...
27 декабря 2025 г., 15:52
Примечания:
приятного прочтенияяяяяяяя
***
I love you more and more each day
Can't find poetic ways to say
«I hope it lasts another year»
Всё ближе и ближе крадётся Рождество. Хотя на самом деле до него ровно двадцать пять дней, но абсолютно каждый американец, европеец, абсолютно каждый католик или только приехавший иммигрант, все эти люди с первого декабря, а кто-то и раньше начинает подготовку к празднику. Совсем скоро все семьи Америки воссоединяться в отчем доме, будут петь песни, строки которых сохранились где-то глубоко в сознании, вместе с первыми осознанными воспоминаниями об этом празднике из детства. Совсем скоро. Но стоит взглянуть на улицу, на яркое солнце в зените, на безоблачное голубое небо, на пальмы, растущие вдоль трассы, и все становится на свои места — нет единственной важной составляющей любого зимнего веселья. Где же снег? Его нет и никогда не было. Хотя к тому и лучше, что снега нет в том городе, в том штате, где происходит сие действие. Для пёстрой Калифорнии, для солнечного Лос-Анджелеса снег стал бы чем-то аномальным, настоящим подтверждением порчи природного наследия человеком. На самом деле, улицы ЛА потихоньку начинают блистать гирляндами, красным и зеленым цветом. В Западном Голливуде в год как открывшемся французском кафе уже с шести утра горит свет — нет, разумеется обычно смена там начинается с восьми утра, но украшение помещения и фасада здания требует пару лишних часов, светлые головы и три пары рук. Семейный бизнес французских иммигрантов из живописного региона Франш-Контом в первом поколении. Томас и Элиза де Кюстин стремились всю свою жизнь к чему-то простому: тихая жизнь в провинциальном городке где-то в горах, но их восемнадцатилетняя дочь думала совершенно иначе. Впоследствии они сами начали думать, как она. Лилиан де Кюстин, просящая называть себя исключительно Лилой, всегда была необъяснимо ярким пятнышком на семейном древе. Словно она сама была первым пожелтевшим листком на вечнозеленом лавре благородном, хотя, если задуматься, её родители тоже начали изменять цвет. Лиле были присущи скромность и кроткость характера, что так стереотипно приписывают иностранцы, да и французы тоже, людей ее региона, но в ней был необыкновенный, почти что сравнимый с титаном, стержень. Её мечтой с восьми лет всегда был Лос-Анджелес — теперь это её реальность. Кажется, каждый пожелал бы себе таких родителей, как у Лилы, на Рождество. Понимающие и ничуть не жалеющие после масштабных решений и действий люди, рванувшие на другой континент вместе с дочерью, желающие исполнить свою мечту о тихом кафе хотя бы в городе ангелов. Томаса, дожившего до своих сорока, дважды спрашивать не стоит: на первый раз он соберёт свои вещи, а на второй уедет без тебя. С Элизой, женщиной уж точно нескупой на эмоции, всё было немного сложнее: она сразу же начинает погружаться в глубокие раздумья о своём прекрасном доме на родине, о своей матери, в честь которой назвали Лилу, об её незабываем прошлом во Франции. Но стоит лишь крепким ладоням её мужа оказаться на хрупких плечах, как она откидывает голову на его грудь и забывает обо всём. Стоит лишь заикнуться о том, что она, гуляя по улице может случайно встретить Тома Холланда, как в ней просыпается стремящаяся юная натура, которая помнит своего мужа, когда он был двадцатилетним парнишкой, говорящая дочери: «Ли, он так походит на твоего отца!» И вот до её согласия остаются считанные секунды. Остаются лишь раздумья о том, в какой район ЛА лучше заселиться, чтобы наверняка встретить этого «симпатичного мальчика». Теперь лаконичная деревянная вывеска «Cliché français» сверкает гирляндами даже издалека на фоне фасада бежевого цвета. На окнах появились наклейки в виде традиционных рождественских сладостей: имбирные пряники — домики и человечки, и кенди-кейны. В меню появились эти же сладости, а также несколько традиционно-французских, типа оранжеттов или шоколадных трюфелей.***
