EON

London. 2 years ago, 1874. Black Lily Mansion.

— Ты его убил, — сокрушается Юнги, смотря на окровавленное тело своего жениха. Верить не хочется глазам, что видят это, и носу, что чует запах смерти, стелющийся по особняку. Помимо трупа Ноэля, с которым Юнги встречался последние три года, утопал в тепле и заботе, на лакированном паркете лежат еще три человека. Товарищи и названные братья, жившие с малых лет в приюте при церкви, в которую сам Юнги попал в двенадцать лет после кончины матушки и отца. Не думал он, что спустя несколько лет под одной крышей потеряет все, что обрел до. — Убил, — равнодушно подтверждает Первородный вампир, делая шаг вперед. Его взгляд скользит по телу Ноэля, а затем возвращается к Юнги. — Давай не будем забывать: вы, охотники, пришли в мой дом с намерением убить меня. Как ты считаешь, что я должен был сделать? Отдаться вам со связанными руками и лечь на жертвенный алтарь? Бред. Юнги поджимает губы, понимая, что вампир прав и пытается подняться, но ноги предательски разъезжаются на мокром от крови полу. — А меня...— шепчет с горькой усмешкой, поднимая глаза на вампира, — ты почему не убил? — он наблюдает, как Первородный носком туфли тычется в бок Ноэля. — Тебя? — специально тянет слово и расплывается в улыбке, надавливая на грудную клетку трупа до хруста. Юнги от звука ломающихся костей зажимает себе рот и резко согнувшись, пытается подавить рвотный рефлекс. Лик Первородного обезображивает зловещая ухмылка и он продолжает давить, пока грудь жениха Юнги не проминается как глина, под не человеческой силой вампира. — Почему?! — выкрикивает Юнги, с трудом оторвав руку ото рта. — Это все из-за того, что я помечен Господом? Тебе нужна кровь Святого? —  Нервно смеется и сжимает висящий на шее крест, прижимая его к окровавленной рубахе. Двадцать три года назад, когда тьма начала расползаться по земле, и нечестивые служители её начали кошмарить людей, в разных уголках мира появились Святые. Дети Господа, что рождены от плоти людской, но благословенны силой Его ещё в утробе. Таких детей на всей земле всего около сотни, и Юнги — один из них. Он был рождён для того, чтобы стать охотником с серебряным кинжалом и верой истинной, которая способна нечисть истребить и народу людскому мирное существование вернуть. Это его путь, который задолго до его рождения был сотворен самим Господом. Мужчина удивленно дергает бровью и облизывает губы. — А, так это ты оказывается святой? Юнги вздрагивает от его слов, а на лице расплывается гримаса ужаса. Выходит этот вампир даже не знал, кто является Святым и просто убил всех этих людей. Он убил Ноэля не за что-то, а просто так, походя. — Ты убил невинных...— шепчет Юнги, отшатываясь на дрожащих ногах. — Невинных! — Подумаешь, невинных. Я таких на завтрак ем, — Первородный хмыкает и медленной поступью идет к блондину, останавливаясь в шаге от него. — И да, Юнги, ты Святой... Но твоя Святость, как видишь, не спасла никого, кроме тебя самого. И даже ты сейчас находишься на грани. Тебе нужен не Господь. — Как это не Господь... А кто? Чонгук ехидно улыбается, даже не стараясь скрыть блеснувшие клыки. — Я. Юнги отшатнулся, и его рука скользнули к кинжалу на своем бедре, сжимая орудие до белых костяшек. Поджав губы, парень опустил голову. Все-таки это все было дьявольским планом вампира, и даже смерть его жениха... Но зачем? В голове Юнги промелькнули воспоминания, как они смеялись с Ноэлем гуляя по городу в свободное от охоты время, как целовались, прячась в кладовке во время службы и как строили планы на будущее, которого у них уже не будет. — Ты... Имеешь в виду себя? — горько усмехнулся парень, качнув от неверия головой. — Ты, мразь, которая убила моего жениха? Да я лучше умру! ­­­­­­­­­­­­­­­ Первородный громко рассмеялся, отчего Юнги резко поднял голову и испуганно икнул. — Если ты хочешь все также быть героем в глазах людей, а не убивать низкосортную нечисть из последних сил, то я советую тебе принять мое предложение. — Вампир сделал последний шаг, становясь в плотную к мальчишке и хватая его за подбородок, сжал кожу до красных пятен. — Конечно, как ты уже мог бы догадаться это не просто по доброте душевной. Я тоже получу выгоду из этой сделки. Можешь ненавидеть меня сколько душе угодно, но не отказывайся сразу, а лучше обдумай моё предложение хорошенько. — И что ты хочешь? — Юнги морщит нос от боли и подняв руку, хватается за запястье мужчины, впиваясь в его мертвецки холодную кожу своими коротко стриженными ногтями. Первородный наклоняется к уху Святого и хрипло шепчет: — Мне нужна твоя кровь, Светлячок. Наш контракт будет простой: твоя кровь в обмен на мою защиту. Ах, чуть не забыл…Ты будешь жить, пока жив я. Вечность. Он поднял вторую руку и щелкнув пальцами, рядом с ними появился старинный пергамент со всеми условиями сделки и позолоченное перо с острым наконечником. — Подписывай кровью. Юнги хмуро смотрит на Вампира, а после переводит взгляд на пергамент. Что будет, если он подпишет? С одной стороны, он станет тем, кого будет защищать Первородный, и ему не будет равных в уничтожении нечисти, но с другой стороны… Где это видано, чтобы сын Господа водился с нечестью и к тому же поил его своей кровью?! Это предательство. Предательство тех, кто сейчас лежит на холодном полу, как груда мяса. Это предательство Господа и самого себя. Юнги стиснул зубы, чувствуя, как в горле закипает горечь от наступающего выбора. Как только Первородный отпустил его, Юнги отшатнулся от пергамента, в ужасе осознавая, что этот единственный росчерк пера превратит его в чудовище в глазах павших, но только так он сможет продолжить их войну против нечисти. — А если я не подпишу? — громко сглатывает, но на вампира не смотрит. — Ляжешь вместе со своим женихом.

***

England. Present, 1876. St. William's Church.

