Без ума от любви

      Зимы в Юньмэне не были суровы: крепких морозов в здешних местах не случалось. Снег хоть и выпадал — ложился тонким слоем и надолго не задерживался. Озёра и вовсе никогда не замерзали, покрываясь лишь коркой льда, толщиной с два бумажных листа. Такую ещё крайне приятно ломать носком сапога или протыкать пальцем, слушая звонкий хруст. Правда, подобные забавы являются сугубо детским развлечением, и Цзян Чэн ими давно не занимался, чего не скажешь о его шисюне. Вэй Усянь, пребывая в чрезвычайно бодром расположении духа, намеревался взять лодку и отправиться на прогулку по озеру, дабы насладиться треском разбиваемого о борт льда. Посему, взбудораженный этой идеей, бежал по пирсу под окрики Цзян Чэна: — Смотри под ноги! Шарахнешься же! — А? — Вэй Усянь не успел сформировать ни одного полноценного слова, как предостережение стало пророческим: — А! — возглас стремительно сменил вопросительную интонацию на восклицательную при соприкосновении головы с досками подмостков.       Вэй Усянь, поскользнувшись на заледеневшей лужице, грохнулся с высоты своего роста, смачно приложившись затылком о деревянный настил. При этом гул стоял такой, что Цзян Чэн совсем не удивился бы, обнаружив в пирсе сквозную дыру, пробитую бедовой головой. — Да чтоб тебя гули драли! Балбес! Ну предупреждал же! — несмотря на громкие возмущения, злость улеглась моментально. Стоило услышать сдавленный болезненный стон, и настроение Цзян Чэна резко переменилось. Ускорив шаг, он быстро добрался до распластанного тела и, нависнув над ним, обеспокоенно поинтересовался: — Ты как, цел? Крови нет? Голова не кружится?       Вопреки ожиданиям, лицо Вэй Усяня не имело страдальческого выражения. Даже наоборот: глаза светились, губы были чувственно приоткрыты. Складывалось впечатление, будто он, подобно восторженной деве, смотрел на своего спасителя, а не на ворчливого шиди. — Ты так красиво ругаешься…       Прозвучало настолько томно, что Цзян Чэна передёрнуло. Кое-как справившись с невесть откуда взявшейся неловкостью, он твёрдо протянул руку, бросив: — Нехило ты приложился. Может, к лекарю пойдём? — Ой, да ладно — ерунда.       Оперевшись на чужое запястье, Вэй Усянь ловко поднялся. Затем принялся отряхиваться от снега и поправлять покосившийся из-за падения хвост. Пока пострадавший прихорашивался, Цзян Чэн занялся лодкой: снял покрытый снегом тент, поставил вёсла и начал отшвартовку. — Ему так идёт зимняя мантия. Очень величественный вид… — восхищённые слова заставили нелепо замереть с канатом в руках.       Цзян Чэн недоумённо оглянулся по сторонам, словно действительно мог увидеть на безлюдном причале кого-то, кроме них двоих. После недовольно вперился в говорившего: — Ты о ком сейчас? — А? Я ничего не говорил.       «Решил дурака из меня сделать? Какой смысл врать?» — Цзян Чэн нахмурился пуще прежнего. Однако Вэй Усянь излучал такое искреннее непонимание, что скорее поверишь в искажение собственного слуха, нежели в его виновность.       Возникшее напряжение разбилось вместе с первым хрустом треснувшего льда. Вэй Ин опустил вёсла и на его лице заиграла улыбка белее падающего снега. Гнетущая тишина сменилась плеском. Лодка пришла в движение, и Цзян Чэн наконец расслабился.       Да, странное поведение шисюна раздражало. Определённо. Однако Вэй Усянь часто вёл себя как придурок: шутил, разыгрывал, ввязывался в неприятности и тащил в них за собой. А ещё шумел, капризничал, геройствовал, затевал драки, устраивал попойки и нарушал всяческие правила. К тому же, совершенно не следил за языком. Вот и сегодня не пойми какую забаву затеял! Но Цзян Чэн чувствовал себя с Вэй Усянем спокойно и легко. Даже когда тот доводил до белого каления, было… Хорошо?       