В чём же весь смысл этого мегаполиса? в чём смысл пальм посреди искусственного снега? Это одна большая семья, которая работает как огромный улей. Большая замкнутая экосистема, где до тебя одновременно нет дела, но в которой абсолютно каждая пчёлка знает, что этот месяц — сказка наяву, почти бред, сотканный из безумных контрастов. И как же всё-таки прекрасна зима в Лос-Анджелесе этими контрастами. Кто-то ведь даже на идеальном зелёном газоне возле своего дома выставляет фигуру снеговика, что выглядит совершенно потешно. Даже не только в украшениях эти контрасты манят туристов, манят каждого в мире. Знаменитые студии кино стоят напротив палаток с бездомными, район наркоманов соседствует с виллами из GTA, а актёры покупают наспех кофе по утрам на ровне с рабочими непрекращающихся строек. Где-то здесь, в столь разнообразном месте, могут встретиться Ин и Ян, близнецы и заклятые враги. Весь этот город — одна сплошная случайность.***
Тишина раннего утра манит, как запах веганских печений, которые пекла мама по утрам в выходные дни. Да. Пахнет словно ковёр в гостиной родного дома, словно дерево отцовской гитары. В памяти Билли оно пахнет пластиком первого синтезатора старшего брата и шерстью ушедшей Пеппер. Пахнет семьёй и домом, первым крупным гонораром, в который не верится по сей день. Для Билли Айлиш первый день декабря пахнет двумя с половиной неделями ожидания до двадцати четырёхлетия. Всю жизнь этот день для неё пах томительным ожиданием, но теперь к нему подключилась бесконечная тоска и почти депрессивное одиночество. Этого ещё не хватало. После дня рождения и рождественских праздников нужно включаться в работу. Они с Финнеасом уже начали обсуждение идей для будущих песен нового альбома. Но что-то где-то щемит её сердце. Несмотря на удачное турне и множество эмоций, несмотря на новых и старых друзей в своём окружении, она опять, словно вернулась в свои шестнадцать лет, чувствует себя абсолютно бессмысленной. Бессмысленное существование, бесконечное скитание по миру — вот главный её страх, страх превратиться в багровый лист и оторваться от дерева, а после потонуть в родных запахах, оставшихся где-то далеко. Шарк, этот неумолимый комок мышц, и его огромный братец Брутус вели хозяйку, сговорившись, в только им известном направлении. Вот они выходят из их райончика и бредут по широким улицам Западного Голливуда. Билли совсем не против такого путешествия, она любуется растениями, украшениями улиц, её дух уже витает по домашней студии Финнеаса. Проходя однотипные винтажные магазины, она невольно задумывается: каждый владелец считает себя безумно модным, «не-такой-как-все». Но вот уже четвертый магазин ничем не отличается от первого. И вот среди всей этой эстетичной, а по факту броской и абсолютно безвкусной массы цветов, словно единственное выжившее местечко в лесном пожаре, стоит бежевое… кафе. Айлиш в моменте пришлось перевести с французского интуитивно понятный текст. Она толком не ходит по улицам одна, а если она с друзьями, то они определенно не зайдут в такое умиротворённое местечко. Значит стоит попробовать сейчас? До открытия ещё полчаса. Билли, словно ребёнок, поставила себе глупую миссию: быстро дойти с собаками до дома и оставить их, а потом снова вернуться к кафе. Она хочет стать первым посетителем. Ближе к девяти утра Айлиш открывает дверь в кафе и слышит звук колокольчика. А после такой же чистый ангельский голосок с прекрасным акцентом, который заставил её остановиться и найти источник моментального очарования: — Доброе утро, вы наш первый