vital signs

      – Итак, что случилось за две недели моего отсутствия? – спрашивает Грейс, найдя его у стойки администрации. Слава богам, пустой. – Ты и Лиам?..       Она смотрит так пристально, что Эстебан понимает: нужно проглотить язык сейчас, сию же секунду. Иначе он выболтает ей все, а это весьма… интимно, что ли? Он не до конца уверен, что хочет делиться, пускай даже с лучшей подругой. И потом, она только оправилась от сорванной помолвки, так что насколько правильным будет, если он…       Берет дыхание перед ответом как перед прыжком.       – Еще работаем вместе, если ты об этом, – дрожь в голосе допустима: на часах 9 утра, но смена такая, что можно вешаться. – Лиам отличный учитель.       Грейс звонко фыркает.       – Послушай, – выпавшие из высокого пучка прядки обрамляют лицо, делая его по-детски добродушным, но ее глаза не оставляют ни шанса. Грейс все поняла. Интересно, кто слил его ей?.. – Ты сохнешь по этому гаппо два месяца, и мы оба помним, что случилось на той вечеринке в честь победы Гейл…       – Guapo, – инстинктивно поправляет Эстебан, чувствуя, как кровь приливает к скулам. В конце длинного коридора маячит форма медсестры Чинь, и все происходящее похоже на сцену из дешевого фильма. – Грейс, замолчи, пожалуйста.       – …И как ты буквально сходил с ума на следующий день после поцелуя, – продолжает та громким шепотом; вид возбужденный, ручка в руке рисует по воздуху невидимые круги. – И как писал мне вот таку-у-ущие сообщения о его волосах, улыбке и о том, как пахнет его машина…       – Грейс, я тебя умоляю!..       – ..Так что ты не имеешь никакого права после вопроса этого гаппо…       – Guapo.       – ..говорить мне, что Лиам просто отличный учитель, – шепот превращается в угрожающее шипение, и тонкий пальчик упирается ему в грудную клетку. Эстебан видит аккуратный розовый ноготь, а чуть выше – веселое лицо Грейс и лицо медсестры Чинь за ее узким плечом. О. Боже. – Ты просто обязан все рассказать.       Это точно сцена из дешевого фильма.       – Нам обеим, – поддакивает Чинь, заходя за сестринский пост.       Ее пальцы молниеносно порхают над папками, сортируя их: одна, вторая, пятая. Влево, вправо. Эту отложить. Эту оставить. В эту внести пометки. Не отвлекаясь от своего занятия, она лениво поторапливает:       – Ну же, xiǎo guǐ, мы ждем.       От обилия синего у Эстебана плывет в глазах. В узком коридоре между смотровыми внезапно становится нечем дышать. И он снова как школьник, у которого не выходит врать своим близким.       – Кажется, меня взяли в кольцо, – жалуется он и показательно вскидывает голову к экрану с расписанием палат: как назло ничего срочного.       – Тебе не кажется, – миролюбиво соглашается Чинь, и они обе облокачиваются на стойку рядом. Грейс выглядит до того вдохновленной, что как-то даже неловко от мысли, что он уже взрослый и все-таки может им отказать (если хорошо попробует). – Я так устала от ваших влюбленных переглядываний за последнюю неделю, что нуждаюсь в моральной компенсации. Хочу знать больше.       – Все-все, – мелко кивает Грейс, и Эстебан вскользь думает о том, что женщины – особенно сильные, с твердыми границами – это страшное дело.       Морщится как от зубной боли и смущенно чешет щеку, прежде чем сказать:       – А если мое артериальное давление подскочит до показателей гипертонического криза?..       – Мы тебя откачаем, – легко обещает Чинь.       – Ну ладно, мерзкие сплетницы, – он вздыхает, смиренно опираясь спиной на стойку.       Коридор на секунду замирает – смена в самом разгаре, и в этот редкий момент здесь нет пациентов, требующих немедленной реанимации. Только гудение вентиляции и далекие голоса из палат. Отличный момент, чтобы сделать что-то, что запрещено уставом – например, рассказать, как две недели голодно облизываешься на широкую мужскую спину во врачебном халате. Боже, он безнадежен.       – У нас ничего не было, – наконец произносит Эстебан и прикрывает глаза. Откуда-то справа доносится удивленный вздох Грейс. – В смысле, был тот крышесносящий поцелуй в его машине и… много после, – слова с трудом перекатываются вверх по пересохшему горлу, внутри – терпкий коктейль из стыда, возбуждения и (почему-то) тоски. – Мы целовались даже здесь, в подсобке на втором.       – Я же говорила, – самодовольно подмечает Чинь, делая пометку в карте.       Внешне отстраненная, она будто целиком погружена в работу, но Эстебан знает: она слушает каждое слово. И не то чтобы это не смущает.       – Ой да брось, – косится через плечо, надеясь отыскать в ее хитрых глазах намек на шутку, но Чинь хмурит брови.       – «Брось»? Знаешь, xiǎo guǐ, как я гоняла доктора Хендрикса по палатам, лишь бы он вас не застукал в прошлую пятницу?!       В суровом тоне сквозит искра, но Эстебан лишь отворачивается, дернув щекой. Ведь все это – правда. Он слишком хорошо помнит, как Лиам прижимал его к темной стене, как зарывался пальцами под форму, как требовательно прижимал к себе, когда его губы… Ох. Стоп. Хватит. Ему нужно остановиться. И подумать о том, что удивительное совпадение, что никто у той подсобки ни разу не прошел, вовсе совпадением и не было. Возможно, им стоит стать осторожнее.       – Спасибо?       – Другое дело, – назидательно кивает Чинь, а Грейс едва удерживает восхищенный смешок. – Постарайтесь не попадаться.       – Я… знаю, – шепчет он неуверенно, разглядывая больничные лампы до рези в глазах. Под ложечкой сладко, но ниже – сплошная тревога. Он не привык быть настолько в любви и не чувствовать отторжения от тех, кто близок. И это странно, как странно и то, что… – И очень стараюсь. Но я от него дурею. А он от меня, наверное, нет.       Грейс под боком напрягается. Бросает на него изучающий взгляд и переспрашивает мягко, словно уточняя:       – Нет?.. Почему ты… почему ты так считаешь?       – Потому что Лиам никогда не предлагает ничего… больше, – выдыхает Эстебан, чувствуя, как в груди разливается ноющая пустота. – Я каждый раз жду, что он пригласит выпить или, может, предложит подбросить до дома, но нет. Я намекал сам, хотел купить билеты на какой-нибудь ближайший матч, но он так легко уходил от ответа, что… не знаю.       Он с силой трет переносицу, стараясь прогнать картину темно-синих глазах, на дне которых плещется буря. Ей нельзя подобрать имени, и он не в курсе, как ее укротить. И это страшно, потому что за эти чертовы две недели успел привязаться. Стало привычным встречать день с короткого сообщения от Лиама на телефоне (очередная глупая новостная сводка, которые он поглощает с завидным рвением, что-то в духе «голуби-убийцы уничтожат мир», боже, что за сюр и почему это так мило), переглядываться с ним в смотровых. Чувствовать вкус его губ и держаться за мощные плечи, словно боясь, что немного – и ударная волна размажет их по полу. Слушать Лиама. Говорить с Лиамом. Ему все это нравится. И он не хочет, боится это потерять.       – Не знаю, что конкретно не так, потому что когда мы рядом, между нами искрит. И он тянется первым, но первым отступает. И я… я начинаю думать, что зря оттолкнул его тогда, в машине. Может быть, он хотел просто секса, а я не дал ему этого, и теперь…       Грейс собирается возразить, но Чинь делает это первой. Медсестра откладывает ручку и поворачивается к нему всем корпусом. Взгляд больше не ленивый, а острый, как игла, он пронзает Эстебана насквозь.       – А я думала, ты внимательный, – говорит она; в голосе нет обычной язвительности, только игривая мягкость. – Вроде по баллам – чистый отличник, а на деле не видишь дальше собственного носа. Интересно, пациентов лечишь так же?       – Чего?       Эстебан моргает, сбитый с толку. Пытается ухватиться за размытый намек в словах, но не получается. Смотрит на Грейс в поисках поддержки, но та лишь разводит руками, и явно не собирается его защищать, когда Чинь перегибается через стойку. Вот же. Разве так поступают друзья?       – Ты хоть раз действительно видел, как доктор Томпсон на тебя смотрит? Или как смотрит тебе вслед, явно пытаясь перебороть себя?       Перебороть себя?.. Воздух застревает в горле, и, возможно, он просто смешон, как рыба, выброшенная на берег, но он ничего не может с этим поделать.       – Прости?       Чинь цокает языком, словно это самая нелепая шутка, которую она слышала за неделю.       – Он с ума сходит, как хочет тебя, Гутьеррес, – закатывает глаза, медсестра закрывает очередную карту с громким хлопком, – Но ты, Xiǎo Mòxīgē, производишь впечатление нежного цветочка, вот и играет в рыцарство. Боится обидеть. Или спугнуть. Или просто такой же, как ты, глуповатый.       Хочет, но боится обидеть… Какой кошмар, а ведь он и не думал об этом. Может, и правда глуповат? Или вообще тупой?       Грейс рядом издает восторженный звук, закрывая ладонью рот, но Чинь ее не останавливает. А у Эстебана перед глазами кружится потолок. И либо у него все же криз. Либо пора вызывать ремонтников. Он не успевает обдумать это всерьез, потому что табло над стойкой мигает обновленной сеткой, а от входа раздаются раздраженные голоса. Не сговариваясь, они чутко поворачивают головы на звук.       – Переставай ныть и, если он тебе действительно нравится, не стесняйся первым взять его за задницу, – насмешливо бросает Чинь, открывая новую папку. – А сейчас давай работай. И если я еще раз увижу, как вы шепчетесь в подсобке, лично вытащу вас обоих за уши. Тебя, Грейс, тоже касается. Работа есть работа.       – Работа есть работа, – розовея щеками, соглашается Грейс, стаскивая с шеи стетоскоп, и тянет Эстебана прочь от стойки.       В дверях парадной как раз появляется первая каталка.

***

      По законам жанра он встречает Лиама в туалете. За спиной – три часа на аспирации на разрыве селезенки у семнадцатилетней девочки и зашивание неглубоких порезов у молодой пары, не сумевшей мирно договориться о месте свадебной церемонии. На форме – несколько больших засыхающих пятен крови. Без сомнений он выглядит просто волшебно.       Но Лиам произносит:       – Привет.       И это «привет» как «привет, отлично выглядишь», или «привет, я скучал по тебе», или и то, и другое сразу. Наверное, именно поэтому сдержаться – выше его сил.       Воровато оглянувшись, Эстебан шагает ближе. Тянется сам, но Лиам наклоняет голову навстречу. С готовностью. Словно думал ровно о том же самом. И от этого спирает дыхание.       Их губы встречаются, и это мягко и требовательно одновременно. Никаких лишних движений, лишь соприкосновение языков, жаркое скольжение друг о друга и пальцы, лихорадочно обхватившие крепкую шею.       Отстраняясь, Эстебан сжимает ее еще раз:       – Мне все не дает покоя, что ты пловец.       – Любитель, – поправляет его Лиам с низким смешком и, наклонившись, оставляет легкий след в уголке губ. Его глаза светятся ярко и болезненно, и Эстебан думает: как можно было не замечать? – А мне не даешь покоя ты.       И, ладно, теперь он видит все необычайно четко: сдержанную улыбку, морщинку, залегшую между бровей, скованность в плечах. Напряжение – такое, когда боишься сделать лишний шаг по тонкому льду. Оно Эстебану хорошо знакомо.       И он ничего не может с собой поделать, когда осторожно поднимает руку и прикасается к виску Лиама. Ведет выше и вбок – прямо туда, разгладить глубокую складочку. Лиам вздрагивает и смотрит на него во все глаза. Такой открытый и уязвимый – пускай всего на мгновение.       – Хватит, guapo, – говорит Эстебан, и лицо Лиама темнеет: в глазах загораются и опадают звезды, и темная синь становится насыщенного цвета. И ведь наверняка понял не так, бедный. – Я больше так не хочу.       