— Господи, утверди разум мой в Твоей истине — да не обманет меня лик лживый, да не пленит меня голос лукавый... — зажмуривается Юнги, вжавшийся лопатками в икону позади себя, и, перебивая говор существа напротив, прижимает к груди кинжал в виде серебряного креста. Церковь святого Уильяма изнутри хранит всё так, будто и Господь не уходил, и люди продолжают веровать, но пыль и смрад выдают правду — века святости миновали. Нет больше святой земли там, где рука Его выстраивала жизнь, есть только скверна, застелившая собой целые города. Два года назад Юнги верил, что Господь есть, но сейчас он в этом не уверен. Небеса равнодушно молчат, пока нечисть пирует, а Бог, кажется, просто умыл руки, свалив всю ответственность на своих «сыновей» — святых, брошенных в эту бойню на произвол судьбы. — Замолкни, иначе я тебе язык вырву, человечишка! — рычит склонившийся над ним рыжий вампир. — Ты мне своими молитвами только пятки щекочешь! — врет и Юнги это видит, поэтому и продолжает молиться: — Да не склонится сердце моё к тени, что шепчет сладко, да не приму я мрак за свет и не погибну во лжи... — Юнги стискивает руками серебро и получает удар в грудь с ноги, отчего лопатками о стену бьется и колени о раздробленную плитку разбивает. Знал бы Юнги, что ему предстоит, одним словом, с нечестью сражаться, еще бы в утробе матери отказался бы от этого "дара". Хотя сам не знает как. — Замолкни! — рычит вампир, морщась от хриплого кашля человечишки. Лицо его хмурое, на секунду озаряется лукавой ухмылкой, и он начинает протяжно шептать наговор: — Пусть разум твой станет как ночь без звёзд, пусть всё, что ты знал, сгорит во веки веков. Да будет так! — Но, если я паду... — Юнги поджимает губы и подняв голову, по лицу вампира глазами бегает и еле сдерживается, чтобы от безысходности и боли не разрыдаться. Продолжить молитву не выходит. Там, где некогда молитвы друг друга заменяли и божий голос звучал, теперь — пустота. Раньше, выходя на нечисть, он всё продумывал наперёд, а теперь, по глупости попав в ловушку, его разум без боя натиску поддался. В голове Юнги сплошь руины остались, и буквы, что раньше в слова и предложения святых текстов сливались, сейчас по сознанию, как звезды по небу рассыпаются. Вампир ликует, языком по клыкам проводит и схватив парня за волосы, рот разевает, второй рукой воротник его рубахи рвет. — Прекрати! — дергается блондин и бьет вампира беспорядочно руками и ногами. — Не дергайся, иначе глотку перегрызу! — рычит. — Ты и так пытаешься это сделать! — Вопит Юнги и замирает, почувствовав на своей шее холодную и сжимающуюся ладонь. Юнги начинает воздух жадно ртом хватать. Он испуганно смотрит и ели губами шевелит, беззвучно произнося: — Чонгук. — Что ты сказал? — вампир собственной слюной давится и отстраняется, невольно отпуская руку от имени, от которого его мертвые поджилки трясутся. — Чонгук! — Еще хоть слово и я позвонок тебе переломаю, гаденыш! — рычит и схватив Юнги за шею вновь, поднимает его на ноги, впечатывая лопатками в холодную стену. Еще раз. Последний раз… Ну же Юнги! — мысленно молиться сам себе парень. — Чонгук...— хрипит Юнги, зажмурившись и пальцами впиваясь в ладонь вампира, пытаясь разжать его пальцы. — Нет! — кричит он и замирает, услышав скрежет дверей церковных. — Но, если я паду, пусть рука Твоя, Господи, поднимет крест сей и вонзит его в сердце мёртвое, — эхо тяжёлых шагов раздаётся со стороны входа, а за ними голос низкий, что молитвой сам себя боль причиняет. Вампира передёргивает от подходящего к нему, он тяжёлый взгляд и ауру его на себе чувствует и в вошедшем отца своего узнает. Он руку с шее Юнги убирает, тот кашляет и вновь на колени падает. Вампир повернуться собирается, но не успевает. — Аминь! — на лицо и светлые волосы Юнги брызгает багряная кровь. Распахнув глаза, он хмуро уставился на когтистую руку, торчащую из груди вампира. В руке — сердце чёрное, давно мёртвое. — Первородный, — хрипит истекающий кровью и заторможенно пытается руки свои поднять, схватить чужую, торчащую из груди, и сердце на место вернуть, — что вы делаете... — Ты опоздал! Что бы было, если бы я тебя не позвал?! — Продолжай молиться, Светлячок, а остальное потом. Имя моего нечестивого сына — Габриэль. Юнги с трудом гнев на Первородного сдерживает и слова, забытые ранее, клеймом на подкорке сознания вспыхивают, читать себя заставляют. — Господи, да будет клинок мой мечом Твоим, да не восстанет Габриэль вновь, — с трудом встаёт на ватные ноги, утирая чужую кровь с губ и, целуя кинжал, возносит его над головой. —  Да не сомкнутся вновь уста Габриэля на теле человеческом, да не оросит кровь алая клыки его. Аминь! — рычит Юнги и вонзает острие сыну адову в сердце. — Покойся с миром, — выдыхает Чонгук и лёгкий укол под рёбрами чувствует. Вампир вопит что есть мочи, клыки выпускает, зубами клацает, и всё ещё насаженный на руку отца своего, в пепел обращается и под ноги жалкой пылью сыплется. От него только одежда остается, браслеты и туфли. Отродье Чонгука мертво. Первородный руку отряхивает и на паренька серьезный взгляд устремляет. — Ну и на кой черт ты полез? — Чонгук раздраженно выдыхает. — Тебе совсем жизнь не мила? — У нас договоренность с тобой! Контракт! — топает Юнги ногой и хмыкает. — Или ты забыл? — Ничего я не забыл... — Тогда почему опоздал?! Чонгук закатывает глаза и скрещивает руки на груди поверх расстегнутой до пупка рубахи, обнажая накаченную грудь. У Юнги на секунду дыхание перебивает от нехватки “любви”, но он быстро приходит в себя: — Чонгук! — Да что? — хмыкает и поворачивает голову. — В смысле что?! — взрывается Юнги. — Мы с тобой договаривались встретиться в четыре утра, а ты опоздал на два часа! Кто так делает?! — подлетает к нему и вот-вот воткнет клинком в кадык мужчине. Только этот клыкастый подлец может доводить Юнги до ручки за считанные секунды, своим невозмутимо-красивым лицом. — Окстись* Светлячок, — отодвигает руку парня с кинжалом и хмыкает. — Ну припозднился я, с кем не бывает? — Окститься?! Не тебе — вампиру, мне это говорить! И да, со мной не бывает! — тяжело выдыхает и убрав кинжал в набедренные ножны, следом накрывает свои глаза ладонью. — Да хватит ныть. Ты же жив, здоров, а у меня вон, — он кивнул подбородком в сторону праха на полу, — траур. Ты «сына» моего убил. — Чонгук, это за месяц пятый твой выродок, который хочет меня иссушить. Чонгук фыркнул и посмотрел на пыльное витражное окно, через которое пробиваются первые лучи рассвета. Чон Чонгук — первородный вампир, в чьих жилах течёт кровь самого Василиска. Он обладает нечеловеческой силой и одним взглядом превращает любого человека в свою пешку. Ему двадцать восемь лет, и ещё три века сверху. Именно поэтому у него много таких неродных отпрысков, как Габриэль. Они обычные вампиры, так называемое обращенное стадо, которое в последнее время возомнило себя всемогущим и решило нарушить единственное правило Чонгука: не трогать Мин Юнги. Но, к сожалению, перед таким вкусным деликатесом, как кровь святого, устоять сложно. Кровь