посетитель! — произнесла девушка за прилавком, поправляя бейджик на блузке в бело-голубую полоску с именем «Лила». — Доброе утро, — выдыхает Айлиш, перед этим вынужденная глубоко вдохнуть, чтобы не издать откровенно глупого вскрика умиления. Картина, а именно так можно назвать то, что предстало её взору, была одновременно до чёртиков обыкновенной, но при этом в той же степени чарующей. Хрупкая брюнетка с зелёными глазами и веснушками на переносице и щеках. В чём же смысл существовать на одной планете с такой красотой, не сумев прикоснуться до неё? Пока Айлиш задаётся вопросами мироздания, Лила узнала в существе в бесформенном балахоне и очках — лишь руками напоминающее человека — того, кого должна была узнать. Певицу. Да-да, саму Билли Айлиш. И это её не напугало, это её не заставило вести себя, словно она обезумившая фанатка. Этот факт заставил лишь вспыхнуть веснушчатые щёки предательским румянцем. И только в этот момент до Билли доходит, кого девушка ей напоминает. Лань — настороженную, отбившуюся от стаи. — Что у вас есть, может что-нибудь посоветуете? Я никогда у вас не была, — как ни в чём не бывало заполнила тишину Билли простыми вопросами. — Знаете, у нас появились сезонные десерты, как насчет оранжеттов? Буду честна, это мой любимый десерт на Рождество, — оживилась Лила, показывая пальцами с идеальном алым маникюром на ветрине сладости. На этом маникюре. — Это что-то с апельсином? — спрашивает Билли, но взгляд её задерживается вовсе не на сладостях. — Это апельсиновая цедра, да, — констатирует Лила. — А из кофе — Le Candy Cane Latte, если вы, конечно, любите сладкое. Взгляд Айлиш по прежнему направлен на то место, где лежали руки девушки, хоть и она их уже убрала. Слегка подумав и не отвлекаясь от того самого места, словно видела силуэты рук, Билли ответила: — Я не против. Значит сегодня попью сладкий кофе, — она замолкла безынициативно, а потом продолжила. — Вы из Франции, — скорее утверждение, а не вопрос. наточенный американский музыкальный слух не проведёшь. Музыка слов Лилы лилась ровно, лишь иногда улетая в фальцет, напоминая о корнях девушки. — Да, мы с родителями переехали около двух лет назад, а это кафе открыли год назад только, — оживлённо рассказывала Лила, уже легкомысленно позабыв, что смущалась звезды. — Мой акцент слишком заметен? — Это самый прекрасный французский акцент, который я слышала в своей жизни, — сказала Билли и сама смутилась от своих же слов. Лила не нашла, что ответить. Слов для того, чтобы выразить то, что она сейчас чувствует, слишком мало. Вместо того, чтобы продолжать явно неловкий разговор, она переключилась на другую тему: — А я вас сразу узнала, вы слишком заметны в этом наряде. Это заставило Билли ругнуться вполголоса и обернуться по сторонам, потому что если бы они были здесь не одни, это бы стало её самым главным провалом. Лила хихикнула и попыталась успокоить девушку: — Ещё слишком рано для посетителей. Обычно у нас много народа под вечер, мы же в окружении магазинов сувениров и винила. — Точно. Всегда пропускаю что-то главное, мне проще обращать внимание на мелочи, — протараторила Билли, надеясь, что Лила просто не поймёт контекста слов и продолжит свою работу как ни в чём не бывало. Кюстин промолчала. Может, конечно, для Айлиш это и выглядело так, словно Лила не поняла ничего, но на самом деле в голове девушки теперь рой необузданных мыслей, сталкивающихся друг с другом, устраивающих драки за правдивость и теряющихся в массе. Девушку пугает даже просто факт случившейся ситуации. Билли, мать её, Айлиш в самой обычной семейной кафешке собирается есть традиционный французский десерт и пить гремучую смесь кофе и тонны сахара. Какой прекрасный же это сон.***
