Тюрьма "Денвер"

Белый свет, белый гул в ушах, белая, выжженная пустота внутри, где девяносто суток горели, как на медленном огне, все её воспоминания. Отец с его шрамами и тихой злобой, мать с её мокрой тряпкой и мёртвыми глазами, тётя Рита с поцелуем в макушку и татуировкой медведя, уходящая в холодную даль и так никогда не вернувшаяся. Гараж, боль, позор, драка на парковке, первый срок, Марта, героин и чудовищное предательство собственного тела, а потом «Денвер», Брик, кровь, хруст и снова боль, но уже исходящая от неё самой. Кусочки дерьма, разложенные по полочкам безумия, ничего ценного, ничего святого, только уроки, выжженные кислотой на душе: не доверяй, не надейся, будь жёстче, бей первой, строй стены выше. Дверь открылась с глухим щелчком, и надзирательница в проёме была безликой тенью. — Волкова, срок отбыт, выходи. Кира поднялась, но её ноги, забывшие, что значит ходить куда-то дальше трёх шагов, подкосились. Она упёрлась ладонью в холодную стену, выпрямилась. Она сделала шаг из белого куба в серый коридор, где воздух был другим, тяжёлым, спёртым, пахнущим человеческим потом, плохой едой, страхом и злобой. Настоящим. Её повели знакомыми коридорами, и звуки возвращались: лязг ключей, приглушённые голоса из-за дверей, тяжёлые шаги конвоя. Всё было таким же, и в то же время совершенно другим, потому что она была другой, не новенькой, не жертвой, не просто зэчкой. Она была темой для разговоров. В кабинете начальника режимного отдела всё было так же, как и три месяца назад, тот же стол, те же бумаги, а сам капитан Гросс выглядел уставшим. — Отбыла, возвращаешься в общий блок «Денвер», твоя репутация теперь твой единственный капитал и твоя же мишень на спине, не создавай мне проблем, удачи. — Он даже не взглянул на неё, просто махнул рукой, пожелал удачи, как будто речь шла о новом рабочем месте, а не о возвращении в ад. И вот она снова в том самом коридоре, что ведёт в жилой блок Дверь камеры открылась, и Кира шагнула в гущу уже устоявшейся жизни. Воздух был плотным от запахов трёх женщин: дешёвого табака, пота, страха и властного спокойствия. На нижней кочке, как на троне, восседала Лекса. крепкая, сбитая, с короткими тёмными волосами и лицом, высеченным из гранита. От неё исходила тихая, но неоспоримая волна альфы. Она только недавно вышла из изолятора, и это читалось в её слишком прямой спине, в настороженном, всё замечающем взгляде, который сейчас буравил Киру. В углу, на единственном табуретке, сидела Дарлин. Её глаза быстро бегали от Лексы к Кире и обратно, оценивая ситуацию, готовясь к любому развитию событий. На верхней полке, прижавшись к стене, сидела худенькая девчонка с огромными испуганными глазами по кличке Мышка, шестёрка, одно из самых низких звеньев в иерархии, но уже своя, проверенная. Это был не просто набор соседок, это был микрокосм, маленькая стая со своей чёткой структурой, и в этот мирок сейчас вбросили дикую, непредсказуемую кошку, её, Киру. Лекса не двинулась с места, медленно затушила окурок о бетонный пол и подняла на Киру взгляд, полный не скрытого гнева, а холодного, управляемого недовольства. — Волкова, — произнесла она, и в её голосе не было приветствия, был лишь тяжёлый, усталый выдох. — Прежде чем ты решишь, что ты тут герой или жертва, давай сразу протрем твои розовые очки об реальность. Она откинулась на стену, её взгляд скользнул по Кире с ног до головы, оценивающе и без интереса. — Брик была отбитой мразью, конченой, сидела за то, что в пьяном угаре обработала соседа по квартире молотком по голове, но у этой мрази было одно полезное качество, её все