сладка и действует на вампиров, как опиум на человека. Она расслабляет все мышцы, подпитывает силой и, кажется, даже очищает душу. Чонгуку в первый раз хватило лишь капли после заключения контракта, чтобы снять вековую усталость и очистить разум от злобы и скверны. Он вообще подумывал изначально обескровить белобрысого мальчишку, но обжёгся лишь за одну мысль. То ли сам Господь отвёл беду, то ли пергамент и вправду магический, сам Чонгук не знает, но всё же благодарен судьбе за то, что она не дала ему этого сделать. Почему? Да потому что за всю свою проклятую вечность он не простил бы себе, если бы эти серые глаза — полные упрямства, дерзости и той искрящейся живости, что так его забавляла, — навсегда погасли. — Так уж и быть, прости меня, Светлячок. Я облажался, — театрально, чуть ли не падая на колени, голосит вампир и кривит рот. Да уж, Чонгук не умеет извиняться. Даже обычное «извини» из его уст звучит как «извинись». — Не знаю победно смеяться мне или плакать…— Покосился на Первородного парень и выдохнул. Чонгук перевел взгляд на Юнги и на секунду его взгляд помрачнел. — Не лезь больше в пекло. Ты хоть и сын Господа, адского пламени в следующий раз можешь и не выдержать. Идешь против нечисти? Пожалуйста, вперед, но не забывай звать меня. — Ещё чего?! — возмутился Светлячок, скрещивая руки на груди. — Чтобы ты потом до конца моей — боюсь, короткой — жизни припоминал, как спасал «бедного святого»? Обойдусь. Чонгук издал низкое рычание, и в одно мгновение оказался слишком близко. Его холодное дыхание коснулось кончика носа Юнги, заставляя того невольно затаить дыхание. — Твоя гордость, Юнги, когда-нибудь станет отличной эпитафией на твоем надгробии, — вкрадчиво произнес вампир, и в его глазах блеснул опасный алый огонёк. — Уяснил? — А как же вечность с тобой? — Кривит рот Юнги, гордо вздергивая подбородок. — Если какой-нибудь другой вампир сожрет тебя, то, к сожалению, — Чонгук коснулся пальцами подбородка парня, заставляя его смотреть прямо в глаза, — ты просто умрешь. Контракт защищает твою душу от старения, Светлячок, но он не делает твою шею неуязвимой для клыков тех, кто голоднее меня. Юнги фыркнул и отвел взгляд, пытаясь переварить всю ситуацию. Чонгук провел ладонью по лицу и опустил взгляд на разбитые колени Юнги, медленно облизывая губы. — Накорми меня, а потом пойдем отсюда, пока сюда не сбежалась вся паства на крик покойного Габриэля. — Легче найти способ очеловечить тебя, нежили прокормить, — бурчит Святой, растягивая пуговицы и так порванной рубахи. Он оголяет молочное плечо, на котором отчетливо видны предыдущие шрамы от клыков и выдыхает: — Кусай. Чонгук молча подходит к парню, хватает его за плечи, и разевая рот, клыками разрывает под своим напором тонкую кожу. Хозяин этих клыков глотает жадно, чувствуя, как тело, мгновенно обмякает в его руках. Он чуть ли не мурчит от вкуса крови Святого, наслаждаясь каждой каплей, что к нему в рот попадает. Юнги зажмуривается и от боли прокусывает свою нижнюю губу. К такому ему привыкнуть даже спустя два года с трудом удается. Рана у него жжёт, лепестками мака расцветает и проливающаяся мимо кровь, рубаху мгновенно в карминовый окрашивает. В голове Юнги туман сладко стелиться, а в кончиках пальцев вовсе от кровопотери немеет. Чонгук отстранился лишь тогда, когда Юнги начал заваливаться назад, а его веки отяжелели. Вампир слизнул остатки багрянца с клыков, чувствуя, как внутри него разливается неестественное тепло — святой свет, заключенный в крови, выжигал привычный холод в его груди. — Достаточно, — хрипло произнес Чонгук, придерживая парня за талию, чтобы тот не приложился затылком о холодную плитку. Юнги прерывисто вдохнул, его взгляд был расфокусирован. Рана на плече начала затягиваться сама собой — еще один «дар» их контракта, ускоренная регенерация за счет близости к Первородному. Но слабость и рубцы, к сожалению, никуда не исчезают. — Ты… ты пьешь больше, чем раньше, — прошептал Юнги, пытаясь трясущимися пальцами застегнуть рубашку. А зачем? От рубашки одно название. — Жадина. — Ты становишься вкуснее, Светлячок. Твоя вера крепнет, или это ненависть ко мне придает крови такой пикантный привкус? — Чонгук усмехнулся, но в глазах его не было привычного издевательства. Он подхватил Юнги под локоть, буквально волоча его к выходу. Снаружи Лондон встречал их серым туманом и первыми звуками просыпающегося города. Грохот колес дилижансов вдалеке смешивался с криками Тауэрских воронов. — Нам нужно уходить из этого района, — Чонгук накинул на плечи Юнги свой тяжелый черный плащ, скрывая окровавленную одежду парня. — Орден Охотников прислал ищеек. Я чую их. Если они увидят своего Святого в компании того, кого он должен был уничтожить еще два года назад… — Они не поймут, — Юнги остановился, вглядываясь в туманную улицу. — Никто не поймет. Даже я иногда не понимаю, почему я всё еще жив, Чонгук. Господь должен был покарать меня, лишить дара и уничтожить, но я все еще здесь, жив, с тобой. Чонгук резко остановился и развернул Юнги к себе, заставляя смотреть прямо в глаза, в которых еще догорали алые искры после трапезы. — Ты жив, потому что я так решил. И потому что твой Господь, кажется, любит смотреть на эту клоунаду. Твой Ноэль… — Он намеренно произнес это имя, видя, как Юнги вздрагивает, понимая, что Юнги все еще не отпустил любимого, — он умер быстро. А ты выбрал вечную агонию рядом со мной. Думаю, твой Господь уже решил, что это твоя расплата — быть с убийцей жениха до конца веков. Так что не разочаровывай меня, не думай о том, что изменить уже нельзя. Юнги хотел огрызнуться, напомнить, что это Чонгук заставил его подписать контракт под угрозой смерти. Но слова застряли в горле. Где-то в глубине души он знал: контракт был лишь предлогом. Настоящая причина, по которой он не вонзил кинжал в сердце Чонгука, когда у него была такая возможность, скрывалась в той самой «святости», которая велела ему видеть свет даже там, где его не было веками. Или Юнги так просто кажется. Возможно, из той ситуации и правда не было правильного выхода, и, если бы Святой поднял свой кинжал, уже бы лежал вместе с Ноэлем глубоко под землей. Чонгук стягивает свою рубаху и протягивает Юнги. — Переодень. Юнги послушно стягивает свою тряпку (рубаху) и протерев ею остатки крови с кожи, берёт протянутую, натягивая на себя. Чонгук взглядом скользит по светлой кожи, свои челюсти сводит и отворачивается. Он застегивает все пуговицы, украдкой наблюдая за тем, как Чонгук возвращается в церковь и выходит оттуда с рубахой своего мертвого отпрыска на себе. — Куда мы идем? — глухо спросил Юнги. — Ко мне, — Чонгук хищно улыбнулся, — нам обоим будет полезно сменить обстановку. Давненько я не появлялся в своем особняке, а тебе нужно отдохнуть, чтобы не дать Ордену усомниться в твоей правильности. Юнги лишь кивнул. Вечность, обещанная контрактом, только начиналась. Как иронично, что в этой вечности Бог и Дьявол шли плечом к плечу по грязным мостовым Лондона. Были бы силы, Юнги бы рассмеялся до сих пор не веря.

