Ещё шампанского!

      В просторной, обитой бархатом, гримёрной стоял приятный гомон: звон бокалов, треск бутылок, выстрелы пробок шампанского, скрип деревянных стульев о паркет, громкий смех и нередкое произношение тостов.       В этот раз пили даже по нескромному поводу. В обители Степана Ласточкина — театре имени примы — сегодня праздновался мальчишник по случаю помолвки одного из членов "ничуть-не-прозябающей-жизнь коалиции Предприятия 3826" — Виктора Петрова.       На самом деле горе-романтик решился на предложение уже давно. Этот повод товарищи уже отмечали. Просто саму свадьбу пришлось многократно откладывать. То Лариса — невеста незадачливого инженера — все суетилась с организацией, то по работе некогда было — у обоих аврал, то с родителями загвоздка, то просто денег нет.       Стефан и Михаэль были бы рады оказать посильную помощь, но Ласточкин с недавних пор был закодирован, и по этому поводу переживал творческий кризис. Он даже немножко собирался умереть без своей сорокоградустной "музы" на коньячном спирту. Но Штокзаузен — третий участник этого дисседентского кружка — не позволял ему этого сделать. Ведь это именно он являлся виновником столь несчастного состояния худрука театра.       Эта королева драмы просто слишком много обещала Штоку взамен на долгожданное и многострадальное признание в чувствах товарищу Сеченову. Вот и поплатилась.       Миша почти год не упускал возможности лишний раз повздыхать на предмет своих грез во время их пятничных сборищ, не обращая внимания насколько высока степень выраженности его симпатии. Поэтому Ласточкину пришлось идти на крайние меры в шантаже этого дуболома признаться в чувствах первому уму СССР. И, конечно, сейчас Стефан многократно пожалел о своих мерах шантажа. Миша вот уже третий месяц купался в лучах своей глубокой любви, утопал в нежности, взаимной страсти и самой искренней принадлежности Дмитрию Сергеевичу. А Стёпа отныне чокался с ними брусничным морсом.       Атмосфера царила праздничная: Стёпа запряг двух декораторов надуть в одной из примерных несколько воздушных шаров, развесить флажки. Шток по случаю раздобыл "советского" шампанского, наверняка лишний раз воспользовавшись своим небывалым обаянием и должностью. А так же именно он потрудился организовать всем троим свободных четыре часа в будний день вечером на пьянку.       Виктор долго ходил по комнате надутым павлином, с излишним вниманием протирая безымянный палец на правой руке, то и дело щебеча на "мысль" голосовые сообщения новоиспеченной невесте, которая, между прочим, девичник для себя любимой не устраивала. Подруг у лабораторной затворницы все равно не было, а любым шумным компаниям она предпочитала подопытных мышек, способных молча выслушать ее мысли вслух за работой.       Глядя из-за плеча на то, как Петров в очередной раз тянется к виску и расплывается во влюбленной улыбке от сообщения своей избранницы, Ласточкин кокетливо усмехнулся и привлек внимание Штока.       — Кажется, мы его потеряли. Окончательно. Наше грандиозное сообщество совершенно разлагается! Я больше не придаюсь истиному вкусовому созерцанию спиртного, Виктор погряз в супружеской трясине, а ты... Кстати, тебя-то твой ненаглядный отпустил? Не будет названивать?       — Не будет. — Штокзаузен неловко скрыл улыбку в усах, чтобы не быть похожим на такого же влюбленного программиста за их спинами. — Он улетел в Москву по не слишком срочному, не слишком важному поручению, для которого ему не требуется заместитель.       — Я бы на твоём месте обиделся. — Стёпа флегматично фыркнул и отвернулся сделать изящный глоток.       — Предлагаешь скучать по нему до слёз? Писать истерические сообщения, о том, как мне его здесь и сейчас не хватает, потому что я влюбленный дурак?.. А ты чертовски прав, друг мой! Этим и займусь. — Михаэль хмельно посмеялся, открыто иронизируя. Вместо обещанного мельтешения он уютно расположился на мягком стуле с глубокой спинкой напротив расслабленно рассевшегося в такой же мебели Ласточкина.       