Приходы Айлиш в кафе стали сравнимы с адвент-календарём. Новые сладости и виды кофе, новые бесформенные толстовки. Вот спустя девять дней, маникюр Лилы сменился. Теперь он чёрный. За прошедшие дни они неосознанно стали ближе, словно всегда так было задумано. Словно они были рождены, чтобы однажды встретиться в этом кафе. Билли теперь часто звонит Финнеасу со словами: «Сегодня не смогу зайти». А иногда и вовсе: «Я могу на часика два опоздать». Они с братом обычно всегда встречались утром, так голова чище от мыслей, а значит и вдохновение невиннее. Так вдохновение не привязывалось к земным переживаниям, и разум можно было без страха отдавать на растерзание космическим объектам. Но не в эти дни. В эти дни, после очередной сессии незамысловатых разговоров с восьми до десяти голова тяжёлая у Билли, как никогда в жизни. Вот что обычно случается, когда ты влюбляешься? И теперь все планы коту под хвост, а все встречи с друзьями переносятся. Всё, что окружает Айлиш, всё, что окружало Билли абсолютно каждый день, теперь является помехой. Раньше Билли едва могла себя назвать полноценным поэтом, скорее текстовик для песен, с продуманной историей, но теперь… Теперь сидя в своем пустом, непростительно искусственном и огромном доме, вечерами она писала сотни строк. Вновь и вновь переписывая каждое слово. В буквальном смысле кроила свои чувства на бумаге. «Невозможно влюбиться за две недели!» — скажите вы, а Лила посчитает иначе. Ночами она строчит домашку для заочного колледжа, а утром часами вылизывает и так идеальный маникюр, лёгкий макияж. Невозможно влюбиться настолько заметно, что твои родители начали переживать, не сидишь ли ты на том, на чём сидит половина этого города. Да ни один наркотик не сравниться с тем чувством, широким как поле, заряженное перед грозой, которое заставляет пропускать сердце девушке восемь ударов за раз! Теперь, когда колокольчик над дверью в кафе звучит ровно в восемь, как отлаженный автоматический механизм, Лила сохраняет спокойное лицо, но не может сдержать искорки улыбки в глазах. Билли — солнце, заряжающее весь однотипный день безвозмездной энергией. Для оторвавшегося листка солнце должно быть губительным, но теперь можно сказать, что этот лист никогда вовсе не был лавра благородного, может он принадлежал африканской фиалке.***
День рождения в окружении самых близких: друзей, семьи, но чего-то не хватает. Не человека, даже не человека. Не хватает в этой всей мешанине из знакомых и любимых лиц чего-то настолько своего, насколько и секретного. Словно от Билли в этот день откололся кусочек души, а скорее личности. Она всем кажется весёлой и счастливой, но безнадёжно потерянной. Единственный горящий фонарь на ночной улице блестит где-то вдалеке. Где-то, кто-то, как-то. Кто она? Всё в глазах двигалось, словно в замедленной съёмке, а теперь, после нескольких бокалов шампанского плывёт непростительно грязно. Словно на детском празднике тошнит аниматора в глупом, душном костюме. Руки трясутся, а ноги ведут сами по опустевшей проезжей части. Вопросы обеспокоенных близких едва доходят сквозь белый шум и звук кофейных зёрен, падающих, рассыпающихся по полу как тысячи пылинок космического мусора. — Билли? Ты меня так напугала… Мы уже закрываемся, и, думаю, тебе не стоит быть на улице в такой поздний час, — говорит девушка, разглядывая Айлиш. Затем её взгляд опускается вниз — на кофейные зёрна у ног. Пакетик с ними она уронила от испуга. — Лила, — прошептала Билли, присев на корточки перед зёрнами. Она, как ребёнок, начала их разглядывать и перебирать между пальцами. — Погоди, я сейчас их просто уберу. У тебя что-то случилось? — Лила пытается взглянуть в голубые глаза, но те блестят мраком неосознанности. — Ты пьяна? Тебе правда стоит пойти домой, Билли. — Нет, — не отстраняясь от своей незамысловатой