Якква

Бан Чан тёплый. Очень, прямо как разогретая духовка. Феликс предполагал это ещё до того, как они начали лежать почти в обнимку в гостях друг у друга, смотря телевизор. В этот раз шло какое-то новогоднее кино, и вот тёмную комнату озаряют вспышки от салютов с экрана. Звучит грудной голос: — Фел? Ли поворачивает голову к другу, пытаясь разглядеть его через спавшие на лицо волосы и сонливость. — Что ты хочешь на Новый год? Интересный вопрос. Что хочет Феликс? Может, приготовить что-нибудь. Мягкое, сладкое, с мёдом и посыпкой. Взять в руки, откусить… Взгляд Феликса темнеет, что становится заметно Чану, когда он смахивает чужую чёлку в сторону. — Ликс? — Печенье. — Что? Просто поесть печенье? — Нет, хочу приготовить его. — Феликс переходит на шёпот: — С тобой. Возможно. Бан Чан молчит и, кажется, с этих пор греет ещё сильнее. Феликс уже не смотрит на него, боясь даже шевельнуться лишний раз. Его пальцы почти касаются чужой оверсайз (или просто растянутой накаченным телом) футболки, и он бы расплавился в этой тишине, если бы Чан не ответил: — Хорошо. Феликс привстаёт на локтях. Вот настолько просто? Может быть, он мог бы попросить другое желание, раз такой расклад, однако выдаёт из себя только кивок и снова утыкается в телевизор. Остальной вечер Фелу снится, будто кто-то невесомо гладит его по голове. На следующий вечер Бан Чан приходит в гости с большим пакетом (первый раз не предупреждая, но Феликс всё равно пускает). Тот в недоумении указывает на ношу: — Это что? Бан Чан лишь неловко, но довольно улыбается: — Подумал, что мы можем приготовить всё сейчас… хочешь? Тогда останется ещё одно желание на Новый год, — Чан разувается и по-хозяйски проходит на кухню, ставя пакет на столешницу. — Я поискал, тут всё, что может пригодится для печенья. Надеюсь. Феликс неуверенно подходит ближе, рассматривая продукты. — Даже саке купил, — подмечает он, с ухмылкой поглядывая на друга. — Ну, если не понадобится, просто выпьем. Снова улыбается. Уже от этой улыбки Феликс готов опьянеть, но продолжает держать себя в руках. С большим трудом. — Понадобится. Мы яккву сделаем. Тут и кунжутное масло для него есть. — Как скажешь. Милый. Тесто якквы готовят из пшеничной муки и мёда, сладкого и тягучего, добавив кунжутное масло и саке. Алкогольный запах шлейфом плывёт по кухне, и с запахом Чана он роднится, сводя с ума. Дальше. Оставляем тесто на полчаса и переходим к сиропу из подсластителя, воды… — Фел? Рука дёргается и подсластителя сыплется чуть больше, чем положено. Чан близко. Ближе, чем положено. — Что не так? — У тебя нос в муке. Феликс глупо моргает и отходит к раковине — умыться и охладиться. Хорошо, яккву жарят, а то ещё одной духовки рядом он бы не выдержал. Бан Чан вообще сегодня какой-то странный. Слишком нежный. Обаятельный. Зачем он надел эту майку, на улице холод. Хотя ему, наверное, всё это нипочём. С ним и одеяло не нужно. — Чан. — А? — Я отойду ненадолго, — сдаётся Ликс и шустро закрывается в ванной. До жути невозможно. До румянца и лёгких уколов в сердце. Зачем он такой. Зачем сел за одну парту в колледже и с каждым днём становится только привлекательнее. Кладёт руку на трясущуюся коленку перед началом тестов, вызывая дрожь уже по всему телу. Просит мягкую игрушку на день рождения, а на Новый год… а что хочет Бан? Феликс осторожно выходит и заглядывает на кухню. Конечно, его сразу замечают: — Фел, посмотри, сироп уже готов? Тот останавливается у плиты, стараясь не касаться. По отданной команде Чан снимает кастрюлю с огня и начинает закидывать только что слепленное печенье. Под методичные движения Ликс задаётся вопросом ещё раз вслух: — Ты… Что тебе подарить? А Чан знает. — Подарить? Знает слишком хорошо. Но не признается. Как обычно. — Подари мне всю яккву, что у нас получится, — заглядывает в глаза. И улыбается, начиная облизывать сладкие пальцы. Феликс отстраняется, делая вид, что всё в порядке. — Мы уже его готовим, зачем загадывать это. — Ты ведь тоже остался без желания. Теперь тоже придётся думать. Но что тут думать, в самом деле. Мёд, саке и полуголый Чан. Ответ лежит на поверхности, а до того слишком долго доходит. Может, и хорошо, ведь в ином случае они бы вряд ли так проводили время сейчас. Чан, просто скажи, что ты по девочкам. В принципе, Феликс не то чтобы по парням. Он по сонграйтерам. А точнее, по одному такому. Который в песнях вымещает весь свой пыл, а у себя дома встречает невинностью, тапочками и маленьким щенком. Феликс любил обоих Бан Чанов и сгорал. Как дешёвый табак. Печенье в сиропе нужно было оставить на пару часов — парни возвращаются в спальню и ложатся на прежнее место. За окном соседи тоже начинают запускать фейерверки, и под взрывы над крышами сердце Фела бьётся как бешеное. Фильм становился всё более скучным и размытым, от тепла больно плавились мозги, однако хотелось прижаться