Цзян Чэну вдруг не понравилось, куда завели его собственные мысли. Видимо, созерцание умиротворяющих зимних пейзажей подействовало чересчур медитативно. Так, занырнув в глубины подсознания, и до сумасшествия додуматься можно. Надо отвлечься. Вопреки логике, от раздумий о Вэй Усяне Цзян Чэн решил заняться разглядыванием Вэй Усяня, а после и разговором с ним: — Тебе не холодно? — Меня греет любовь, — простодушно поделился Вэй Ин, а затем неожиданно впал в панику, зачастив, будто в горячечном бреду: — И Ци! Да, Ци меня греет! А ещё я же двигаюсь! От этого вообще жарко! Ух, я аж употел! Давай теперь ты берись за вёсла!       Подозрительно румяные щеки и красные уши, из-за которых Цзян Чэн изначально задал вопрос, сейчас и вовсе сделались алыми.       «Чего он испугался? Да, шутка дурацкая, но смысл оправдываться? Раньше вот ни капли не стыдился своих бредовых подтруниваний, а сейчас вдруг всполошился. Не изобью же я его веслом, в самом деле.»       Цзян Чэн молча принял управление лодкой и повёл её ближе к центру озера. Да, рассматривать берег интереснее, ведь вся жизнь осталась там, но было в застывшей воде нечто притягательное. Романтичное? Голова резко мотнулась в сторону, отгоняя непрошенную мысль. Это слово совсем не подходило к их с Вэй Усянем вылазке. Пожалуй, «таинственное» куда лучше отразит тихую зимнюю атмосферу. Верно, лёд скрывает под собой многое. Сонных гулей, например. И вялых рыб. А ещё в корку вмерзает всякое — вполне интересно и загадочно. Да и снег, медленно падающий на бескрайнюю озёрную гладь, завораживает. — Красиво! — Вэй Усянь наклонился к воде и вытащил из неё большую ледяную пластину. Затем поднёс к лицу и стал разглядывать. Причём непонятно, что конкретно: сам лёд, вкрапления или весь окружающий мир под новым углом.       Через полупрозрачную льдину, закрывшую Вэй Усяню голову и часть плеч, его силуэт смотрелся до непривычного потусторонним. Призрачным и смазанным. Словно очертания предметов после тяжёлой тренировки в знойный день.       «Красиво…» – улыбка против воли тронула губы Цзян Чэна. — Ва… А снежинки-то на волосах похожи на звёзды! — Вэй Усянь вдруг пристыженно прикусил губу, будто сболтнул лишнего.       Он всю прогулку сыпал короткими восторженными фразами, и это сбивало с толку: «Ведёт себя как ребёнок.» Но, на удивление, подобное отторжения не вызывало. Наверное, из-за приближающихся праздников. Как ни крути, а новогоднее настроение по большей части держится на вере в лучшее. Предвкушении светлого, доброго счастливого будущего. Словом, на детской наивности и простодушии, коими Цзян Чэн не обладал даже в малолетнем возрасте. Поэтому нынешняя манера Вэй Усяня выражаться даже казалась милой.       «Чёрные волосы и белый снег. Да, действительно ночное небо с россыпью звёзд,» — несмотря на красоту сравнения, рука сама потянулась стряхнуть снежные хлопья с головы Вэй Усяня. Промокнет ещё.       От взгляда на разомлевшего шисюна жар прилил к щекам. Пришлось спешно отвернуться, напустив на себя серьёзный вид. Но это, разумеется, всё Вэй Усянь виноват. Сделал настолько довольное лицо из-за простого дружеского жеста, что смотреть неловко! — Нужно возвращаться. Тренировочную площадку уже наверняка расчистили, — глубокомысленно изрёк Цзян Чэн, не отрывая взора от горизонта. Затем в той же сдержанной и собранной манере направил лодку в сторону пристани. — Ага. Как же повезло, что снега за ночь навалило! Такая спонтанная прогулка прямо подарок перед Новым Годом! — Скоро длинные праздники — наразвлекаешься ещё. Или тебе мало? — Тебя мне всегда мало… А, ой! Поворачиваем, да! — не успел Цзян Чэн возмутиться странной двусмысленной фразе, как Вэй Усянь заполошно