Одиночество в Рождество и проказники-дети

Ксено было… одиноко. В смысле, одиноким он не был – люди теперь всегда были вокруг него, что, несомненно, было приятно и чесало ощущение собственной гениальности и ценности на фоне дураков, которые восхищённо внемлили каждому слову. Но это теряло смысл… Раньше, когда Ксено был ребенком, он считал, что будет доволен любому слушателю. Так оно и было, пока не появился один конкретный, который со спокойным лицом пропускал все слова мимо ушей, но одним своим видом вселял чувство того, что тебя внимательно слушают. Какой-то парадокс. А теперь без этого горе-слушателя уже как-то и не было особого желания читать до нелепого длинные лекции, даже несмотря на то, что желающие услышать набор длинных слов были. Стэнли был в командировке. А Ксено глупо и наивно надеялся, что в Рождество случится чудо и он вернется раньше запланированного. Ну а что? Во всяких фильмах и (фу какой ужас) романтических сериалах обязательно происходило воссоединение раньше задуманного! Ради утоления этого липкого, мерзкого чувства одиночества, которое настойчиво не давало покоя, великий учёный стал посещать научные кружки, где юные дарования гениальности заваливали его вопросами. Не то чтобы у Ксено было много свободного времени… но ради сохранения собственного ментального здоровья, он был не против потратить час-второй, чтоб не думать о своей печали. Он ведь не принцесса какая-то, которая ожидает своего принца на белом коне. Он вполне себе состоятелен, чтоб о себе позаботиться. Так что время вне работы уважаемый доктор Уингфилд в достаточно доходчивой форме объяснял детям нового мира физику. Конечно, некоторые детали, слишком сложные для понимания негением, он опускал, либо пытался объяснить максимально простым языком, чтоб даже до самого непонятливого снизошло. Когда же время, отведенное для научного кружка в одной из школ кончилось, дети стали постепенно убывать, с некоторой тоской покидая интересного собеседника. Что ж, Хьюстон поступит их примеру и ретируется отсюда. Но перед этим он помог учителям убраться в комнате, ибо это отвлекало от мыслей о возвращении в свой пустой дом. Распрощавшись с персоналом, Ксено вышел на улицу. Он уже начал романтизировать свое меланхоличное одиночество, пока мороз лизал щеки и напоминал о его несчастной судьбе. Но стоило только выйти за ограду учебного заведения, как в тот же момент идеально в голову ему прилетел снежок. Ксено, если честно, оторопел. А ещё честнее – охуел. Он медленно потянулся рукой к месту, куда прилетел комок липкого снега и аккуратно вытерся. Затем он осмотрелся, уже готовя пламенную тираду, что делать так нельзя, а на глаза ему попался один подозрительно весёлый мальчуган с подозрительно покрытыми снегом перчатками, который подозрительно улыбался. «Нет, Ксено, тебе уже за 40 лет, ты не будешь этим заниматься. Ты взрослый, состоявшийся человек,» – в мыслях отговаривал себя учёный, – «Нет, серьёзно! Это просто детская шалость! У тебя завтра поясница будет болеть! Не делай этого!» Но пока разум был занят тяжёлой дилеммой, тело решило показать сосунку, кто здесь папочка. Портфель опустился на снег, а затем руки сами по себе сформировали крепкий снежок, а затем самостоятельно бросили в пацаненка! Идеально снайперское попадание с 5 метров ровно в грудь! – Ребята! Меня… ранили! – драматично воскликнул пацан, а после театрально завалился на спину, держась за место, куда ему прилетело, словно бы собирался умирать. А затем Уингфилд охуел ещё сильнее, увидев этих пакостников, которые, как по команде, выбежали из-за угла с заранее заготовленными снежками в руках. Это что, засада?! Черти!!! – Что за безобразие?! – лишь возмущённо вскрикнул Хьюстон, предпринимая тактическое отступление в обнимку со своим портфелем. Но снежки были быстрее и с удивительной точностью попадали в спину, пока великий учёный спешно ретировался под обстрелом. Месть за кукурузу или что?!

***

В конечном итоге Ксено удалось оторваться!! Получены: больные колени и спина, снег в сапогах и за воротником. Потеряны: спокойный ритм дыхания, энергия и настроение. Весь злой, голодный и измотавшийся беготней от детей(!), великий учёный очень не по-великому брел домой. От скуки он стал смотреть по сторонам, чтоб проникнуться хоть какой-то атмосферой, и даже стал подмечать мелкие детали: гирлянды на деревьях, светящиеся с особым паттерном; декорации на домах, сделанные явно собственными руками; туда-сюда снующие прохожие, держащие в руках до смешного огромные пакеты; веселые молодые парочки, целующиеся под аркой с омелой. Проще говоря – идиллия. Уингфилд осознавал, что всего-то десяток лет назад здесь было огромное кукурузное поле, а сам он величал себя мировым диктатором, однако всё равно приятно поразился скорости возрождения цивилизации. Раньше тут не было и намека на вполне себе уютный и миловидный частный сектор! Мужчина и не заметил, как в действительности почувствовал себя чуточку лучше. Будучи ребёнком, он не особо ждал Рождество, ибо его маленький мозг слишком рано осознал концепцию рычагов давления на детей, поэтому попросту не мог наслаждаться ожиданием "чуда". Ксено тяжело вздохнул, ещё секунду наблюдал за паром изо рта, а затем наконец-то быстрым шагом направился домой. Ничего, он вполне себе цивильно отпразднует рождество с бокалом красного вина! Элегантный план на вечер! Приближаясь к дому, в глаза сразу же бросился включенный свет в окнах гостиной и кухни. Хьюстон всего на мгновение просиял, а его сердце ёкнуло, тут же ускоряя свой ритм, но он быстро вернулся себя на землю. Вдруг это… ну… недоброжелатели всякие, а не Стэн… Так, надо успокоиться… Хьюстон чуть ли не на крыльях счастья быстро преодолел оставшиеся метры до входной двери, а затем сильно затормозил, ибо ключ в замочную скважину очень не хотел влезать. Это начинало раздражать. Поганая дверь! Каково же было его удивление, когда внезапно эта поганая дверь отворилась, а затем пара сильных рук легко втащила его в тепло дома. – Стэн! – чересчур эмоционально воскликнул Ксено, а затем с особым удовольствием притянул мужа к себе, сливаясь с ним в долгом поцелуе. Конечно, это не вино, но опьянение счастьем оно принесло. После очень тягучих минут, проведенных в самом приятном забвении, поцелуй был разорван, а Стэнли нежно обнял своего любимого, словно говоря, что в это Рождество есть лишь они во всём мире.