Hard Relationships.

      У них с Шедоу всегда были... странные отношения.        Точнее, не было понятно, кем они друг другу приходились. Друзьями? Едва ли. Врагами? Тем более. Соперниками? Ну, может быть и да. Особенно учитывая то, что практически каждая их встреча вела к драке по тем или иным причинам.       Так было раньше и так было сейчас, пускай в это привычное уравнение относительно недавно и стало вмешиваться кое-что ещё, заставляя путаться в перепетии их отношений ещё сильнее. Между ними однозначно что-то было, но вот что — одним Древним известно.       Сколько он себя помнил, ему всегда нравилось играть на её нервах: отпускать колкие замечания и наблюдать за тем, как она на них реагировала — смысл жизни в некоторых случаях.       Шедоу это раздражало и порой злило. Она, вопреки распространённому мнению, ледяной не была, а напротив — весьма и весьма экспрессивной: часто рычала, скалилась и хмурилась. В большинстве случаев, по крайней мере,       И тем не менее, она пускай и фырчала в ответ, пресекать это всерьёз почти никогда не пыталась, а наоборот — всячески поддерживала, бросая колкости в ответ.       Это стало для них своеобразной привычкой и практически ритуалом — кто кого перешутит. Вместе с этим, однако, у них были и лимиты — никогда не обговариваемые, но вместе с этим хорошо известные: не касаться темы семейных отношений.       Они оба хорошо чувствовали это — ту самую границу, переступив которую их перебранка из шуточной и практически рутинной превратиться в нечто серьёзное и отнюдь не лицеприятное.       Никто из них ни разу не пересекал этой границы. Даже Шедоу находясь на дне — не пересекала.       Каждый из них также прекрасно понимал, когда стоило заткнуться и стать серьёзным. Это они применили на практике. Первый раз — во время инцидента с Призмой Парадокса, а второй — после схватки с Пожирателем времени. Второй случай, к слову, стал для него — да и вообще всех — очень большой головной болью.       Соник отчётливо помнил, что после того забега по временной линии её словно подменили: подавленная, потерянная и практически разбитая. Она казалась лишней на фоне происходящего праздника, и будто не хотела там находиться.       Он подошёл к ней тогда — прислонившейся к дереву и сверлящей взглядом землю — и протянул чили-дог, привлекая внимание.       — Ты в порядке? — спросил он у неё тогда.       Когда она взглянула на него, в её глазах плескалось практически болезненное разочарование и бесконечная усталость, однако затем, всего миг спустя, эти эмоции заменила собой практически обжигающая ярость и злоба:       — Не твоё дело, фейкер! — ядовито выплюнула она, а затем сорвалась с места, золотистой полосой исчезнув за горизонтом.       Соник не понимал, что с ней случилось. Заносчивая, самовлюблённая, токсичная и просто мерзкая — эта Шедоу каждый раз вызывала у него практически непреодолимое желание сломать ей нос. Даже когда она просто смотрела — прожигала кровавыми рубинами дыры — ему хотелось врезать ей.       Даже в самом начале — при первой встрече — она не выводила его из себя настолько сильно, насколько делала это одним своим существованием на протяжении двух последовавших лет.       Выводила она из себя, к слову, не только его, но и Руж — свою ближайшую подругу: даже ей досталось от этой новой, совершенно непонятной Шедоу.       Он, к слову, ни разу за эти два года не сделал это — не сломал ей нос, как хотелось... примерно постоянно, — а стоически выдержал, по прежнему обжигая колкостями, едкими замечаниями и неизменной улыбкой.       Справедливости ради, порой здравомыслие в игольчатой голове этой конкретной ежихи всё же находило дорогу в свет, и во время войны с Эггманом — исключая, конечно, факт того, что именно её язык и был всему виной — она вела себя совсем как та Шедоу, которую он знал.       Потом, правда, стервозная натура новой вернулась, и всё снова пошло по наклонной, дойдя до апогея в инциденте с металлическим вирусом.       Он злился на неё. Сильно. Очень сильно. Но скрывал, мысленно проклиная за откровенный идиотизм, но вместе с этим... беспокоясь до такой степени, что на Острове Ангелов он обнаружил у себя несколько посветлевших и обмякших иголок. В двадцать три года то.       — Damn you, Shadow...       Не будь он тогда таким уставшим — обратил бы внимание на то, что они обменялись манерами речи: Шедоу до заражения заговорила на втором общем, а он — стал чаще ругаться.       Когда вирус, наконец, остался позади, его терпение лопнуло. Не было никакого дополнительного катализатора или причины. Просто в один момент, раз за разом прокручивая всё произошедшее в голове, он сорвался, и, найдя Шедоу на другом конце планеты, стоящей на утёсе мордой к солнцу, в лоб у неё спросил:       — Что с тобой не так? — грубо, без приветствия, привычного задора в голосе или улыбки на морде — срубил, словно с плеча, и впился изумрудами глаз в её закрытую курткой игольчатую спину.       Шедоу это сперва смутило, заставив обернуться и взглянуть на него в ответ, потом удивило, а потом — разозлило.       — It's none of your damn buisness! — и развернулась обратно.       Его это взбесило. Сильно. Куда сильнее, чем он сам того ожидал. Глухо зарычать заставило даже — он не помнил, когда в последний раз рычал до этого.       Ежиха попыталась сбежать тогда, но его впившаяся ей в плечо лапа не позволила сделать и шагу в сторону.       — Хватит быть такой...       Ему не дали закончить. Шедоу бросила на него дикий, совершенно безумный взгляд, и его нос шумно хруснул под костяшками чужих пальцев. Он пошатнулся, и кровь заструилась к холодной земле водопадом.       — Я тебя предупреждала!       Ему захотело ответить — тоже ударить, с размаху, чтобы кости треснули. Авось, хоть это мозги перезагрузит. Но он не успел сделать ничего — знакомый лаймово-зелёный камень засветился у неё в лапе, и она исчезла, озарив всю округу ослепительной вспышкой энергии хаоса.       Он очень громко, отчётливо заскрипел зубами — так, что не услышал, как вместе с этим затрещала и разошлась по швам толстая ткань бледных перчаток.        Осознать ему это удалось лишь тогда, когда замахнувшсиь, он практически ударил ствол дерева, но вовремя остановился — природа не была не была ответственна за его проблемы.       Вместо этого ему пришлось найти в себе силы глубоко вздохнуть, привалиться плечом к тому самому стволу — дуба, как оказалось — и взглянуть на пропоротый нестриженными когтями материал перчаток. Кровоточило — повредил кожу собственной неакуратностью.       — Curse you, Shadow...       Он сложил руки на груди, неосознанно копируя позу ежихи — белую футболку и рукава синей спортивной ветровки он как-нибудь позже отстирает — и устало прикрыл глаза потяжелевшими веками.       Сильно спокойнее его жизнь после металлического вируса не стала. Приключения и проблемы сыпались одно за другим, и одно другого краше. Жаловался ли он? Нет. Вообще нет. Так было даже лучше — приносило новых красок в жизнь, но разобраться с Шедоу, тем не менее, мешало.       Ему не было совсем ясно, когда это началось — столь рьяное желание привнести ясности в этот бардак и возросшее, кажется, стократно волнение за её судьбу.       Честно говоря, он и не пытлася этого понять — просто смирился с... чем бы это ни было, и жил дальше, переодически сталкивая лоб с чем-то твёрдым.       Их следующая встреча оказалась... совсем не тем, что он мог ожидать от Шедоу. Хотя, даже не так, — от кого-либо, с кем он имел дело в своей жизни.       Холодная, неровная поверхность скалы, к которой ежиха его прижимала, неприятно впивались острыми камнями в спину под курткой.       Она целовала его — грубо, настойчиво, ввинчиваясь в глотку своим аномально длинным языком и возложив ладони ему на персиковые щёки. Шедоу притиралась к нему, жалась соблазнительными изгибами к телу и тихо, утробно рокотала, практически мурчала — ей определённо нравилось происходящее и собственные действия.       Он же, совершенно сбитый с толку неожиданностью ситуации, стоял столбом, и не знал куда себя деть. Мозг, кажется, дал сбой, оттого никак и не реагировал, запустившись по-новой только тогда, когда Шедоу опустилась поцелуями к его шее, лапой оттянув голову за перья, подарив себе больше пространства.       Разряд тока дрожью пробежал от макушки и до самых пят, и он оттолкнул её, лапами коснувшись груди, когда подвижные женские пальцы набрели на его пах.       — What a hell... — спросил он у неё тогда, хватая ртом холодный ночной воздух. — ...are you doing..?       