боялись. И она была… независимой. Не в моей стае, не в чьей, сама по себе, тупая гора мяса, но иногда... — Лекса сделала небольшую паузу, — иногда это было полезно. Нужно было кого-то припугнуть, но чтобы руки не пачкать, кивала Брик, нужно было груз тяжёлый перетащить или дверь вынести, звали Брик. Она была как стихийное бедствие, непредсказуемым, но направляемым, и пока её кормили и не лезли в её тупые дела, она была условно на моей стороне. Моим… сдерживающим фактором для всякой мелочи, которая могла задумать бунт. Лекса выдохнула дым, её лицо исказила гримаса досады. — А ты эту стихию, блядь, усмирила. Не просто ударила, а уничтожила, сделала из неё посмешище и овощ, и знаешь, что теперь, теперь этой «непредсказуемой силы» у меня нет. Теперь каждая шавка, которая раньше боялась даже на Брик косо посмотреть, думает: «А чего это я должна бояться Лексу, если какая-то новенькая её главную дубину в фарш превратила?» Ты не авторитет мой подняла, сука. Ты его обнулила. Всем показала, что моего самого страшного зверя можно разобрать на запчасти. Она прищурилась, и в её взгляде засветилось что-то похожее на презрительное любопытство. — И пока я в карцере отсиживала, здесь не вакуум был, Саида, эта падла с востока, почуяла слабину, уже шепчет по углам, что Лекса свою территорию не держит, что пора власть менять, и твой цирк с Брик для неё лучшая реклама. Смотрите, мол, как здесь всё шатко. Моё дело — это наркота, тихий, постоянный поток, а в шаткой системе постоянства не бывает, клиенты нервничают, поставщики дёргаются, и весь мой бизнес сейчас на волоске из-за твоего самосуда. Она плюнула на пол, стирая с лица последние следы чего-либо, кроме холодного расчёта. — Так что вот тебе расклад, Волкова, два пути, мой для тебя закрыт, ты мне не нужна, ты громоотвод для проблем, а у меня их и так выше крыши. — Первый путь. Русский квартал, там свои, не мои, но люди в целом нормальные, если играть по их правилам. Правила простые: своя рубашка ближе к телу, долги отдавать, и если встала под их крышу, работаешь на общак, не предавать своих, помочь могут, прикроют от мелких пакостей, отберут передачку, если нужно, но на защиту от Саиды не рассчитывай. Они с ней в открытую не воюют, у них нейтралитет, так что если она решит тебя заполучить, они, может, и замолвят за тебя слово, но против её воли не пойдут, это не их война, так что выбирая их, ты выбираешь не мощную защиту, а просто другую камеру, с другими хозяевами и со своими долгами. Лекса показала второй палец. — Второй путь. Тот, который у тебя в кармане, иди к Саиде, сдавайся сразу, она тебя хочет, отдайся. Ляг, раздвинь ноги и делай, что скажут — может, будет больно, унизительно, противно, зато будешь под прямой защитой, ведь она свою вещь бережёт, и пока ты ей интересна, другие тебя тронуть не посмеют. Это самый быстрый способ решить твою проблему с ней и заодно поставить на мне жирную галочку, потому что если ты уйдёшь к ней, все увидят, что я тебя не удержала, но это уже, блядь, не твои проблемы, верно? Она откинулась, скрестив руки, и её взгляд был пустым, как у бухгалтера, оглашающего неутешительный баланс. — Нейтралитета нет, его тут не бывает, ты либо чья-то, либо мишень для всех, так что выбирай, идти к своим, где есть правила, но нет гарантий против Саиды, или идти к той, которая хочет тебя трахнуть, зато получишь мощную крышу и станешь моим личным позором. Теперь вали и решай. Мешаешь. Лекса демонстративно отвернулась, закрыв тему, она не предлагала, не советовала, она просто констатировала факты тюремной геополитики. Кира оказалась между двух