вырвал вёсла из его рук. Перехватив управление, тот принялся грести с каким-то диким рвением и дёрганной скомканной речью: — Срочно на берег! Нас ждёт тренировка и сладкие булочки! — Вэй Усянь вдруг неистово затряс головой, мученически жмурясь словно при сильной нагрузке: — Ну, эти, которые съедобные… Да! Едятся которые! Нам же шицзе обещала испечь! Ахах…       Цзян Чэну только и оставалось с подозрением смотреть на ошалелого шисюна, да наслаждаться ощущением ветра в волосах. Ведь воздух вспарывало нещадно — такую завидную скорость лодка умудрилась развить под натиском первого ученика Юньмэн Цзян. — Ух! Хорошо время провели. Так романтично! Почти свидание, — Вэй Усянь лихо спрыгнул на пристань. Лицо его выражало какую-то непонятную смесь воодушевления и паники. — Да что у тебя за шутки сегодня? По затрещинам соскучился? — чувства Цзян Чэна тоже были далеки от ясности.       «Нет, я, конечно, тоже о таком вскользь подумал, но зачем говорить вслух? На ум же какая только ересь не приходит. Смысл всё озвучивать?» — внутри кипело раздражение. Да, именно оно. Однако откровенность Вэй Ина всё же подкупала. Если допустить, что тот говорил от сердца, а не подшучивал — было приятно? — Да я и сам не знаю? — глаза округлились от искреннего испуга, а улыбка сделалась виноватой. Не дожидаясь обещанной кары, Вэй Усянь припустил в сторону резиденции, оставив Цзян Чэна наедине с лодкой и недоумением. Завязанный в замешательстве морской узел вышел до безобразия кривым.

⋅⋆⊱───⋇ ·❆· ⋇───⊰⋆⋅

      На тренировочной площадке искомого балбеса не оказалось. Цзян Чэн в самом деле был слишком наивен, когда решил, что тот сломя голову побежал упражняться. Разумеется, можно просто подождать вместе со всеми… Однако «прикрывать Вэй Усяня» у Цзян Чэна давно стало действием на уровне инстинктов. Не зная, куда пойти, он сначала заглянул на кухню, но застал там лишь сестру и несколько кухарок. И не единого намёка на уплетающего булочки «А-Сяня»… — Цзе-цзе, ты Вэй Усяня не видела? У нас скоро тренировка. Матушка разгневается, если он опять опоздает.       Цзян Яньли отвлеклась от приготовления чжимацю, отложив недоделанный шарик на доску к остальным заготовкам. — А-Сянь у лекаря. Сказал: хочет наложить компресс с травами, чтобы шишка скорее прошла, — в её голосе не прозвучало и толики беспокойства, однако Цзян Чэн всё равно напрягся.       «Вэй Усянь и добровольно к лекарю? Да чтобы это произошло, ему половину черепа должно было снести — не меньше! А случись подобное, то он, в первую очередь, ныл бы мне не переставая. Да ещё, наверняка, вынудил в лазарет на руках нести!» — чувство, что его попросту избегают, не отпускало. — Я за ним зайду.       Прежде, чем покинуть кухню, Цзян Чэн бросил беглый взгляд на готовящиеся праздничные блюда: «Жаль, что булочки ещё не выпекли. Как раз мог бы захватить парочку для Вэй Ина». Отгоняя неуместные сантименты (ему вообще по-хорошему надо бы злиться на недомолвки шисюна), юноша быстрым шагом направился в лекарское крыло.              Не успел Цзян Чэн занести руку, дабы постучать в дверь, как из-за неё раздались чудовищно громкие возгласы: — ДА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ВСЁ ВПОРЯДКЕ! Я НЕ КОНТРОЛИРУЮ СОБСТВЕННЫЕ МЫСЛИ!       Цзян Чэн, являясь благовоспитанным юношей, совершенно точно не собирался подслушивать. Но шисюн вопил так, что самая страшная лекарская тайна уже была раскрыта. Вполне справедливо, если теперь он выяснит обстоятельства загадочной болезни. Исключительно для конкретики и сугубо ради борьбы с недугом. Ухо прислонилось к двери, но на сей раз слуха коснулся иной голос: — Молодой господин Вэй, не нужно так кричать. — А Я И НЕ КРИЧАЛ! ТОЛЬКО ПОДУМАЛ!       «Вот оно, что… Это многое объясняет, » — произошедшее с Вэй Усянем, безусловно, поражало. Цзян Чэн даже не представлял, что подобное возможно. Однако гораздо больше удивило: та милая чушь действительно была его мыслями, а не травматическим повреждением ума. В груди потеплело. — У вас довольно сильное сотрясение, но оно практически сошло на нет. С вашим уровнем совершенствования к вечеру не останется даже ушиба. — Да не это меня волнует! Я же веду себя как безумец! Говорю всё, что на ум придёт. Буквально! Я так все секреты разболтаю… — Разве помыслы столь славного юноши могут быть нечисты? — невинный вопрос, заданный мягким тоном, получил довольно неожиданный ответ: — Глупый старикан! Цзян Чэн же так всё узн… Мхм… — Вэй Усянь не договорил, судя по сдавленному звуку, заткнув рот сам себе. Цзян Чэн закатил глаза, мысли его были полны сарказма: «Да чего я там не знаю. Меня ты своей «тёмной душонкой» точно не напугаешь». Когда злоба была задушена, Вэй Усянь рассыпался в извинениях и, судя по интонации, весьма искренних: — Простите-простите! Я не хотел! — О… Да, если посмотреть с этой стороны, то подобное может приносить проблемы. Интересно… — впрочем целитель не затаил обиды. Его речь по-прежнему оставалась учтивой: — Кратковременная потеря памяти и помутнение рассудка — довольно частые последствия после травм головы, но с таким я сталкиваюсь впервые, — послышался звук шагов, затем шуршание, а после и доброжелательный голос: — Вот, возьмите. — Что это? — Успокоительное. Поможет продержаться до вечера.       Вэй Усянь вновь вспылил: — А может меня сразу усыпить до вечера? Пилюлькин хре… Мм… — но спустя непродолжительное мычание, означающее непосильное внутреннее противостояние, собрался: — Простите! Благодарю за помощь!       Цзян Чэн услышал достаточно, чтобы наконец постучать в дверь: — Вэй Усянь, ты скоро? Мы опаздываем.

⋅⋆⊱───⋇ ·❆· ⋇───⊰⋆⋅

      Юноши успели как раз вовремя, в последний момент заняв место в строю. Тренировка началась совершенно обыденно: строгие наставления Госпожи Юй, совместные разминочные упражнения, затем отработка приёмов в парах. Вот только невероятное сложное лицо Вэй Усяня было чем-то ранее невиданным. Подобное серьёзное выражение скорее присуще закалённому солдату из какого-нибудь эпоса военных лет, нежели беззаботному незрелому пареньку. Правда, держалось на румяном юном лике совсем недолго: пока Вэй Усянь не открыл рот для ответа. — Где твои перчатки? — Цзян Чэн извлёк Саньду из ножен и с силой выдохнул сквозь приоткрытые губы, настраиваясь. В воздух поднялось небольшое облачко пара. Металл холодил кожу даже через ткань, но Вэй Усяню, по обыкновению, всё было нипочём: — В них ощущения не те. — Вот отморозишь пальцы от рукояти — будут тебе ощущения. Забыл, как к мечу в детстве прилип? — Так я болванку тренировочную поиграться взял. Там обмотки не было. А у моего есть, — Вэй Усянь чеканил фразы одну за другой. Чётко и по существу, явно опасаясь наговорить лишнего. И страх подтвердился: — К тому же, ты тогда очень мило за меня переживал. Мне такое нравится… — на последних словах он заметно побледнел, и Цзян Чэну пришлось проявить чудеса снисхождения, изобразив полное безразличие: — Ну-ну.       Тренировка была в самом разгаре, а первый ученик Ордена всё ещё не проявил себя. Наоборот, сегодня Вэй Усянь держался хуже прочих адептов. Цзян Чэну даже казалось: он упражняется с соломенной куклой, а не сражается с живым соперником. Движения скованные, атаки редкие и беспорядочные, манера дёрганная. Оборона и вовсе похожа на трусливое уклонение вместо отбивки. Такое можно счесть за малодушие, но Цзян Чэн знал: Вэй Усянь сейчас изо всех сил боролся с самим собой, а не вёл бой с ним. — Соберись! Матушка смотрит… — Ты сам меня отвлекаешь своей красотой! — Атакуй давай! Я и так тебе поддаюсь, — Цзян Чэн сделал вид, что ничего не слышал, решив помочь хоть этим.       