Ежиха в ответ нахмурилась, и, глухо рыкнув, сказала:       — I thought it was obvious!       Она попыталась приникнуть к нему снова, но он не позволил. Шедоу практически зашипела. Её глаза горели во тьме практически демоническим огнём.       — Нет, не очевидно, — он пояснил секундой позже. — Не очевидно, что с тобой такое.       Угольно-чёрная ежиха перед ним нахмурилась ещё сильнее, едва удержав себя от хищного оскала, но затем, прикрыв глаза, глубоко глубоко вздохнула, успокаиваясь.       — Ты хочешь этого, или нет? — спросила она, и этот вопрос поставил его в тупик.       — Я...       — Если не хочешь — оттолкни.       Прошла секунда, вторая, третья — он не оттолкнул. Разумом понимал — это ненормально и не правильно, но эмоции брали вверх — они желали, и на этом точка.       — Я сейчас не готова говорить об этом, — в её глазах мелькнуло то, что он совсем не ожидал там увидеть: искренность, раскаяние, сожаление и растерянность. — Сейчас я просто хочу забыть обо всём. Считай это... моим извинением.       Он пождал губы, прикрыл глаза и тихо вздохнул. Это точно было ненормально и ему ещё придётся столкнуться с сожалением за этот поступок. Однако...       Он резко подался вперёд, и впился в чужие палевые губы. Язык скольнул в рот ежихи, прошёлся по зубам, а после сплёлся с её в извращённом танце. Спина Шедоу столкнулась с толстым стволом хвойного дерева, и одежда полетела на землю вслед за останками выброшенного ранее здравого смысла.       Сожаление сковало его по лапам и ногам практически мгновенно, стоило полсеоргазменной неге развеяться, подобно утреннему туману.       Он сидел на холодной, сырой земле, согнув одну ногу в колене и вытянув вперёд другую. Беззвучный ветер холодом щипал разгорячённую кожу под шерстью. Наполненный, завязанный контрацептив — спасибо его осмотрительности — покоился в левой лапе, пока изумрудные глаза наблюдали за медленно натягивающей одежду тёмной ежихой.       Они не произносили ни слова, и в лесном воздухе витало виной и осознанием совершённой ошибки. Или, по крайней мере, ему так казалось.       — Когда ты будешь готова? — наконец подал голос он.       Шедоу на миг замерла, словно раздумывая над услышаным, а после вернулась к замку на своей куртке.       — Я не знаю... — честно ответила она. — Но я... мы поговорим... — а после дополнила. — ...я обещаю...       Глаза Соника, до этого следившие за каждым действием ежихи, застыли на месте, а вместе с ними, кажется, застыл и весь мир.       «Обещаю» — в контексте Шедоу это слово было не просто сильным — оно было сильнее, чем всё, что когда-либо существовало или будет существовать в этой вселенной. Если она что-то пообещала, то неважно, что произойдёт: чёрное станет белым, верх станет низом, а реальность лопнет, словно мыльный пузырь — она выполнит его, даже если ради этого придётся пойти против самих законов мироздания.       Шедоу пообещала ему, а значит это точно случится.       — Хорошо, — он кивнул. — Я буду ждать.       Тёмная ежиха оглянулась на него, и в её взгляде вспыхнула благодарность за подаренное время и безусловное доверие — даже после всего безусловное.       Шедоу молча вытащила Изумруд из головных перьев, и вспышка Хаос-Контроля поглотила ежиху целиком, на миг ослепив его практически болезненной яркостью.       Корил ли он себя за произошедшее? Да, корил. Это было неправильно — спать с кем-то столь близким. Со своей соперницей. Пускай и по обоюдному согласию. Ведь смотреть ей после этого в глаза было... очень непросто.       Это не был его первый раз. Даже не десятый. Он и раньше оставался с кем-то — тоже спонтанно и тоже на одну ночь. Но в тех случаях у него не было никакой эмоциональной привязанности, не было истории и не было устоявшихся, привычных — пускай и с бесконечно огромной натяжкой — отношений.        С Шедоу, вопреки всему бардаку, всё это было, оттого их резкая интимная связь перевернула практически всё с ног на голову. Перевернула потому, что рушила даже примерное понимание и представление происходящего между ними: она в шутку ругалась и соперничала с ним в практически далёком прошлом; нетерпела и практически ненавидела в чуть более близком, но всё также ругалась и сопреничала.       