По Диме Михаэль действительно скучал. Бывали у него приступы сентиментальности, особенно если дело касалось мужчины, от которого уже несколько месяцев сердце тревожно напоминало о популярности смерти от инсульта в его возрастной категории.       Конфетно-букетный период у этих великовозрастных Ромео с Ромео отличался лишь тем, что отправлять ежедневные валентинки и сосаться по углам было уже не солидно. Но вместо этого у них были романтичные вздохи друг на друга, и редкие нежности в не менее редкие обеденные перерывы. И ведь немец был на седьмом небе от счастья.       — Нет-нет-нет, никаких Дмитриев Сергеевичей этим вечером, Михаэль! — Бодро отозвался Петров, наконец убирая мысль куда-то в карман. Он подхватил со столика между товарищами свой полупустой бокал и излишне торжественно поднял его над головами.       — Долой думы о бренном, друзья! Сегодня последний день моего неженатого прозебания! "Долой забытых муз, во мне вскормивших обещанье!"... За мою свадьбу, товарищи!       И они выпили. По третьему кругу за свадьбу, здоровье, потом в очередной раз за любовь, и конечно, за науку, которая свела два сердца.       Ко второму часу болтовни, когда закуски, подъедаемые Стефаном, почти кончились, речь зашла о театре. Это было весьма классическое обсуждение в их компании, и оно всегда рассматривалось с самых неожиданных сторон. Сейчас, например, они начали за здравие — об успехе текущего сезона, толпах восхищённых посетителей, тоннах положительных отзывов. Но кончали все равно за упокой — в вопросе популярности людей-актеров в сравнении с робо-артистами. Под градусом такая тема вовсе не могла быть чистой светской беседой, а потому, эквивалентно литражу алкоголя, обрастала каламбурами, несерьёзными аргументами и растущим градусом авторитета выражения "бля буду".       Штокзаузен в этот разговор влезть не смог. Всё-таки к роботам в работе театра он так близок не был. Да и прогресс-прогрессом, а на живых танцоров и актеров ему смотреть было приятнее. Здесь спорили трезвый и не очень деятели дома искусства.       —... Не, Стеф, я всё-таки думаю писать на афишах в первую очередь имена людей! При чем гордо — больши-ими буквами. И совсем ма-аленькими про наших роботов. Всё-таки оно и так понятно. На предприятии ни что без роботов не обойдется! А вот имена великих артистов привлекут больше внимания.        Виктор конечно говорил и о себе. Даже если его сегодняшняя профессия совсем не связана с тонким мастерством актерства, то никто не мешал ему подыгрывать в театре на добровольческих началах, ради ублажения собственного эго, которое конкретно сейчас требовало в себе плакатно-рекламного внимания.       Стёпа, слегка съехавший в кресле вниз и расставивший ноги в нескромном, но устойчивом положении, только фыркнул.       — Мой...то есть наш театр как раз тем и отличается, голубчик. Что у нас и именитые артисты, и неповторимые роботы. Но по твоей логике выходит, что на плакате все должно быть большими буквами. На эдакие плакаты бумаги не хватит, не смеши. Оставим как есть — всё мелким шрифтом под иллюстрацией.       — Ну вот, Ласточкин, как с тобой таким упрямым работать?! — Виктор, поднявший было руки в раскрытом жесте, резко опустил их, строя недовольную гримасу и оборачиваясь на худрука. — А как же известность? Громкое имя! Чтоб вот так: "выступает великий актер театра, кино и перформанса Виктор Васильевич Петров!" — Мужчина харизматично обыграл грубым басом объявление конферансье.       — ...Выступает главный зазнайка "Предприятия 3826". Проходите мимо, не задерживайтесь, не смотрите ему в глаза, а то набросится. — Штокзаузен рассмеялся себе в кулак, краем глаза поглядывая на вмиг обозлившегося Петрова, красноречиво засопевшего носом.       — Ой, ну ты-то у нас знаменитость! Зам министра промышленности. А всего-то надо было понравиться Сеченову...       — Но-но-но, Виктор, завидуй молча. — Худрук элегантно потянулся за сигаретой. — Получать приличную зарплату и спать с начальством это только вершина айсберга. Вспомни какие вкусные сплетни плетутся вокруг Мишеньки. Анекдоты про Штирлица и Чепаева рядом не стояли! А ведь это мы ещё не всё слышали...       — О, здесь я и сам сказать могу! — Михаэль бодро сел ровнее, отпивая из своего бокала до дна и начиная показательно разгибать пальцы, начиная с большого. — Ну, то что с начальником сплю это однозначно самое популярное, туда же споры о том, как именно я должность получал и какие связи имею. Какого черта это вообще людям интересно?       — Я тут не при чем, — поверх его слов торопливо сказал Ласточкин, затягиваясь куревом и уводя взгляд в потолок.       — И мое самое любимое, — подытожил Михаэль, закончив разгибать четвертый палец левой ладони, — это то, что меня скоро уволят, потому что близняшки полностью заменяют мою работу.       — А это не так? — Удивлённо вскинулся Петров, получив в итоге короткий толчок локтем в ребро.       — А ты думал, что я рядом с Сеченовым просто красивый сижу и лишь иногда перекладываю рабочие листы из файлика в папку, из папки в стол, а из стола в мусорку?..       — А почему бы и нет? — Петров гаденько усмехнулся и оскалился. — О Дмитрии Сергеевиче тоже много что говорят: и что он скоро к себе живых людей подпускать перестанет, и что роботов он чисто для себя хороших делает, а простому народу болванки сует, и конечно, что не женат он до сих пор просто потому что две железные бабы в его личной охране лучше живой простой советской женщины. Даже самой умной.       — Витенька, — Ласточкин скучающе перебил его, — даже если б девчонки всеми своими стальными прелестями перед носом трясли — у директора все равно встает только на заместителя. И никакими умницами его не соблазнишь. — Мужчина сладко затянулся табаком и взглянул на нечитаемо нелепое выражение лица Штока. — Об этом каждая девчонка в артистической вздыхает, стоит Сеченову посетить представление.       Штокзаузен лениво осмотрел содержимое своего бокала и в повисшей на минуту тишине сипло рассмеялся, протирая переносицу.       — Я вот не знаю благодарить тебя за комплимент моему мужчине или всё-таки служебно пригрозить как непосредственное начальство?       — Оу, после полбутылки в тебе просыпается любитель второсортного ролевого порно? Потом меня накажешь... В рабочем смысле конечно. — Стефан не менял своего обыкновения небрежно и пошло шутить даже трезвым. Он отмахнулся и слегка растрепал свои волосы, наблюдая, как Петров в очередной раз закатывает глаза на их однобокий флирт. Штокзаузена такие шутки не трогали, а вот Ласточкин развлекался как мог в условиях френдзоны.       — Тебе достанется, так и знай. Я сплетников вместе с желтыми журналистами плохо переношу. Вот здесь уже сидят. — Учёный сделал красноречивый жест ребром ладони у шеи и поморщился. — Столько грязи пускают, прости партия, и как не стыдно.       — Не стыдно, — продолжал спорить Стефан, — жизнь сейчас легче, проще, скучнее. Все такое искусственное, неживое. Людям не хватает драмы! Или остросюжетных чувств! Другими словами: хочется разнообразить досуг чьей-нибудь драмой. И хорошо, если эта драма о ком-то известном.       — То ли дело наш театр! — Виктор удачно вернулся к теме, торжественно встав и подхватив бутылку за горлышко. — Никакой фальши! Никакой скуки. Все настоящее – любовь, смерть и роботы! Выпьем за искренность эмоций, друзья! И в театре...       —... И с Ларисой, — подхватил Шток, отсалютовав тост к высоко стоящему Петрову.