На потуги Вэй Усяня совершенно невозможно было смотреть. Он то отпрыгивал от своего шиди как от огня. То обмирал, пялясь ошалелыми глазами. То рассеянно размахивал мечом, бормоча всякую чепуху: — Не поможет! Я пропал… Не могу не думать о тебе! У меня на это все силы уходят!       От неожиданности Цзян Чэн и сам потерял контроль. Приём вышел куда мощнее, чем планировалось. Натиск, с каким он обрушился на Вэй Усяня, повалил их обоих с ног.       Изумлённое лицо, глаза, обернувшиеся бездонными омутами из-за расширившихся зрачков, расслабленно приоткрытые губы — стоило уложить шисюна на лопатки, и он тут же преобразился. От сдержанности, которую Вэй Усянь пытался проявлять неимоверными усилиями, ни осталось и следа. Цзян Чэн тоже немало удивился нынешнему положению дел: вот так прижимать к земле соперника всем телом — подобного не бывало уже несколько лет. В дружеской шутливой борьбе, если та, конечно, случалась, они обычно перекатывались, обмениваясь ударами. В суровой тренировке победа ознаменовывалась прижатым к горлу лезвием, а поединки чести проводились до первой крови. Нигде из вышеперечисленного оседлание побеждённого не предполагалось…       Ныне же бой принял какой-то странный оборот: тепло чужого тела; взгляд, полный обожания; румянец, окрасивший щёки. Да и обстановка на тренировочной площадке вдруг показалась куда более чувственной, нежели обычно. Зимой темнота наступает гораздо раньше, и вечерние занятия зачастую проходят при свете фонариков — вполне привычная деталь. Но сейчас, когда их мерцание отражалось в глазах Вэй Ина, а сам он находился так близко, что было слышно сердцебиение, это… — Это так похоже на… на… — однако Вэй Усянь не сумел озвучить мысль, пришедшую на ум им обоим.       Миг, и Цзян Чэна спихнули, а «поверженный заклинатель» стремглав выбежал с тренировочного поля, «скрываясь от великого позора». Так, наверняка, про него подумали адепты, Госпожа Юй же выразила данную мысль вслух: — Вэй Усянь! Живо вернись! Какой из тебя боец, если не в силах достойно пережить проигрыш?!       Цзян Чэн вскочил на ноги и кинулся вдогонку, бросив на ходу: — Матушка, я его верну. — Ты-то куда? Будущий Глава Ордена, а ведёшь себя не лучше!       Но «непокорный сын» уже ничего не слушал. Его слух был обращён к чужим мыслям, кои он старательно пытался уловить среди окриков матери и лязга мечей.        — БЕЖАТЬ! БЕЖАТЬ! НЕБО, ЕЩЁ БЫ ЧУТЬ-ЧУТЬ!       Вэй Усянь нёсся, сам не зная куда (иначе Цзян Чэн был бы осведомлён о его планах) и делал это с поразительной скоростью. Сам же догоняющий проявлял осторожность, прекрасно представляя, чем обычно заканчивается бег по обледенелым дорожкам. И остальных предупреждал: — Вэй Усянь, а ну стой! Опять упадешь! — Цзян Чэн?! Что же делать… Куда мне… Точно! Лодка! Не прыгнет же он за мной в ледяную воду… Доплыву до ближайшего берега и… — Слишком громко думаешь!       Едва наступив на подмостки, Вэй Усянь грохнулся с громким возгласом: — Проклятье!       Пока отбивший себе все места бедолага пытался встать, его настигла кара. Быстро запрыгнув на Вэй Усяня, Цзян Чэн прижал того к холодному настилу собственным весом. Затем схватил за запястья и завёл руки за голову, полностью обезвредив. — Хватит брыкаться! Просто скажи, что тебя гложет, и вернёмся на площадку!       Вэй Усянь извивался как рыба, выброшенная на берег. Голосил же словно раненый зверь: — Нельзя! — Можно! Разрешаю! — Нет-нет! Тебе нельзя знать, что мне нравятся мужчины! Я тебе опротивлю!       