только сильнее. Чан, казалось, до сих пор ничего не замечает, внимательно смотря телевизор. Почти не моргая. Нога Фела случайно касается чужого бедра. — Фел? Поднимает голову. — Я уже не могу ждать. — Но прошло всего двадцать минут… Последний разноцветный взрыв, и кровать прогибается под блондином сильнее. Постельное белье сминается рядом с головой Ликса, и сверху направляется томный взгляд, в котором с того дня в колледже кто-то отпечатался. Оцепенев, Фел всматривается в собственное отражение, никогда ещё не видя себя таким красивым. Кажется, в чужих глазах застыл целый мир с кратерами в виде веснушек. Оба молчат. Все окружающие звуки уходят на дальний план. Феликс хочет что-то сказать, но во рту вдруг становится так вязко, что он не может даже проглотить вставший комок в горле. Непонятно, что сейчас происходит, однако лучше пока не шевелиться. Как обычно. Не зная, чего конкретно нужно бояться, хочется облизнуть внезапно пересохшие губы. Воздух душный. Ещё полтора часа. После оцепенения Феликс вздрагивает. Чужие пальцы проводят от виска до подбородка, и становится совсем плохо. От неожиданности невозможно даже предположить, что движет сейчас его другом, ведь от этого зависят и собственные действия. Дыхание опаляет лицо всё ближе, и на последней секунде к Ликсу возвращается дар речи: — Крис? Того словно обливают холодной водой. Он отстраняется, садясь на кровати и ищет глазами что-то по комнате. — Прости. Я… выпил немного саке перед тем, как пришёл сюда. Так вот оно что. Дурак. Зачем извиняется? Ликс садится тоже, чуть жалобно и с опаской спрашивая: — Ты жалеешь? Резкое «нет», и носы снова сталкиваются друг с другом, а глаза расширяются в темноте и ей же наполняются. Феликс наконец сглатывает, пока Чан не может отвести взгляд от его приоткрытого рта. Желание довести кого-то из них до потери сознания растёт явно быстрее, чем пропитывается печенье. Им страшно, но каждому по-своему. Полтора часа. И Чан касается чужих губ. Новый фейерверк взрывается внутри Феликса. Становится так жарко, что он мечтает в моменте скинуть с себя всю одежду, но его останавливают: Чан прижимает запястья к кровати, чтобы никто из них не передумал — дарит Феликсу тяжёлое дыхание и сладкий привкус во рту. Что-то постепенно меняется между ними. То ли связь, то ли твёрдость в штанах Фела. Бан Чан упирается коленом, ловя судорожный вздох и сразу спускаясь к шее, больше не справляясь со своим опьянением. Когда Ликс ощущает зубы, сдавленным во всех смыслах шёпотом уверяет, что точно сходит с ума, хотя по его пульсу и вздымающейся груди всё и так понятно. Чан мнёт чужую футболку, языком запоминая каждый сантиметр. От запаха его волос кружится голова, и Феликс мечтает, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Чтобы он вечно лежал под другом и очерчивал чужие мускулы подрагивающими ладонями, которые ранее оставались недоступными. Чан приподнимается и стаскивает с себя майку. Феликс с неутолённой жаждой тянется за ней, за что раскрасневшиеся щёки покрывают новыми смазанными поцелуями, и он окончательно сдаётся. Обнимает крепкие плечи, тая, как первый снег, и больше ни о чём не думает. Хочется только разливаться по этим выраженным венам, заполняя и направляя всё ниже и глубже. Ликс не замечает, как с него спускают штаны с боксерами, не замечает, как на тощих бёдрах остаются следы. Всё несётся потоком, таким долгожданным, что от каждого мягкого толчка в глазах идут искры, и парня остаётся лишь слушать. Как он нежно зовёт Ликса по имени, пока тот пытается осознать, что оно принадлежит ему. Этот голос с хрипотцой, каким его и представляли похожими вечерами. Здесь же, на смятой кровати. — Ликс? Ты как? Тот не отвечает, слегка сжимая пальцы на чужой спине, чтобы совсем не терять связь с реальностью. Чан на молчание утыкается в сгиб плеча и продолжает в том же темпе. Целует косточку, заранее извиняясь за всё, что может сказать ему Феликс на следующий день. Если он для них вообще настанет. Бан был пессимистичным. Возможно, иначе он бы и не писал песни. Когда оба парня подходят к пику, тело на кровати обнимают крепче, и в ушах отдаёт общий ритм пульса. Феликс заметно слабеет, но хватается из последних сил, боясь провалиться в сон. Который теперь вряд ли будет содержать разных людей. Чан последний раз водит кончиком носа по ключицам и прижимается губами между ними, по ощущениям оставляя ожог. Фильм заканчивается, и жар перестаёт путать мысли. Теперь голова наконец становится ясной, хоть на улице и темень, однако Ликс слишком устаёт. Но чтобы всё было справедливо, с груди Чана слышится вымотанное и последнее неосознанное: — Я тебя люблю. Десерт заканчивается в считанные минуты. Вокруг губ Ликса остаются тёплые крошки, и Бан Чан помогает ему без салфеток и рук. В нос ударяет запах от порошка корицы. На Рождество приготовят что-нибудь ещё.