***

Юнги проснулся не от холода и не от кошмаров, а от навязчивого ощущения чужого присутствия. Он открыл глаза и зажмурился: в комнату через огромные не зашторенные окна бесстыдно врывался яркий утренний свет. Солнце заливало комнату, искрилось в пылинках и… падало прямо на Чонгука. Первородный стоял у окна спиной к кровати, заложив руки за спину. На нем были только свободные брюки, и солнечные лучи подчеркивали рельеф его кожи, на которой не было ни единого ожога, ни дымки пепла. Юнги знал об этой его особенности — видел не раз за эти два года, — но каждый раз это зрелище выбивало почву из-под ног. Существо, которое должно было рассыпаться прахом под благословением небесного светила, спокойно грелось в его лучах, словно издеваясь над законами природы. Первородные не горят. Они видят завораживающие рассветы, а вот их отпрыски страдают едва свет касается их кожи. — Ты слишком долго спишь для того, у кого в планах истребить всю нечисть, — не оборачиваясь, произнес Чонгук. Юнги сел на кровати, чувствуя, как рубашка Чонгука, надетая вчера, липнет к телу. — В этом доме слишком много призраков убитых и слишком мало воздуха, чтобы спать спокойно, — Юнги с трудом сглотнул, пытаясь унять дрожь в руках. — И вообще, не тебе — непунктуальному, читать мне нотации о планах. Я человек и сон мне необходим, — раздраженно зыркнул на Чонгука. — Ты так отчаянно напоминаешь о своей человечности, Светлячок, будто боишься, что я о ней забуду. Но правда в том, что ты никогда не выглядишь более живым, чем в те моменты, когда я забираю твою жизнь по капле. Твои зрачки расширяются, сердце колотится о ребра, как пойманная птица... Тебе ведь нравится это чувство, Юнги? Чувство, что ты на самом краю. — Чонгук обернулся. В свете дня его глаза не горели алым, и не были черными, как в сумерках. Они были глубокого карего цвета — слишком человечного для него. Чонгук медленно пошел в сторону парня, и каждый его шаг отдавался глухим ударом в груди Юнги. Он мгновенно навис над Юнги и хмыкнул. Тень вампира перекрыла солнечный свет, и Юнги невольно поежился. — Вчера ты без возражения надел мою рубашку прямо на голое тело, — голос Чонгука стал тише, приобретая опасную, бархатистую хрипотцу. Он наклонился так низко, что кончик его носа почти коснулся шеи Юнги, там, где под кожей отчаянно билась пульсирующая жилка. — Ты выглядишь в ней как трофей. Ткань настолько тонкая, что я вижу каждый удар твоего сердца, и это зрелище дразнит меня сильнее, чем кровоточащая рана. Скажи, ты согласился надеть ее, чтобы напомнить мне о моем обещании тебя не трогать, или ты просто хочешь проверить, насколько хватит моей выдержки, прежде чем я решу, что вчерашний ужин еще не окончен? Юнги замер, боясь пошевелиться. Холод, исходящий от тела Первородного, странным образом обжигал сквозь тонкую ткань. — А ты бы хотел, что бы я вообще был без рубахи? — выдохнул Юнги, хотя его собственные пальцы невольно сжали простынь. — Ты не посмеешь тронуть меня, у нас контракт. — Контракт запрещает мне убивать тебя, — Чонгук провел кончиками пальцев по краю воротника, медленно спускаясь к первой застегнутой пуговице. — Но в нем ничего не написано о том, как именно я должен тебя касаться. Ты ведь сам просил меня «очеловечиться», не так ли? Вот я и пробую... вспомнить, каково это — желать чего-то, кроме твоей крови. Например… Желать твоей кожи под своими руками, твоего тела под собой. Юнги почувствовал, как сердце предательски пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, грозясь проломить ребра. Вызов, брошенный Чонгуком, был не столько физическим, сколько духовным. Это было очередное испытание его веры, его стойкости и той тонкой грани, которую он сам провел между ними. — Это не «очеловечивание», Чонгук, — голос Юнги дрогнул, но взгляд остался прямым и колючим. — Это жадность. Тебе мало моей крови, тебе нужно забрать и остатки моей воли. Чтобы от Святого не осталось ничего, кроме пустой оболочки, послушной твоим прихотям. Чонгук издал низкий, гортанный звук, похожий на смешок, и его пальцы замерли у второй пуговицы, оставляя первую расстёгнутой позади. Он не давил, не применял свою сокрушительную силу, но само его присутствие действовало как гипноз Василиска. — А разве ты уже не пуст, Светлячок? — шепот вампира коснулся губ Юнги, опаляя их ледяным холодом. — Твой Господь молчит, твои братья в земле, а твой жених… он превратился в воспоминание, которое я постепенно вытесняю. Юнги резко подался вперед, сокращая те жалкие миллиметры, что их разделяли. Его ладони уперлись в обнаженную, мраморно-холодную грудь Чонгука, чуть толкая. Кожа к коже. Контраст был пугающим: горячая, лихорадочная плоть человека и вечная мерзлота Первородного. — Ты никогда не вытеснишь его, — прошипел Юнги, впиваясь короткими ногтями в твердые мышцы вампира. — Ты можешь касаться меня, можешь пить меня досуха, но внутри я всегда буду принадлежать не тебе. Я любил его по-настоящему, а к тебе чувствую только первозданную ненависть. Чонгук не отстранился. Напротив, он накрыл ладони Юнги своими, прижимая их к своему сердцу, которое не билось уже столетия. Его глаза потемнели, в них промелькнуло нечто, подозрительно похожее на искру подлинного, человеческого гнева, смешанного с неутолимым голодом. — Проверим? — выдохнул он, и его губы накрыли губы Юнги в поцелуе, который больше походил на попытку отобрать последний вдох. Это не было похоже на ласки Ноэля — нежные, полные заботы. Поцелуй Чонгука был требованием. Он был одновременно горьким, как биттер*, и сладким, как мед. Юнги зажмурился, чувствуя, как сознание начинает плыть, а рука Чонгука собственнически легла на его затылок, запуская пальцы в светлые волосы и лишая возможности отстраниться. Чонгук не целует. Он пожирает. Язык Чонгука скользнул по его губам, требуя ответа, но Юнги лишь сильнее стиснул зубы, сопротивляясь. Вампир