Цзян Чэн обмяк на мгновение, сразу же получив отрезвляющий удар коленом в живот. Откровение ненадолго сбило с толку, но правда была важнее личных чувств. С Вэй Ином необходимо разобраться до конца: — Как видишь, я узнал, и всё впорядке. Ничего страшного, тебя же не животные и дети привлекают. — Легко тебе говорить! Ты-то нормальный! Счастливо женишься, заведёшь кучу детишек, а мне что делать? От ревности умирать?       Цзян Чэн нахмурился от недоумения: — Ты хотел сказать: «зависти»?       Вэй Усянь тотчас принял несчастный вид: брови страдальчески заломились, глаза повлажнели, а губы оказались закушены до крови. И с этой мученической гримасой он начал лихорадочно биться головой о доски. — Прекрати! Последние мозги вышибешь! — Цзян Чэн тут же подсунул руку под затылок шисюну, дабы смягчить удары. За что и поплатился. Стоило отвлечься, и Вэй Усянь двинул особенно сильно. Цзян Чэна аж согнуло пополам от целой смеси чувств: тупой боли, обиды и смятения. Аж голос дал слабину, выдав хрип: — Да куда ты? — Топиться! — Стой! Или я больше никогда в жизни с тобой не заговорю! — прилетело в неумолимо удаляющуюся спину.       От этих жестоких слов Вэй Усянь моментально замер, обратившись ледяной статуей. Застывшее на половине движения тело было заметно напряжено. Он будто воспринял угрозу буквально и теперь боялся пошевелиться. Единственное действие, которое тот себе позволил, вышло грубым и резким. Совершенно отчаянным. Именно так — горячечно, рука сорвала ленту с волос, а после поднесла к лицу. Когда Вэй Усянь вернулся в прежнее состояние безжизненного изваяния, ладонь была пуста.       Цзян Чэн медленно обошёл оцепеневшего шисюна и, встав к нему вплотную, потребовал: — Выплюнь.       Вэй Усянь упрямо покачал головой. В глазах же у него плескалась такая безнадёга, что казалось: тот готов умереть прямо здесь и сейчас.       Мнимая безысходность и трагизм вкупе с совершеннейшей глупостью вынудили Цзян Чэна на крайние меры. Излюбленные угрозы пошли в ход вместе с подзатыльником: — Плюй давай, иначе дальнейшее тебе не понравится.       Вэй Усянь на это лишь сильнее поджал губы и втянул голову в плечи. А когда челюсть обхватили пальцами, зажмурился от испуга, явно ожидания внушительного удара. Но вскоре глаза поражённо распахнулись, ведь вместо кулака его коснулись губами.       Подобное едва ли можно назвать поцелуем, но всё же это был он. Самый первый, неумелый и странный. Особенно из-за обстоятельств и напряжения Вэй Ина. Он так плотно сжал губы, стараясь удержать мысли не озвученными, что Цзян Чэну попросту не осталось места для действий. Вышло лишь короткое прикосновение — не более. Но и от такой малости сердце учащённо забилось. Цзян Чэн освободил подбородок Вэй Ина от плена и, отстраняясь, произнёс: — А без лишней ткани во рту получилось бы лучше, — улыбался при этом столь счастливо и мягко, что резкие черты лица полностью преобразились. Взгляд потеплел, вечно хмурое выражение сменилось на ласковое. Цзян Чэн сейчас выглядел ровно как в те редкие моменты, когда к нему проявляли любовь. Только с маленькой поправкой: ныне он любил сам.       Вэй Усянь, в свою очередь, расцвёл как персиковое дерево по весне. Выплюнув на ладонь ленту, он гордо продемонстрировал её Цзян Чэну. Причём сиял от радости похлеще новогодних фейерверков, явно ожидая награду за самоотверженность и смекалку, а получил: — Фу! — А мы… Можем поцеловаться ещё раз? Пожалуйста? — интонация, с коей был задан сей вопрос, могла растопить любое сердце. Кроме сердца Цзян Чэна, разумеется. Закалённый выходками непутёвого шисюна, он оставался непреклонен: — Сначала признание, — скрещенные на груди руки наглядно показывали всю серьёзность ситуации, которая мгновенно испарилась от пламенных слов: — Ты мне нравишься! Как девушка! Ой, нет! Ты мне нравишься, как мужчинам нравятся женщины. В этом смысле. А то, что ты не девушка, мне тоже нравится! И даже очень!       