Сейчас же она не ругалась и не реагировала на предложения гонки, замаскированные под провокации — молчала и постоянно о чём-то думала, а когда не молчала — просила прекратить. Не крик и не рык — просто тихое «прекрати», заставляющее его мгновенно затихнуть и глубоко вздохнуть, соглашаясь.       Шедоу разрывало изнутри. Конфликт разрывал. Он видел это, но не мог понять структуру кипящего в ежихе противоречия.       Была ли там вина? Да, была. Но кроме неё там было что-то ещё. Это проявлялась во всём: во взглядах, жестах, громкости голоса, повадках и даже поведении во время их спонтанного интима.       «Считай это моим... извинением».       Он вспоминал эти слова гораздо чаще, чем сам того ожидал. Она просила прощения и сожалела — но будь это простым извинением, едва ли этому сопутствовала подобная рьяность, настойчивость и... страсть.       Тело и разум всё ещё хорошо помнили ту ночь: тяжесть, жар, податливость, чувствительность к ласкам, томность во взгляде и практически отчаянную нужду.       Шедоу хотела его — даже без извинения хотела, и этот простой факт переворачивал всё с ног на голову. Переворачивал не только по причине того, что он не понимал её мотивов, но и по причине того, что он не понимал мотивов своих.       Внутренний конфликт разрывал и его. Однако как и Шедоу, понять структуру было не в его силах.       А усугублялось всё ещё и тем, что он, несмотря на вину, позволил их близости повториться вновь.       Это случилось после заезда на Радикальном Шоссе во время второго турнира, устроенного Додон Па. Ежиха тогда пришла первой — второй раз подряд, — а он — вторым.       Тем не менее, значения это не имело никакого. А имел факт того, что она тогда пришла к нему в комнату отеля, в котором размещались участники перед отправкой на новую локацию, и случилось то, что случилось.       Когда всё подошло к концу, он правда думал, что Шедоу вновь убежит — натянет одежду и исчезнет подобно миражу в жаркой пустыне Пескополиса. Но она... не исчезла: осталась в комнате, усевшись на край кровати спиной к нему.       Длинные спинные перья выглядели растрёпанными и взмокшими после всего произошедшего. Лунный свет из незашторенного окна очерчивал соблазнительные изгибы её фигуры. В утопившей комнату ночной темноте силуэт ежихи выглядел чем-то нереальным, потусторонним и до невозможности красивым.       Она молчала несколько минут, сгорбив плечи и свесив шипастую голову, пока он неотрывно наблюдал за её безмолвием с другого края взбитой постели.       Ему не хотелось рушить это молчание — интимное, безопасное и совершенно спокойное. Не хотелось допытываться, не хотелось торопить и не хотелось спугнуть. И, тем не менее, кто-то должен был сделать первый шаг — он чувствовал это на уровне бесконечно далёком от телесного, — и ему пришлось сказать первое слово:       — Ты хочешь поговорить? — он спросил это мягко и спокойно. Немое: всё в порядке, ты можешь мне довериться.       Это, кажется, сработало, и Шедоу кивнула.       — Да, хочу... — в тон ему ответила ежиха. Однако в её тихом голосе звенело примешавшимися нотами ставшей знакомой ему усталости и вины.       Соник не сказал ничего — лишь подобрался немного ближе — ненавязчиво, словно спрашивая, может ли он, и когда молчание ответило ему согласием — сел по правую сторону от неё.       Тёмная ежиха вздохнула — шумно, глубоко, собираясь с внутренним силами, а потом заговорила:       — Ты помнишь свой двадцать первый день рождения?       Он кивнул:       — Помню... — и добавил. — Очень хорошо помню... — он спросил, взглянув на неё. — Ты... увидела что-то?       На несколько секунд в комнате повисла тишина, но на этот раз совсем другая — болезненная, тоскливая и очень тяжёлая. Шедоу ответила:       — Кого-то... — она пояснила, когда он только открыл рот, чтобы спросить. — Марию, Доктора и Блек Дума... — Шедоу не вздрогнула и не сглотнула — осталась прежней, будто бы нетронутой, но воздух в комнате переполнился болезненным трауром. — Я встретила их... вживую. Говорила с ними и... сражалась. Блек Дум пытался вернуться... взять меня в своё подчинение... Я не позволила ему...       Лапа Соника — пятипалая, оголённая, сверкающая подстриженными когтями — набрела на ладонь Шедоу и сжала её в немом жесте поддержки. Она не оттолкнула.       — А потом... я снова потеряла их... — ежиха сделала паузу и на её морде не мелькнуло ни единой новой эмоции, но глаза... глаза и тело говорили всё. — ...потеряла её... позволила вернуться... позволила отправиться навстречу смерти...       Его хватка на чужой ладони стала сильнее, крепче, и они... переплели пальцы. Шедоу было больно — даже сейчас больно — но она держалась нерушимой, непоколебимой скалой.       — И после этого... всё покатилось по наклонной... — она прикрыла глаза, словно бы задавливая слёзы, но слёз не было. Совсем не было. — Я... думала что справлюсь... смогу пережить это всё снова... как пережила тогда, но... эта встреча... потеря... она сделала всё только хуже... только больнее: отбросила назад и... разворотила раны... воперки словам... вопреки урокам... вопреки всему — разворотила... — она прервалась на краткий, практически незаметный вдох. — ...я пыталась справиться со всем... убедить себя, что прошлое... осталось в прошлом, но... я не смогла. Один шаг вперёд и... два назад... Во всём — назад. Дальше и глубже чем... когда-либо раньше...       Он распутал замок их пальцев, перебросил лапу через её спину и... коснулся плеча. Он обнял её и потянул на себя — близко и тесно: шерсть к шерсти и кожа к коже. Шедоу не споротивлялась. Позволяла и доверяла.       — ...я настолько увлеклась... зарылась в себя, что... перестала замечать хоть что-то вокруг... хоть кого-то вокруг... Мне было больно... противно, но... я не могла остановиться. Просто не могла... не успевала...       Он ощутил, как её пальцы — тоже когтистые — коснулись его лапы — той, что держала её рядом. Лимитреры на запястье тихо звенели, когда ежиха искала прикосновения.       — А потом... Руж сорвалась... ударила меня, а я... ударила тебя... — она сжала его ладноь сильнее. Теперь она сжала. — Мне жаль... очень жаль... Прости меня... Простите меня... — её голос дрогнул. Всего на миг — но дрогнул. — ...простите за всё...       Тишина в комнате повисла практически незаметно. Он... не пытался прочитать её — прочитать тишину. Но пытался прочитать Шедоу. Пытался понять её и... у него выходило. Ледяная и словно бы безэмоциональная сейчас — по какой-то причине она казалась ему раскрытой книгой. Он понимал её и успокаивал — не словами, но присутствием. Одним своим существованием. То самое плечо, на которое можно опереться, тот самый атлант, с которым можно разделить груз. Божество и идол для кого-то, но просто морф в своём ядре. Не бог, не великий спаситель — просто кто-то, кто мог и хотел помогать.       Шедоу понимала это — понимала всё и была благодарна.       Он не заверял в обратном, не делал безгрешной, не осуждал и не оскорблял — но принимал, давал время и обещал помочь. У него была своя тишина, и в этой тишине Шедоу слышала безмолвное:

Мы совершаем ошибки. Не раз и не два. Не все можно исправить, но твои — возможно. У тебя ещё есть шанс.

      Ему раньше казалось, что в вопросе непонимания их статуса в отношении другу друга они вдвоём коснулись дна. Он думал, что ниже было некуда. Однако практика показала, что он ошибался.       После того практически немого с его стороны диалога между ними что-то неуловимо изменилось. Они оба изменились. Это проявлялось во взглядах, невысказанных словах, мимолётных касаниях и воздухе вокург.       Их соперничество — нечто, в чём он был практически уверен всегда — сошло на нет даже с его стороны. Не было того самого желания обойти или доказать что-то, служившего, наверное, единственной неизменной основой их взаимоотношений долгое время.       Ему на место пришло... что-то. Сомнение, непонимание и растерянность. Он начал думать ещё больше, чем раньше, и эти бесконечные размышления становились последним гвоздём метафорического гроба, в котором покоилось константа под названием «соперничество».       Ему не было даже примерно известно, навсегда, или это всего лишь временное последствие свалившихся им на головы перемен. Он искренне надеялся, что второе.       Однако до тех пор пока они не наведут внутри себя порядок, все их прежние устои в отношении друг друга будут покоится глубоко под грузом их собственных размышлений и несовершённых выводов.