утробно зарычал, и поцелуй стал грубее, настойчивее. Юнги почувствовал привкус собственной крови и под давлением открыл рот. Поцелуй моментально стал глубже, жёстче, и Святой невольно охнул, когда Чонгук воспользовавшись моментом, проник языком в его рот. В голове Юнги все смешалось, легкие горели, требуя воздуха, а в висках больно стучала кровь. Руки Юнги, до этого сжимавшие простыни, невольно переместились выше, вцепляясь в плечи вампира. Он хотел оттолкнуть, правда хотел, но пальцы лишь крепче сжались на холодной коже, притягивая Чонгука еще ближе. Это было безумие. Это было грехопадение, которое не отмолить ни в одной церкви мира. Чонгук рыкнул прямо в его губы, чувствуя этот неосознанный ответ. Его рука переместилась с затылка Юнги на его лопатки, приподнимая и прижимая парня к себе так плотно, что тонкая ткань рубашки казалась лишней преградой. Он вел себя как хищник, который наконец нашел то, что нельзя просто съесть — то, чем хочется обладать вечно. — Ты ведь ненавидишь меня... — хрипло выдохнул с укором Чонгук, отрываясь от его губ лишь на мгновение, чтобы тут же впиться в чувствительную кожу под челюстью. — Скажи это еще раз, Светлячок. Солги, как сильно ты хочешь моей смерти, пока твоё сердце выбивает моё имя. Юнги выгнулся, когда зубы вампира осторожно, на грани боли, прихватили кожу рядом с существующим шрамом. В голове шумело, а перед глазами расплывались круги. Каждое прикосновение Чонгука обжигало холодом, который внутри Юнги превращался в миллионы маленьких пожаров. — Я ненавижу тебя, — прошептал светловолосый, и его голос сорвался на выдох, когда ладонь Чонгука скользнула под рубашку, проскальзывая по ребрам. — Солги мне еще, — пробормотал вампир, снова накрывая его рот своим. В этот раз поцелуй стал мягче, в меру глубоким, почти ласковым, что пугало Юнги гораздо больше, чем открытая агрессия. Чонгук словно пробовал его на вкус, изучал каждый миллиметр, заставляя Юнги забыть о том, кто он и кем был Ноэль для него. Чонгук отстранился на сантиметр, соприкасаясь лбами с Юнги. Его глаза снова начали темнеть, наливаясь той самой опасной чернотой, в которой тонули остатки здравого смысла Святого. — Твой Бог не смотрит сюда, Юнги, — прошептал он, обхватывая лицо парня ладонями. Его большие пальцы нежно поглаживали покрасневшие щеки. — Здесь только ты, я и эта Вечность, которую ты сам себе подписал. Ты действительно готов провести её в этой борьбе? Юнги смотрел в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю жалости, но видел лишь отражение собственного падения. Он медленно поднял руку и коснулся щеки Чонгука, удивляясь тому, как сильно ему хочется, чтобы этот холод никогда не уходил. — У меня нет выбора, — едва слышно ответил Юнги. — Выбор есть всегда, — Чонгук перехватил его запястье и прижал ладонь Юнги к своим губам, целуя кончики пальцев. — Ты можешь продолжать быть жертвой в планах Господа, послушным охотником, исполняющим любые указания Ордена Святых, или ты просто можешь стать моим всем. Решай сам, Светлячок. Юнги долго молчит, его нижняя губа дрожит, а светлые глаза вновь и вновь наполняются слезами. — Расскажи почему ты убил его. — Ты портишь такой момент, дитя. — Я сказал расскажи! Чонгук резко поддался вперед и оскалился, прорычав парню в испуганное лицо. — Он не был тем, кем ты его считал! — Чонгук выплюнул эти слова прямо в губы Юнги, и его хватка на запястьях парня ужесточилась до боли. — Ты оплакиваешь волка в овечьей шкуре, Светлячок. Ты думал, что ваша любовь — это дар Божий? Нет, это была ловушка, в которую тебя загнали те, кому ты доверял больше всего. Юнги дернулся, пытаясь отстраниться, но Чонгук вжал его в матрас своим весом, не давая и шанса на побег. — Твой драгоценный Ноэль не собирался вести тебя к алтарю, — вампир снова оскалился, а багровый гнев застелил его взгляд. — В ту ночь, до того, как вы собирались прийти, он явился ко мне один. Он хотел заключить сделку. Ордену нужно было усилить твою «святость», сделать твой дар абсолютным оружием. Знаешь, как это делается? Через полное разрушение души. Чонгук наклонился еще ближе, так что Юнги видел свое испуганное отражение в его черных зрачках. — Он должен был принести тебя в жертву и провести ритуал в моем доме. А когда ты очнешься, свалить вину на меня, чтобы твоя мученическая кровь вскипела от праведного гнева и стерла меня с лица земли. Он сам выбрал нож, которым собирался вскрыть тебе грудную клетку, пока ты шептал ему слова любви.   Юнги замер, перестав дышать. Мир вокруг него начал рушиться. Образ ласкового Ноэля, его теплых рук и обещаний, превращался в жуткий гротеск. — Ты лжешь... — прошептал Юнги, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза. — Ты просто хочешь, чтобы я перестал его любить! Ты ничего кроме врать мне в лицо не умеешь! — Крикнул он, не сдерживаясь. — А ты его любишь?! — прорычал Чонгук. — Я не позволю тебе строить храм на лжи. Он хотел сделать из тебя мертвую икону, Юнги. А я захотел, чтобы ты жил. Пусть в аду, пусть со мной, но жил. Первородный резко отпустил его руки и схватил за воротник рубашки, встряхивая. — Он продал тебя за один фунт стерлингов и благословение Ордена. Так что скажи мне теперь, Светлячок, кто из нас двоих истинное чудовище? Тот, кто убил предателя, или тот, кто собирался выпить твою душу до капли ради денег? Юнги закрыл глаза, чувствуя, как его бьет крупная дрожь. В памяти всплыл тот вечер: холодный блеск кинжала в руках Ноэля, который он тогда принял за готовность защищать... и его странный взгляд за миг до того, как Чонгук вырвал ему сердце. — Почему ты не сказал раньше? — всхлипнул Юнги, открывая глаза. Чонгук замер, его гнев внезапно сменился странной, тяжелой тишиной. Он медленно провел большим пальцем по мокрой от слез щеке парня. — Потому что я хотел, чтобы ты жил, — просто ответил Чонгук, и в его голосе