огней: группировкой, которая могла дать защиту, но не полную, и хищницей, которая давала полную защиту ценой полного порабощения. Кира стояла, слушая этот безэмоциональный ультиматум, внутри всё сжалось в тугой, холодный узел, выбора не было, был только выбор между разными видами зависимости. Тишина в камере была тягучей, нарушаемой только тяжёлым дыханием Лексы и тихим шуршанием Дарлин, что-то перебирающей под одеялом. Мышка, та самая тщедушная девчонка на верхней полке, казалось, вообще не дышала. Прошёл час, может, два, свет в камере притушили, оставив лишь тусклое аварийное свечение из коридора, пробивающееся сквозь решётку в двери, Лекса и Дарлин, похоже, уснули, и вот тогда, в этой полутьме, Кира услышала едва различимый шёпот. — Эй… — Прошептала Мышка, её голосок был тонким, испуганным, как писк мыши, оправдывающий кличку. Кира не пошевелилась, только приоткрыла глаза. — Я… я слышала, о чём Лекса, — продолжила Мышка, запинаясь. — Про… про русских и про… Кира не ответила, но её молчание, видимо, было воспринято как знак продолжать. — Русские… они норм, да, — зашептала Мышка ещё тише. — Но они… они требуют. Всё время. Мышка замолчала, переводя дух, потом, с ещё большим страхом в голосе, прошипела: — А Саида… про Саиду… лучше к русским. Любой ценой. Кира медленно повернула голову. В полумраке она увидела бледное, испуганное лицо Мышки, её огромные, полные ужаса глаза. — Что ты знаешь? — тихо спросила Кира, её собственный голос прозвучал хрипло и глухо. — Одна девчонка… из её бывших… — Мышка заглотила воздух. — Она потом в дурку попала. Но перед тем… она кое-что рассказала. Саида… она не просто… трахается. Мышка замолчала, будто набираясь смелости. — У неё… вещи. Не просто дилдо. Она… они говорят… она делает их сама. Из всего, из ручек, из расчёсок, из… из мыльниц, да. Обматывает плёнкой. И… — голос Мышки стал совсем призрачным, — она не спереди любит. Она любит… в зад. Анально. Говорит, что это полное подчинение, что там всё туго и больно , и что девушка должна… должна сама просить,чтобы ей сделали больно, чтобы её… взяли там. Кира почувствовала, как её собственное дыхание перехватило. Не от страха, а от волны такого глубокого, физиологического отвращения. — Она привязывает, — продолжала Мышка, уже почти плача от ужаса. — Руки, ноги, и она не отпускает, пока сама не кончит. A кончает она… только когда её игрушка плачет. По-настоящему или когда та… та… начинает сама двигаться, просить ещё. Одна девчонка сломалась, потом всем рассказывала, что это был самый сладкий оргазм в её жизни… после всего того кошмара. И это самое страшное, она ломает не только тело, она ломает мозг, заставляя хотеть того, от чего тебя рвёт. Кира лежала не двигаясь, а картины, нарисованные этим испуганным шёпотом, вставали перед её глазами с пугающей чёткостью. Это было не просто грубое насилие, как с Бриком, а изощрённая, хирургическая пытка, направленная на уничтожение воли, чтобы жертва сама ползала за болью и унижением, называя это удовольствием. — Спасибо, — выдавила она наконец, и это слово прозвучало чужим, металлическим голосом. — Ты… ты не пойдёшь к ней? — испуганно прошептала Мышка. Кира не ответила, а лишь смотрела в потолок, где тени от решётки двери медленно ползли, пока внутри неё бушевала тихая, холодная буря. Нахуй. Нахуй Саиду с её садомазохистскими играми. Нахуй русских с их вечными долгами и рабством. Нахуй Лексу, которая смотрела на неё как на обузу. Но «нахуй» — это не план, а лишь эмоция, которая здесь убивает, поэтому ей был нужен третий путь, тот самый, которого, по словам Лексы, не существовало.