Предел изгнания

      — Зато камень светится. В твое оправдание могу сказать, что шансов у тебя подчинить его не было, — непривычно низко засмеялась снегурочка.       Его хриплый смешок, больше похожий на стон, вырвался прямо у неё в губах. Он оторвался, откинув голову назад, но его лоб так и остался прижатым к её лбу.       — В моё оправдание, — повторил он, и голос его дрогнул, в нём смешалась горечь и какая-то дикая, непонятная ему самому нежность. — Какое на фиг оправдание? Я не ищу оправданий. Я терплю поражения и живу с ними. Как с этой дырой в потолке и этой проклятой сыростью зимой.       Он открыл глаза. Так близко её лицо казалось размытым, но он видел главное — глубину её взгляда, в котором теперь не было ни высокомерия, ни пустоты. Была та же усталость, что и у него. И то же странное, зарождающееся любопытство к жизни после краха.       — Это просто за гранью твоих возможностей, — повторила она ещё раз так будто это должно было его утешить, но прозвучало слишком снисходительно.       — Шансов не было, — согласился он тихо, почти шёпотом. Его рука всё ещё лежала у неё на щеке, большой палец невольно провёл по её скуле. — Потому что я пытался его сломать. Заставить. Как всё в этой жизни. Как… — он запнулся, но продолжил, — …как пытался сломать себя, чтобы не чувствовать, что здесь, в этой глуши, я никто. Просто ещё один отброс, с которым не справились и выкинули подальше.       Он посмотрел на камень в её руке. На его тёплое, ровное сияние, такое невозможное, такое прекрасное в своей простоте.       — Тебе не нужно было стараться, — всё же попыталась она объяснить снова, не отстраняясь, будто ее холодное тело было способно поддержать его.       — А ты… ты его просто приняла. Не себя для него. Его — для себя. Со всей его… пустотой и голодом. И он успокоился. Потому что наконец-то его увидели. Не как инструмент. Не как угрозу. А просто как… камень. Которому тоже одиноко и больно. Он замолчал, переваривая собственные слова, и от их правды ему стало и страшно, и легко. — Так что не в моё оправдание. В моё обвинение. Или… в наше с ним общее оправдание. Мы оба упрямые идиоты, пытавшиеся пробить стену лбом. А ты… ты обошла её. Или нашла в ней дверь. Чёрт знает как.       Он снова притянул её к себе, уже не для поцелуя, а просто чтобы почувствовать её близость, её тепло (оно всё ещё было прохладным, но теперь это был прохладный ветерок, а не ледяная стена). Его голос зазвучал глухо у неё в волосах:       — И теперь… теперь у меня есть проблема посерьёзнее этого камня. Теперь у меня есть ты. И я не знаю, что с тобой делать. Как жить, когда рядом кто-то есть. Кто видит. Кто знает. Он произнёс это не как жалобу, а как констатацию нового, невероятно сложного факта. Самого сложного за всю его жизнь. Сложнее любой магии, любого тёмного артефакта.       — Нет. Потому что Снегурочка в некотором роде божество питающееся верой, ты в меня поверил и камень подчинился моей силе.       Он оторвался от неё, будто её слова были физическим толчком. Его глаза, только что наполненные странной, новой нежностью, сузились, но теперь не от анализа от шока. От осознания чего-то фундаментального, чего он упустил.       — Божество… питающееся верой, — медленно, по слогам повторил он, как будто пробуя эту концепцию на вкус, и она оказывалась одновременно и сладкой, и отравленной.       Он отступил на шаг, его взгляд скользнул с её лица на камень, который всё ещё светился в её руке тем самым тёплым, покорным светом. И эта покорность внезапно обрела новый, пугающий смысл.       — Так вот в чём дело, — прошептал он, и в его шёпоте зазвучала старая, знакомая горечь, смешанная с чем-то вроде… разочарования. Не в ней. В самом себе. — Всё это время… это была не твоя сила. Не твоё понимание. Это была моя… моя дурость. Моё отчаяние, которое ты приняла за веру.       Он отвернулся, провёл рукой по лицу, и его плечи снова сжались, но теперь не от привычной закрытости, а от тяжести этого нового понимания.       — Ты всё не так понимаешь, — она подошла к нему ближе, но замерла не решаясь касаться его уже холоднеющей рукой.       — Я не в тебя поверил, кукла. Я поверил в призрак. В тень того, чем ты могла бы быть, если бы всё это — твой холод, твой слом, твоё воскрешение — было настоящим. Но это же просто… механика твоего существования. Ты ловишь веру, как паук мух. А я… я просто первый попавшийся идиот, который достаточно проголодался по чему-то живому, чтобы принять это за чудо.       — Я… — после слова «кукла» камень погас. — Я не специально, я… я не знала. Просто… — клок ее волос выпал, обнажая тающее ухо. — Саша.....       Он увидел это прежде, чем услышал её сломанный, потерянный голос. Камень в её руке погас мгновенно, как будто кто-то перерезал невидимую нить. Свет не просто исчез, он словно втянулся внутрь, оставив после себя лишь тёмный, безжизненный осколок, холоднее, чем она сама в свой самый ледяной час.       Потом он увидел её волосы. Прядь серебристых, сияющих локонов просто… отвалилась. Бесшумно соскользнула с её плеча и упала на пол, рассыпавшись невесомым инеем, который тут же растаял в тёплом воздухе избы. И под ней кожа. Не идеально белая, а какая-то… полупрозрачная, влажная. И её ухо… оно не исчезло. Оно таяло. Медленно, как свеча, теряя чёткие очертания.       — Я не специально, — прошептала она, и её голос был полон такого ужаса перед самой собой, перед тем, что она натворила нечаянно, что всякая божественность испарилась в миг. — Я… я не знала. Просто…       Она посмотрела на него, и в её глазах была уже не сила, не холодный расчёт, не прозрение. Была паника дикого зверя, попавшего в капкан, который оно же само и зарядило. Паника и мольба.       — Саша…       Это имя, простое, человеческое, уменьшительное, прозвучало на её устах как последнее заклинание. Как крик о помощи тому, кого она только что, по сути, обманула, высосав из него веру и обратив её в свою иллюзорную силу. Но этот обман был не злым умыслом. Он был слепым инстинктом, о котором она и сама не подозревала, пока не увидела последствия.       Санёк стоял, парализованный. Его теория, его холодный анализ оказались правдой. Самой чудовищной правдой. Она питалась верой. И его вера, его хрупкое, только что родившееся доверие, стало для неё пищей, которая… поддерживала её форму. А теперь, когда он её отозвал, назвав «куклой», развеяв иллюзию… она начала рассыпаться.       Он видел в её глазах не расчёт. Видел чистый, неконтролируемый ужас.       «Не человек. Не женщина. Явление. Голодное», — пронеслись в голове его собственные слова. Но теперь они ударили по нему с обратной стороны.       Он не думал. Его тело двинулось само.       Он шагнул вперёд, и его руки, ещё секунду назад висевшие вдоль тела в немом шоке, резко выбросились вперёд. Он не обнял её. Он схватил. Крепко, почти грубо, прижал её к себе, стараясь закрыть своим телом это тающее ухо, эти осыпающиеся волосы. Одной рукой он прижимал её голову к своему плечу, другой — обхватил её спину, будто пытаясь удержать от рассыпания на части.       — Тише, — прошептал он ей в растущую прядь волос, и его голос был низким, сдавленным, но твёрдым. Не как у мага, а как у человека, который принимает решение посреди катастрофы. — Тише, ты. Не… не исчезай. Слышишь? — Всё в порядке. Это просто… реакция. Ты же не знала. Я… я поверю. Снова. Прямо сейчас. Видишь? — Он говорил быстро, бессвязно, отчаянно пытаясь нащупать ту самую нить, которую только что порвал. — Я верю, что ты не кукла. Что ты не специально. Что ты… что ты здесь. Со мной. В этой проклятой, сырой избе. И что ты… настоящая. Даже если для этого нужно верить в тебя. Я верю. Чёрт возьми, я ВЕРЮ.       Он повторял это слово, как мантру, как якорь, который он бросал в бурю её паники и собственного отчаяния. Он не знал, сработает ли это. Не знал, может ли его вера, теперь уже осознанная, выбранная волевым усилием против всех фактов, снова напитать её. Он просто держал её, этого тающего, испуганного «явления», и шептал ей в ухо обещания, в которые сам отчаянно пытался поверить. Потому что альтернатива смотреть, как она растворяется у него на глазах из-за его же горьких слов была невыносима. Даже для него.