впервые не было ни капли насмешки. — Скажи я тебе это в ту ночь, ты просто бросился бы в объятия смерти. Твоя вера — единственное, что заставляло тебя держать спину прямо и гордо. Сломай я её в тот же миг, когда ты потерял близких... Ты бы не выдержал. Твоя душа бы выгорела дотла, превращая тебя именно в того, кем хотел тебя видеть Ноэль. Мертвую, лишенную воли, но безумно красивую икону. Юнги всматривался в лицо Чонгука, пытаясь отыскать в нём хоть след той привычной жестокости, которая служила ему щитом последние два года. Но перед ним был не монстр, каким он привык его считать. Перед ним было существо, которое осознанно взяло на себя роль главного злодея в его жизни, лишь бы Юнги не сломался под тяжестью правды. — Один фунт... — голос Юнги сорвался, превращаясь в надрывный шепот. — Всего один фунт за всё, что я готов был ему отдать? Это же всего пол месяца работы охотником… — нервно усмехается, бегая взглядом по лицу старшего, — Моя жизнь стоит одного фунта? — Для них — да, — Чонгук придвинулся еще ближе, усевшись рядом и наклонившись так что Юнги почувствовал его ледяное дыхание на своих губах. — Инструмент не стоит дорого, Светлячок. Его покупают, используют и выбрасывают, когда он затупится. Ноэль не видел в тебе человека, он видел в тебе лишь сосуд с Господней силой, который должен был разбиться в нужный момент, чтобы стать смертоносным оружием. Чонгук медленно поднял руку и коснулся челюсти Юнги, заставляя его перестать метаться взглядом и посмотреть правде в глаза. Его пальцы, длинные и холодные, почти нежно очертили линию подбородка. — Твоя жизнь стоит столько, сколько ты сам за неё готов отдать. В ту ночь ты был готов отдать её даром, просто так, из-за красивой лжи. А я… — голос вампира стал еще тише, превращаясь в рокот, вибрирующий в самой груди Юнги. — Я заплатил за тебя своей репутацией, своим спокойствием и двумя годами твоей бесконечной, жгучей ненависти. Для меня ты бесценен, Юнги. Не потому, что ты «Святой», а потому, что ты единственный, кто заставляет меня чувствовать себя живым, когда ты яростно пытаешься меня уничтожить. Юнги прерывисто вздохнул, его ладони всё еще были прижаты к обнаженной груди Чонгука, и он чувствовал, как под его пальцами перекатываются твердые, словно из камня высеченные мышцы. Ненависть, которая годами была его единственным топливом, вдруг начала остывать, оставляя после себя пугающую, звенящую пустоту. — Ты спас меня не из жалости, — прошептал Юнги, и его пальцы невольно сжались, впиваясь ногтями в плечи Первородного. — И не ради контракта. — Жалость — это чувство для слабых смертных, — Чонгук хищно улыбнулся, но в этой улыбке не было издевки, только темное, собственническое удовлетворение. — Я спас тебя, потому что не захотел отдавать такое сокровище в грязные руки, тем более в виде оружия. Я хотел, чтобы ты принадлежал мне. Весь. Твоя вера, твой гнев, твоя кровь… и то, как ты сейчас дрожишь под моими руками. Чонгук подался вперед, стирая последние миллиметры между ними, и прижался лбом ко лбу Юнги. — Ноэль хотел твоей смерти, — Чонгук коснулся губами кончика носа Юнги, спускаясь ниже к его дрожащим губам. — А я хочу твоей жизни. Каждой её секунды. Каждого вздоха, который ты делаешь в мою рубашку. Скажи мне, Светлячок… разве этот «ад» со мной не лучше, чем тот «рай», который он тебе готовил? Юнги закрыл глаза, чувствуя, как его собственное тело предает его, отвечая на близость вампира томительным жаром. Он больше не хотел спорить или узнавать все мелкие подробности плана его лжежениха, или вообще говорить о нем. Он хотел только одного — чтобы эта мучительная правда наконец вытеснила из него всё остальное. А этому нужно время. Время с Чонгуком. — Замолчи, — выдохнул Юнги и сам, подавшись навстречу, вовлек Чонгука в новый поцелуй — на этот раз отчаянный и требующий, в котором не было ни капли святого, а была лишь жажда найти опору в единственном существе, которое не лгало. Первородный ответил на этот поцелуй с сокрушительной готовностью, словно только и ждал, когда Юнги сам переступит эту незримую черту. Его ладони, до этого бережно сжимавшие лицо парня, переместились, начиная нетерпеливо рвать свою рубаху на Юнги и стягивать остатки ткани с его плеч. Чонгук устроился между бёдер Святого, раздвигая их коленями, и, всё ещё не отрываясь от глубокого, жадного поцелуя, одним резким движением стянул с него штаны, окончательно лишая защиты. Святой не сопротивлялся — напротив, он сам поддавался навстречу, цепляясь за плечи мужчины и зарываясь пальцами в его тёмные волосы, углубляя поцелуй. Его тело, лишенное последней преграды, отозвалось на близость вампира мелкой, лихорадочной дрожью. Это не был холод — это было запредельное напряжение, в котором страх окончательно переплавился в жгучее желание. Чонгук разорвал поцелуй, но лишь для того, чтобы зарыться лицом в изгиб шеи Юнги. Первородный замер на мгновение, вдыхая аромат своего дрожащего Светлячка. Его ладони, широкие и тяжёлые, медленно скользнули от талии вниз к бёдрам, оглаживая каждый изгиб с такой трепетной жадностью, будто он прикасался к самому запретному плоду в мире, который доступен только ему. Юнги, ведомый инстинктами и нахлынувшим жаром, потянулся к штанам Чонгука, нетерпеливо пытаясь расстегнуть их. Мужчина не мешал, он лишь наблюдал сверху вниз, как Юнги облизывает пересохшие губы подобно голодному волчонку, безмолвно прося поскорее дать ему нечто большее, чем просто поцелуи. В штанах у старшего стало тесно, а когда Юнги с горячим выдохом все-таки расстегнул их, Первородный вампир тут же утробно зарычал, резко поддавшись вперед. Взвизг зажмурившегося Юнги заполнил комнату, а за секунду до того, как он решился открыть глаза, пришло осознание: они уже полностью нагие. Чонгук, отбросив ошмётки их разорванной одежды на пол, навис над ним, упираясь твёрдым органом прямо