***

      Пили они уже довольно давно. Только вот Штокзаузен цедил бокалы подолгу, пьянея только от вездесущих пузырьков, обещающих сушняк и головную боль. А вот Виктор на правах жениха налегал немало и уже во всю цитировал похабные анекдоты, расстегивая ворот комбенизона от прилипшего под градусом жара.       — В театре, значит, премьера! — Вещал Петров, оперевшись одной ногой о табуретку. — И вдруг выясняется, что один актер отсутствует. А так как роль была маленькой — кажется, он говорил только: «Я гонец из Пензы», отдавал реквизит и уходил — то заметили его отсутствие слишком поздно...       Ласточкин фыркнул и манерным жестом зачесал на бок секущуюся от осветления пергидролем челку. Вот уж где действительно анекдот. Стефан такие форсмажоры решал увольнением всех причастных и не очень товарищей. Но на то это и шутка. Оратора худрук перебивать не стал. Петров только вошёл во вкус.       —... Режиссер там сразу на грани инфа-аркта, актеры в панике! Заменить-то конечно не кем. Тут смотрят — сидит пожарник дядя Ваня. Быстренько научили его, что надо сделать, переодели и на сцену! Выходит дядь Ваня на сцену и говорит: "Я гонец из пизды!"       Петров пьяно хрюкнул от смеха и приложился к бутылке шампанского,которую уже минут пять таскал в руках за горлышко. Переведя дух он продолжил незабываемую хохму:       — Мужик понял, что спиз-... сказал неправильно и повторил громче: "Я пиздатый гонец!"       Виктор начал натурально краснеть от истерического смеха, сдерживаемого ради окончания рассказа.       — И снова ведь не то сказал! В итоге исправил на самое громкое: "Я гонимый пиздец!". Но по тишине в зале сам понял — херня. Поворачивается к зрителям и в порыве такой: "Ну пиздец, я гоню!"       И тут незатейливого оратора прорвало на какой-то ультразвук. Петров свистел как чайник и гаркал, как раненый койот, согнувшись пополам.       Михаэль, доживший до окончания шутки, закрыл лицо свободной от бокала рукой и нервно захихикал, совсем тихо, только чтобы унять испанский стыд за пьяного товарища. Ласточкин и вовсе сострил сложно читаемую рожу и только хрюкнул от смеха, выхватывая у программиста несчастную бутылку шампанского, которую так и желал расплескать по полу виновник торжества. Худрук успел удержать его за плечо, чтобы тот не свалился на ровном месте.       — Цветов! Цветов артисту за эдакий концерт!       — Стёпа, ты этими цветами после каждой премьеры барыжишь. Мне не втюхивай.       — Предлагаешь упустить такой успешный бизнес?       — У меня есть идея получше. — Нашелся в комментарии Штокхаузен. — После спектакля, значит, подходишь к случайному студенту, протягиваешь букет за пять копеек, указываешь на красивую одинокую студентку и — хоп! Поднимаешь демографическую ситуацию в стране.       — Ой начинается. Я на государственную мораль не работаю, Миша, даже не думай! — Стефан пригрозил ему пальцем, оставил Петрова, который был явно не рад прекращению своеобразных объятий, и элегантно наклонился ближе к сильно съехавшему с центра сидушки кресла Михаэлю.       — Оставь эту тему для молодоженов. Посмотри, из него же, ха-ха, показательный пример молодого семьянина.       Шток наклонился торсом в бок, с неверием присматриваясь к инженеру за спиной театрала, который вернул себе в руки бутылку и допил остатки на ее дне. Тому пора было прекращать накачиваться алкоголем, а то не ровен час, и ему надоест горячо высказываться своим товарищам. Того и гляди осмелеет настолько, что женится на первой встречной из театра, притащит в качестве свадебного подарка тигра, ну или отправится в ближайшее отделение милиции. Последнее было бы лучшим исходом. Сейчас же Виктор порывисто взгромоздился на стол и с силой, чувством, расстановкой ударил себя в грудь, истерично хныкая и повышая голос.       — Вы-ы бы знали, как я Ларису люблю! И детей хочу... Самое лучшее им дам. А фсе, кто н-не верит – пиздюлей выхватит. Ясно вам?!       Петров посмотрел на своих товарищей весьма угрожающе, топнув ногой по столешнице. Та предупреждающее затрещала под ним. Глаза актёришки недобро засверкали, а щеки запылали румянцем.       — О, а вот и белочка пришла,— заметил Штокзаузен, смеясь в кулак.       — Та какая к черту белочка!.. хотя, я и белочек дам. Все, что попросит!       — Кто? Ребенок?       — Лариса!       — Кстати о ней...— Ласточкин элегантным движением вынул из кармана пурпурную "мысль" и, подмигнув весьма сонному от алкогольной дозы Штокхаузену, вышел из гримёрной через другую дверь в коридор.       