игры, говорит Айлиш уже чуть чётче. Лила помолчала какое-то время, а после присела прямо перед девушкой также на корточки. Она взяла лицо Билли в руки и заставила эти потерянные глаза взглянуть на себя, как они смотрят каждое утро, и прошептала, срываясь в отчаяние: — Я волнуюсь за тебя, О’Коннелл, ты должна пойти домой. Хочешь, я тебя провожу? — Нет. Я останусь с тобой. Одурманенный любовью пьяный человек так напоминает своей упёртостью бездомного кота, пытающегося найти тепло и ласку, который прижимается к каждому, кто накормил его. И кто в таком случае способен судить такого человека? Только расточек фиалки. Финн, шедший по геопозиции айфона Билли, со стыдом и тысячью «извините» взял под руки младшую сестру и поволок до дома. Никто ничего так и не понял. Никто ничего так и не заметил. У Билли в голове тараканы, она разное может натворить! Самое главное, что жива и здорова. Утро у Айлиш началось с головной боли, а затем она медленно начала собирать по кусочком память прошлого вечера. Девушке понадобилось около тридцати секунд, чтобы вспомнить, осознать, вскрикнуть и выбежать из своей спальни бегом в душ. В то же время Лила по привычке поглядывала на часы над дверью. Время близиться к восьми, но Билли до сих пор нет даже на другой стороне улицы. Лила по привычке ждёт, хотя ещё вечером поклялась прогнать из себя все эти мысли о певицы. Пьяная, запутанная. Не могла же она так хорошо держать свой язык за зубами и не признаться в чувствах. Возможно все эти взгляды, все эти мимолётные комплименты Лилиан сама себе напридумывала? Теперь ей кажется, что это было бы крайне в её стиле. Жить идиотской мечтой о светлом, почти платоническом романе с секс-символом этого поколения? Дважды, нет, трижды невыполнимо. Неисполнимо даже в самом насмешливом кошмаре. Лиле стало плохо. Плохо от собственных мыслей. К без десяти девяти утра вместо неё стояла её мать. Женщина настояла о срочном возвращении Лилы домой. Девушку мутило, она ели могла стоять, словно её одинокий парусник попал в ужасающий шторм. Айлиш объявилась в кафе как раз к тому моменту, когда Лила отправила сообщение маме: «Я дома, но я приду в часов пять вечера». — Лила, прости меня за вчерашнее, — вырвалось изо рта Билли быстрее, чем она успела посмотреть на человека за прилавком. — Извините? Лилы здесь нет, но она обещала приехать вечером, — акцент Элизы был ещё заметнее. У Билли не осталось ни одного сомнения, что это мать Лилы, что так Лила будет выглядеть в будущем. Билли отчаянно верила, что она увидит взросление девушки. — Простите, тогда мне явно стоит уйти. Извините. Я зайду вечером, скорее всего.***
Вечерний Лос-Анджелес заставляет задуматься: насколько ты одинок сегодня? Для Билли её настояние сейчас не похоже на одиночество. Это четвертование. Последний рывок, и они взлетят на закатное солнце. Последний рывок, и она станет шутом, коронующим в Солнечном царстве королеву Луну — повелительницу каждой звезды и кометы. Заставила бы она пролетать мимо себя комету Галлея чаще? Теперь королева спутников стоит на заднем дворе кафе, всматриваясь в пальмы, горящие оранжевым пламенем звезды. Билли выглядит смешно на её фоне. Почти недостойно. Американское клише — дурацкая клякса скучающая по француженке, словно обманутый человек по здравому смыслу. Айлиш гордится быть американским клише. Она — американское клише в французском кафе. Она — стечение обстоятельств, обусловленных её культурным кодом. Немного смелости и неоправданной дерзости, что текут в её крови, и она уже на заднем дворе. За спиной Лилы. — Лила, извини меня. — Что именно простить тебе, Айлиш? Что ты ввела меня в заблуждение? Что не оправдала моих ожиданий? А может я не оправдала твоих? — девушка медленно повернулась, держа руки на груди. — Какое ещё