во внутреннюю сторону молочного бедра парнишки. — Ну и чего ты верещишь? — Тихо усмехаясь, касается своим носом, кончика носа Юнги. — Я не сделаю тебе больно, пойми это уже наконец. — Это было внезапно. Если тебе в следующий раз опять вздумается рвать мою одежду, рви ее сколько влезет, но предупреждай пожалуйста заранее, — шепчет Святой, с легкой усмешкой. — Предупреждать? — Чонгук низко рассмеялся, и этот звук завибрировал в грудной клетке Юнги. — Ты требуешь этикета от чудовища, Светлячок? Смело. Вампир расплывается в ехидной ухмылке и поднося свои пальцы к губам, медленно облизывает их, обильно смачивая слюной. Этот жест Чонгука — медленный, демонстративный и пропитанный животной грацией — заставил Юнги на мгновение забыть, как дышать. Святой завороженно наблюдал за тем, как влажно блеснули пальцы вампира в лучах утреннего солнца, и это зрелище вызвало внутри него новую волну жара, которую не могла остудить даже близость Первородного. — Считай это моим официальным уведомлением, — прошептал Чонгук, и его взгляд стал пугающе темным, почти черным. Он не стал медлить. Его рука скользнула вниз, и когда мокрые, прохладные пальцы коснулись Юнги, тот невольно вздрогнул, выгибаясь дугой. Вторжение было уверенным и властным. Первый палец вошел медленно, растягивая узкое, напряженное кольцо мышц, и Юнги судорожно схватился за предплечье Чонгука, впиваясь ногтями в его кожу. — Расслабься, Юнги, — выдохнул вампир ему в самые губы, добавляя второй палец. — Ты ведь сам этого просил. Не словами, так этим взглядом... этим дрожащим телом. Юнги хотел возразить, но из горла вырвался лишь рваный, тягучий стон. Слюна вампира, обладавшая странным, почти анестезирующим эффектом, превращала трение в невыносимое удовольствие. Чонгук действовал напористо, его пальцы внутри Юнги имитировали ритм, к которому тому только предстояло привыкнуть, приучая хрупкое тело Святого. В голове у Юнги всё окончательно спуталось. Остались только большая ладонь Чонгука на его бедре, сжимающая его до синяков, и этот ледяной, но такой желанный холод внутри. Когда Чонгук добавил третий палец, Юнги закинул голову назад, всхлипывая и теряя связь с реальностью. Чонгук резко вынул руку, заставляя Юнги на секунду ощутить пугающую пустоту, но тут же заменил пальцы своим членом. Он вошел одним тяжелым, заполняющим толчком, до самого конца. Юнги вскрикнул, вскидывая руки и обвивая шею Чонгука, пряча лицо в его плече. Он больше не был охотником, не был Святым — он был просто человеком, который до краев заполнялся этим монстром. — Вот теперь ты точно на всю вечность мой, — прорычал Первородный, начиная глубоко толкаться в тельце под собой.

***

Eight months later.

Прошло восемь месяцев с того дня, когда Юнги узнал, что годами согревал в своем сердце мертвую змею. Восемь месяцев с тех пор, как нежный образ Ноэля окончательно истлел, превратившись в едкую золу, которая больше не вызывала слез — только глухое, омертвевшее равнодушие. Особняк Черной Лилии, прежде казавшийся Юнги склепом, постепенно стал его крепостью. Он перевез сюда свои немногочисленные вещи, но старые охотничьи дневники, потертый молитвослов и кинжал так и остались лежать на полке в церкви Ордена, покрываясь слоем пыли. Юнги не желал их видеть: молитвы теперь казались ему пустым набором слов, лишенным всякого смысла в мире, где святость была лишь разменной монетой, а орудие ему просто не нужно было. Его будни в особняке наполнились новой, странной эстетикой. Он обживал просторные залы, поначалу пугаясь собственного эха, но вскоре привык к тяжелому шелку штор и вечному полумраку большинства комнат. Юнги больше не вскакивал на рассвете, чтобы воздать хвалу Господу. Вместо этого он привык просыпаться в полдень, чувствуя всей своей кожей объятия Чонгука. Его утро начиналось не с омовения святой водой, а с нежных поцелуев и ласкового очерчивания контуров его тела. С того самого первого раза, когда их тела сплелись в греховном, но спасительном акте, Юнги ощутил, как внутри него что-то надломилось и тут же срослось заново. Он поймал себя на мысли, что больше не видит в Чонгуке того монстра, который лишает жизни по щелчку, напротив, в ледяном Первородном оказалось больше жизни и честности, чем во всех верующих при Ордене. Страх медленно сменился щемящей близостью, а затем и вовсе перерос в нечто пугающе глубокое. Юнги осознал, что Чонгук стал для него не просто защитником или партнером по контракту, а единственным близким существом во всей Вселенной. Грань между «нечестью» и «возлюбленным» окончательно стерлась, оставив после себя лишь осознание: он любит этого мужчину не вопреки его тьме, а вместе с ней. Одежда сменилась на тонкий батист и бархат, которые Чонгук подбирал для него лично. На шее Юнги теперь не висел крестик, зато всё чаще красовались темные, почти чернильные метки, которые не успевали заживать. Он потихоньку начинал хозяйничать в этом доме, делая его уютнее под бурчание Первородного. Святой медленно, по капле, впитывал в себя холод особняка, превращая его в тепло, пока его собственные движения не стали такими же тихими и грациозными, как у хозяина Черной Лилии. Настоящим удивлением для Юнги стало известие, что здесь есть слуги — люди, к которым сам Чонгук относился вежливо, с пониманием и платил больше, чем в любом другом месте. Он даже подружился с поварихой, которая готовила для других слуг и для Чонгука, который силой впихивал себе в рот еду, дабы не подавать ввиду о том, что она ему не нужна. С Орденом было покончено быстро и беспощадно. Юнги молча пришел и официально отрекся от всего, а Чонгук взял на себя роль палача, выжигая любые попытки ищеек вернуть «свою собственность». Светлячок окончательно понял, что святости в этом прогнившем мире больше нет — была лишь сила и преданность, которую он нашел в самом неожиданном месте. Сам Юнги не