стоять? — злобно, но по-дружески прервал тишину Джуён. Он всматривался в усталые глаза Гаона, пытаясь найти в них хоть каплю здравого смысла. — Мог бы хоть кого-то из нас взять за компанию, чтобы окончательно не пропасть. Ты идиот, знаешь ли. И, как я вижу, идиот безнадёжно влюблённый. — Обязательно было орать об этом на весь дом?! — смущённо вскрикнул Гаон и в шутку (а может, и нет) толкнул друга в плечо. — Он же не услышал?.. — спросил он уже тише, скорее у самого себя, мысленно ругая за то, что так быстро выдал свои чувства. Хотя вряд ли их маленькая компания составляла даже ничтожный процент населения планеты, для Гаона сейчас это был весь его мир. — Так почему бы не сказать об этом самому Чонсу? Как ты вообще умудрился так встрять… Иди к нему и только попробуй не рассказать всё как есть! Можешь забыть о существовании единственного друга, если струсишь. И Гаон пошёл. Он долго перебирал в голове варианты глупых признаний и, наконец, несмело постучал. Услышав негромкое «Войдите», он зашёл в комнату и замер посреди неё, внимательно изучая узор на полу. — Ты чего там стоишь? Садись, я не такой страшный, как ты думаешь, — отозвался Чонсу, откладывая книгу, которую читал до этого. — Прости. Я… я хотел сказать спасибо за сегодня. Ну, за то, что проводил. Я бы и вправду там погряз, — Гаон неловко перебирал бусины на браслете, который когда-то подарил ему Джуён. — Пустяки. За такое не благодарят. Ты можешь идти, если это всё. — Хорошо… А, нет. Я хотел сказать кое-что ещё. — И что же? — Чонсу недоумённо посмотрел на него. В этот момент он отдал бы всё за книгу с инструкцией к сложному мозгу Гаона. — Ты только не считай меня странным и не смейся, — Гаон сел чуть ближе, и Чонсу соврал бы, если бы сказал, что не почувствовал от этого тепла. — Мы знакомы уже восемь месяцев, и пусть это не такой уж большой срок… Но я правда ценю то, что живу с тобой. Честно, с любым другим мне было бы в разы сложнее. И раньше… раньше я правда ничего к тебе не чувствовал….Лишь осознание того, что ты мой сосед, и какое-то уважение за то, сколько всего ты успеваешь делать. Но после того, как ты помог мне в ванной... я правда почувствовал нечто большее, чем обычные эмоции между соседями. И думаю, что я... ну... В общем, ты мне нравишься. И прости за это. Прости, что ты мне нравишься. Я, наверное, не должен был. Я правда пытался отпустить эти чувства, но, блять, я оказался слабаком. И мне искренне жаль, что из-за меня тебе приходится всё это выслушивать. Я не должен был... не должен был чувствовать такое. Я не... — Послушай, — перебил его Чонсу. Гаон резко вскинул голову. Он часто моргал, а его рука всё так же нелепо и судорожно сжимала руку Чонсу. И Чонсу не отстранялся, что было совершенно на него не похоже. — Ты мне... наверное, тоже. Тоже нравишься. Я и сам не осознавал этого до конца. Но пока ты тут говорил, я почувствовал слишком много всего. Ты правда мне нравишься. И, наверное... я даже люблю. Люблю тебя. И перестань думать о себе такие ужасные вещи, мне жаль на тебя такого смотреть. В этот миг все принципы Чонсу рухнули. Он, который никогда не касался людей первым, теперь сам потянулся к чужой макушке, мягко надавливая и заставляя Гаона опустить голову себе на плечо. Когда-то Чонсу не признавал признаний вслух, считая, что действия красноречивее слов. Но теперь он сам произносил это «люблю» и смотрел на Гаона так, что, казалось, сам не верил в происходящее. Сидя на этой старой, скрипучей кровати, оба чувствовали нечто запредельное — тёплое, щекочущее чувство, разливающееся по внутренностям. Гаон, оглушённый взаимностью, робко потянулся вперёд, и они впервые обнялись по-настоящему. Чонсу гладил его по волосам, проводил ладонями по бокам, а Гаон прятал лицо в его плечо, тихо шмыгая носом. Он прижимался всё ближе и ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра расстояния. Чонсу поцеловал его в макушку, всё ещё не до конца веря в реальность происходящего. Слушать ровное дыхание Гаона, шептать ему на ухо какие-то глупости и ни о чём не думать... Никто из них не мог поверить, что это не сон. Что их чувства взаимны, и теперь всё обязательно будет хорошо. Потому что они вместе. И потому что теперь они — гораздо больше, чем просто никто.