Ладонь Цзян Чэна встретилась с лбом, да так сильно, что он тоже рисковал получить сотрясение: — Да уж, мозги у тебя до сих пор набекрень.       Вэй Ин нисколько не оскорбился. Наоборот, зарделся и засмущался, будто ему комплимент отвесили: — Видимо, уже нет… Веришь, нет, но я только что подумал, а вслух не сказал… — Что именно? — «Люблю тебя».       Цзян Чэн вздрогнул. Приличных слов любви он уже не ждал. Было приятно. И так спокойно, словно камень с души упал. Ведь Вэй Ин озвучил мысли, крутившиеся и в его голове. Ещё Цзян Чэн почувствовал гордость за шисюна. Ибо Вэй Усянь наконец перестал юлить, взяв ответственность за свои чувства. Доверился так, как ему доверяли уже много лет. Теперь Цзян Чэн был не одинок.       Неожиданно Вэй Ин добавил ещё пару слов к признанию: — А ещё, что у тебя рука тяжёлая… — и, откровенно поделившись мыслями, картинно потёр ушибленный затылок. — Не обманывай! Я едва коснулся! — Вот именно! Вышло легонько, но мозги на место встали, ахах!       От несправедливых обвинений Цзян Чэн совсем раскраснелся и, не в силах терпеть неловкость, вовлёк Вэй Ина в поцелуй.       На сей раз получалось лучше: губы были расслабленно приоткрыты, давая больше свободы. Вэй Усянь не стоял столбом, а отвечал с явным удовольствием. Но, несмотря на обоюдное доверие и желание, каких-то грандиозных успехов достичь не удавалось. Оба были слишком юны и неподготовленны. Цзян Чэн и вовсе видел жёлтые книги лишь мельком, сосредоточившись на изучении чувственной стороны вопроса, дабы разобраться в себе, а не на разглядывании срамных картинок. И, судя по совершенно невинным мыслям, Вэй Усянь также не успел особо натореть в искусстве любви (даже теоретически).       Однако быть друг с другом хотелось столь отчаянно, что они действовали, невзирая на неловкость и полное отсутствие опыта. Цзян Чэн несмело скользнул языком в приоткрытый рот и получил одобрительное мычание в ответ. Вэй Ин же с готовностью прижался плотнее: притянул одной рукой за шею, другой за талию. Но не рассчитал угол и врезался носом в щеку. Да ещё и зубами ударился. У Цзян Чэна тоже не обошлось без промахов: он неуверенно толкался языком в рот Вэй Ина, особо не представляя, каким образом превратить это столкновение в удовольствие. Но спустя пару беспорядочных движений влюблённость сделала своё дело.       Жар затопил лицо, колени стали слабеть. Невзирая на холод, оба взмокли. Цзян Чэн даже не заметил, когда начал поддерживать затылок Вэй Ина, направляя и позволяя расслабиться. Не понял, как умудрился потерять над собой контроль, застонав в голос. Но, к сожалению, окончательно забыться не давали обстоятельства. Кое-как оторвавшись от Вэй Ина, Цзян Чэн, не без грусти, вымолвил: — Пошли. Вечереет, а нам ещё наказание от матушки за сорванную тренировку отбывать.       Вэй Усянь выглядел таким разнеженным и довольным, что Цзян Чэн невольно расстроился: «Не нужно было спешить. Успели бы ещё получить выволочку.»       Да, Вэй Ина определённо хотелось целовать и дальше. И дольше. И ещё много-много раз. Правда сам Вэй Усянь подобных сожалений не испытывал, отыскав повод для радости даже там, где его не было: — И пусть! Заснеженный храм очень красив, у такого грех на коленях не постоять. Тем более, что совместные поклоны вполне похожи на свадьбу. Романтика! — У тебя опять с головой не в порядке? — прозвучало бы обидно, если бы Цзян Чэн не улыбался. Счастливо и умилённо. И немного глуповато. Так, как улыбаются те, кто поистине без ума от любви. — Нет, я действительно хотел это сказать.