изменился внешне: нежная улыбка не сошла с его губ, а доброта все также теплилась в сердце. Но внутренне, в самой глубине души, он перестал верить в Господа. Он наконец принял одну истину: ничто не происходит просто так. И даже если мир заполонила нечисть — значит, так тому и быть. *** Чонгук нервно дергает бровью, сидя на краю кровати голый по пояс, после заявления Юнги: «Я не нашел свою чистую рубаху, поэтому раздевайся». Он наблюдает за тем, как перед его носом крутит голым задом Светлячок, который упрямо пытается найти свои штаны, ругаясь под нос так, что черти в аду наверняка одобрительно зааплодировали бы, признав в Святом своего. — Светлячок, клянусь своими тремя веками выдержки, если ты сейчас же не прекратишь это дефиле, искать тебе придётся не штаны, а силы, чтобы выползти из спальни, — хрипло отзывается Чонгук, укладываясь на бок и подпирая голову рукой. — А ты мне не указывай, — бурчит Юнги, даже не оборачиваясь, и лишь сильнее наклоняется, чтобы заглянуть под шкаф. — Если бы ты не имел привычки разбрасывать мои вещи по всей комнате в порыве своего «голода», я бы сейчас не сверкал тут телесами. Чонгук издает короткий смешок. Наблюдать за тем, как Юнги с абсолютно серьезным и праведным лицом пытается сохранить достоинство, будучи одетым лишь в расстегнутую, едва прикрывающую бедра рубаху Первородного, было лучшим развлечением за последние сто лет. — Твои штаны, если мне не изменяет память, вчера отправились в затяжной полет, — Чонгук лениво прищурился, бесстыдно любуясь открывшимся видом. — А то, что ты ищешь под шкафом, скорее всего, на шкафу. Под ним же уже давно облюбовали себе место пауки. Но ты продолжай, это зрелище вдохновляет меня на новые грехи. — Нет тут никаких пауков, — продолжает упорствовать Юнги, но, увидев, как на него из темноты выползает нечто многоногое и мохнатое, вскрикивает и резко выпрямляется. Парень — раскрасневшийся, взъерошенный и чертовски злой — наконец оборачивается к Чонгуку, воинственно подпирая бока кулаками, отчего рубашка на нем окончательно расходится в стороны. — Ты невыносим! — отчеканивает он. — Ты — древнее, непунктуальное и крайне развратное чудовище. Ты хоть понимаешь, что мне нужно спуститься вниз, в сад? — А я не вижу проблемы, — Чонгук тихо смеется, прикрыв глаза. — Иди так. — А знаешь что? Хорошо, пойду так! — Юнги хмыкнул и подойдя к туалетному столику, посмотрел на себя в зеркало, демонстративно поправил воротник чужой рубашки и мазнул пальцами по губам, любуясь своим отражением и делая вид, что он в самом деле готов явиться перед слугами в таком бесстыдном виде. — Имину как раз нужна была помощь с лилиями. Надеюсь, он не слишком впечатлительный… Чонгук перестал смеяться. Воздух в комнате мгновенно стал тяжелым и густым, как патока. Юнги не успел даже моргнуть, когда матрас за его спиной отпружинил, и Первородный, подобно тени, преодолел расстояние между ними. В следующую секунду Юнги охнул: ладони Чонгука обхватили его за талию, и рывком повернули, усаживая на столешницу. Святой не успел сообразить, как оказался сидящим на прохладной лакированной поверхность туалетного столика. Флаконы с парфюмом и серебряные щетки жалобно зазвенели, разлетаясь в стороны. — Кажется, ты слишком буквально воспринял мою шутку, Светлячок, — пророкотал Чонгук прямо ему в губы. — Только мой взор будет скользить по твоему голому телу. И ничей другой. Юнги замер, чувствуя, как по спине пробежал табун мурашек. Ревность Первородного была густой, почти осязаемой, но Светлячок не был бы собой, если бы не решил подлить масла в огонь. — Имину будет очень обидно это слышать, — прошептал Юнги, обдавая губы вампира горячим дыханием и запуская пальцы в его густые волосы. — Он так старался над теми кустами лилий... А я не смогу прийти к нему в этой рубахи, что подчеркивает белизну и стройность моих ног и отблагодарить? Чонгук утробно зарычал и его ладони, до этого сжимавшие бедра парня, скользнули выше, сминая тонкий батист рубашки и задирая её к самым лопаткам. — Если ты сделаешь хотя бы шаг к двери в таком виде, — Чонгук притянул и прижал Юнги грудью к своей груди, заставляя того прервать свою тираду судорожным вдохом, — Имину придется переквалифицироваться в мертвые. Потому что я вырву его глаза раньше, чем он успеет осознать, что на тебе нет белья. Насмешливость в глазах Юнги сменилась затуманенной дымкой желания, но язык всё еще оставался острым: — Какой ты кровожадный с утра. Это потому, что ты не позавтракал? — Потому что моя маленькая лилия слишком много болтает, — парировал Чонгук. — И, кажется ты начал забывать, что лилии в этом доме принадлежат не садовнику, а мне. И ты единственный из редкого сорта, что расцветает единожды и цветет на протяжении вечности только в моей спальне. Вампир медленно, с тягучей уверенностью, провел носом по скуле парня, спускаясь к самому углу губ. — А завтрак… — хрипло начал он. — Мой завтрак сейчас сидит передо мной, наглый, полуголый и пахнущий святостью, которую я намерен осквернять еще как минимум несколько часов. И поверь, Светлячок, я невероятно голоден. Юнги прерывисто выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел от этого тона. Он хотел было вставить еще одну колкость, но Чонгук не дал ему и шанса. Он рывком перехватил его, разворачивая спиной к себе и прижимая животом к столешнице. Юнги взвизгнул, когда прохладная поверхность обожгла кожу груди, а в следующую секунду почувствовал оголенное возбуждение, уткнутое меж ягодиц. — Имину передашь привет завтра, — прошептал Чонгук, толкаясь в парня. — Если, конечно, сможешь стоять на ногах. Юнги уткнулся лицом в локоть, давясь собственным стоном. Если это и было падением в бездну, то черти в аду должны были встретить его овациями, но самому Юнги было всё равно, ведь на протяжении всей вечности он будет слышать только одно: — Я люблю тебя, Светлячок.