заблуждение? — хмурит брови Билли. — Зачем ты пришла? И вчера, и сейчас, — Лила сохраняла серьёзный тон, но в её глазах встали слёзы. Билли всматривается в эти зелёные глаза и… Пусть это решение было чем-то глупым и необдуманным. Это был импульс, почти звериный инстинкт. — Лила, ты позволишь мне сейчас всё исправить? — Билли набралась смелости и спросила. Она знала, что то, что она собирается сделать, всё исправит. Она не могла найти причин так полагать, но предчувствие было сильнее всего. Не дождавшись ответа, она положила шероховатую от гитарных струн руку на щёку Лилы, поглаживая большим пальцем её. — Билли… — девушка накрыла руку певицы своей. — Что ты делаешь? — Исправляю свою ошибку. И наконец губы Айлиш накрыли губы Кюстин. Сердца сгорают в общем пламени. Не страстном пламени, нет. В очищающем, словно это пламя поможет им переродиться. Вторая рука Лилы покоится на шее Билли. О’Коннелл же свободной рукой притягивает за талию ближе к себе. Добилась ли того, о чём грезила Билли девятнадцать дней подряд? Стремительно, так по-глупому, но теперь она чётко может произнести: «Эта француженка с очаровательным акцентом теперь моя».***
Двадцать пятое декабря — самый волшебный день в году. Но в Калифорнии никогда не выпадает снег, хотя Билли больше не чувствует, что что-то теряет без снега. Выросшая в круглогодичном тепле девушка горит, но не сгорает. Рождество — семейный праздник и самый важный день в году. А что насчёт двадцать шестого декабря? День подарков, больше свойственный британцам, но чем же хуже ирландцы? Вот и О’Коннеллы думают, что ничем. Утро начинается с завтрака. Но потом каждый член семьи, словно снова окунулся в детство, бежит в гостиную, чтобы передавать родным подарки, о которых те грезили весь год, и принимать свои. У Билли остался самый главный подарок, который она предназначила не кому-то из семьи. Десятого Декабря у неё появился адрес Лилы со словами: «Заходи, если захочешь персональный кофе хоть среди ночи». Айлиш идёт по пустому району с пустыми руками, срывает какой-то цветочек с куста, подходя к тому самому дому. Она не готовила речь, она не задумывалась о том, какой ответ может дать Лила. Считанные секунды раздумий стоит перед входной дверью, а затем стучит. Французские слова, быстрый шаг босыми ногами, и вот дверь открывается. Перед Билли стоит самая обычная девочка: волосы, собранные в небрежный пучок, сиреневая ночнушка из шёлка и заспанные зеленые глазки. Эти звёздочки на щеках. — Билли, — выдохнула девушка, закусив нижнюю губу. — Я, кажется, выгляжу просто ужасно, — хихикнула она, продолжив. — Нет-нет, вовсе нет, — засуетилась. Как же сложно сказать те самые слова. — Ты… за чем-то пришла? — Я хотела спросить, — начала Айлиш, рассеянно разглядывая лицо перед собой. — Я не знаю как сказать это… Речь Билли была прервана криком Элизы с кухни: — Chérie, qui est là? Tu vas bientôt déjeuner? — Прости, тебе нужно сказать быстрее, — чуть тише обращается к Билли Лила. — Ты мне нравишься, Лила. Я знаю, это всё слишком рано, и я выгляжу как дура, но я хотела у тебя спросить… — Билли спотыкается, чтобы сделать глубокий вдох. — Ты будешь моей девушкой? Лила смущённо улыбнулась и приоткрыла дверь больше, взяла Билли за руку и заставила пройти за порог двери. — Oui, je serai ta petite amie, — произнесла она, чмокнула Айлиш в щеку, а после продолжила. — А теперь я хочу показать тебя своим родителям. — Погоди, то, что ты сказала, это значит «да»? — растеряно шепчет Билли, чтобы родители Лилы не услышали. — А ты как думаешь, если я иду знакомить тебя со своими родителями? Билли смогла лишь выдать глупую, но счастливую улыбку. Французское клише? Нет, это точно американское клише.
Примечания:
спасибо за прочтение. я вернулся официально писать фики!