Михаэль проводил его взглядом и позавидовал: Стефану не придется слушать очередной поток завываний инженера о любви всей его жизни. Немец повел плечами, разгоняя сонливость, и откинул голову на спинку кресла, прикрывая глаза. Петров продолжил что-то крайне горячо рассказывать, вещая со стола, но слушать его вопли пятый час подряд уже наскучило.       И, может быть, это было лучшее совпадение в жизни Штокзаузена, но ровно в тот момент, когда "парадная" дверь гримёрной распахнулась, и на пороге оказался Дмитрий Сергеевич, Виктор с громким треском сложившихся ножек стола и разбившейся посуды рухнул на пол. На сегодня его спектакль был окончен.       Сеченов только поднял брови в удивлённом выражении, глядя на открывшуюся перед ним картину пропахшего сигаретным дымом, алкоголем и по́том помещения. Впрочем его губы не отразили брезгливости, и мужчина плавно вошёл в комнату, обходя обломки стола. Он учтиво наклонился пониже к пострадавшему и бархатным тоном поинтересовался:       — Вы в порядке, друг мой?       Петров ответил неразборчивым бульканьем и стоном. Кажется бедолага ушибся, так грандиозно рухнув со сцены. Потому он был не в состоянии ни ответить, ни устыдиться своему положению перед директором предприятия.       Но Виктор не был тем, ради кого Сеченов прошел в застенки театра, минуя обомлевшую охрану. Он оставил умирающего лебедя страдать в последнем акте и поднял голову.       Михаэль плавно оказался рядом, щекоча нос запахом табака и алкоголя. Дмитрий позволил мужчине приобнять себя за плечи. Мишино лицо, расслабленное градусом, сложилось в самое влюбленное и счастливое выражение, от которого порядком замерзшему на улице директору стало тепло. Сеченов улыбнулся ему в ответ весьма снисходительно и всмотрелся в карие глаза.       — Засиделись вы, ребятки.       — Как давно ты приехал? — Улыбающийся голос Михаэля стал тише.       — Минут сорок назад приземлился на "Челомее". А тебя нет дома, вот я и... — Виктор подал признаки жизни громким булькающим стоном. —...решил заехать за тобой. Вы уже заканчиваете?       Сеченов осмотрелся в поисках Стефана в комнате, но Миша перебил его осторожным касанием рук, складывая их ладони в тёплый замочек. Он было потянулся поцеловать своего мужчину, но тот мягко остановил его жестом.       — Да. Кажется да. Стефан только-...       — Виктор Васильевич, а не охренели ли вы часом громить мой театр?! — Ласточкин вернулся так же быстро, как и ушел, только в этот раз его выражение было полно возмущения на тот бардак, что устроил виновник торжества. Худрук упер руки в худощавые бока и недовольно закатил глаза. Его совсем не смущало присутствие директора предприятия. Он даже о приветствии вспомнил, когда подошёл помочь горе-артисту подняться на ноги.       — Доброго вечерочка, Дмитрий Сергеевич. Вот посмотрите что в колыбели культуры творится! Стыд и срам, да, Витенька?       Петров, перекинувший руку на шею Ласточкина, поднял побледневшую моську, но обрывками фраз не смог донести приветствие и просто повесил голову, сильно облокачиваясь на товарища. Кажется, он был согласен.       — И вам здравствуйте, Степан Ильич, разрешите у вас друга нетактично похитить? Время позднее. — Сеченов не терял своего аристократичного выражения, поглаживая руки возлюбленного и не отпуская того от себя, несмотря на их весьма компрометирующее положение.       Художественный руководитель еле допер пьяного мультика до кресла и небрежно усадил его там, не заботясь в общем-то о том, какие тот ловит вертолеты. Ласточкин показательно отряхнул руки и заворковал, провожая начальство.       — Конечно-конечно, вам в самом деле пора. Спасибо, что составил нам компанию, Мишель. Я передам Витеньке, что ты ушел.       Шток сконфуженно посмеялся, когда их с Димой буквально выгнали из гримёрной в коридор.       — Тебе нужна помощь? — Уточнил немец.       — Будто я пьяных не видел, голубчик. Я это состояние изобрел! Да и Ларисе я при тебе звонил. Приедет за своим ненаглядным. Кстати, наорала она почему-то на меня, хотя напился этот артист!       — Хорошего вам вечера, товарищ Ласточкин, — пресекая новый обмен репликами, промурлыкал Сеченов, плавно обнимая своего заместителя под локоть и неспешно, ради твердой походки Штокзаузена, уводя его прочь.       Стефан ненадолго завис в дверном проёме поглазеть на ускользающие воркования начальства, а после обернулся на беспорядок, учиненный грандиозным мальчишником.        Две девчонки из обслуживания помещений театра пришлись как раз кстати, проходя мимо со швабрами и тряпками. Оценив их фигурки Стефан подумал, что вечер должен непременно закончиться в компании одной из них... Конечно после того, как станет чисто, и Лариса заберёт своего завтрашнего мужа.