Лиам дергается, пытается сделать шаг, но второй рукой Эстебан ловит его запястье и притягивает к себе. Их лица так близко, что он чувствует кожей чужое тяжелое дыхание. Лиам бросает взгляд на его рот и прикусывает губу.       – Я больше не буду, – на всякий случай шепчет он, сам не понимая, что от него ждут. Эстебан чувствует, как выкручивает запястье, но только для того, чтобы переплести их пальцы. И это остро. И это так, что кружится голова. – Ты только скажи что, и я больше не буду.       Он ищет ответ на его лице быстрыми и встревоженными взглядами, и Эстебан думает, что не может быть зверем. Даже если очень хотелось чуть-чуть подразнить в отместку за то, что Лиам неделями водил его за нос. Пускай не специально. Он хочет беречь его. Беречь его всегда.       Оглаживает бровь и застывает раскрытой ладонью на пылающей щеке. Лиам податливо льнет к пальцам, такой большой и красивый, аристократично бледный по сравнению с его смуглой кожей.       – Я хочу тебя, – наконец признается Эстебан, и напряженный взгляд синих глаз теплеет. Становится мягче в одну-единственную секунду. – Хочу тебя целиком. Не прятаться по подсобкам. И не терпеть, как ты отстраняешься от меня, потому что боишься Хендрикса или того, что я не выдержу тебя. Мне было так хорошо с тобой все эти дни, но мне… мне тебя не хватает. И я хочу понять, в чем дело.       Лиам наклоняет голову к плечу. Непослушная прядь, выбившаяся из хвоста, каштановой волной ложится поверх ладони. Щекотно. Какие же мягкие у него волосы. Боже.       – Точно не в Хендриксе, – усмехается он. – Скорей в том, что я… Я… – тяжелый вдох, и Эстебан чувствует осторожную хватку у себя на бедре. В воздухе терпко пахнет озоном. – Считай, я ужасный зануда, – Лиам выводит круги по его бедренной косточке, избегая зрительного контакта. – И долго привязываюсь к людям. Но ты нравишься мне так сильно, что я не хотел бы потерять то, что есть, ради…. Точнее, ты такой красивый, с тобой даже пациенты флиртуют, – Эстебан, не сдержавшись, фыркает: это было всего раз! Что уже на десять-двадцать меньше, чем у самого Лиама, – и я боюсь, что для тебя это несерьезно, и ты…       Ох. Детка.       Эстебан чуть сдвигает руку, чтобы большой палец замер на губах Лиама, заставляя его замолчать. Тот выглядит огорошенным. И печальным. И полным надежды. Милый, милый доктор Томпсон… Даже как-то стыдно осознавать, насколько Чинь оказалась права.       – Для меня это серьезно, – голос тихий, но спокойный, и Эстебан не сомневается, что Лиам улавливает каждое слово. Он видит это по его лицу, постепенно наполняющемуся жизнью. Первыми расцветают глаза, и Эстебан тонет в них, словно в необъятном, бесконечном море. – Слышишь, Лиам? Очень серьезно.       Лиам кивает. Мягко целует его большой палец. И, тряхнув головой, обнимает его талию уже обеими руками.       – Слышу. Тогда сегодня ужинаем у меня.

***

      Эстебан толкает Лиама к стене, как только за ними закрывается дверь. Тот вроде пробует отбиваться, шутит:       – Ты даже не осмотрелся в моей квартире, – и это заставляет Эстебана быстро оглядеться.       Он вертит головой, замечая светлую кухню, пушистый ковер в маленькой гостиной. Из спальни оранжевым светом манит торшер. Отличный маяк, как по заказу.       – Красивая, – деловито бросает он и возвращается к прежнему занятию: попытке стянуть все три слоя одежды через голову Лиама разом, – но не такая красивая, как ты, guapo.       – Это ужасный подкат, – смеется Лиам и ловит его губы своими.       Сейчас он расслабленный и мягкий, будто отпустивший себя, переставший сопротивляться обстоятельствам, так часто швыряющим их друг в друга. Таким он нравится Эстебану даже больше, хотя, казалось бы, куда еще.       Они путаются в толстовке, Лиам пропадает где-то под складками черной ткани, и Эстебан чуть приседает, чтобы поднырнуть под тонкую футболку с черепашками Ниндзя под ней и коснуться теплой, моментально покрывшейся мурашками кожи.       – Не знал, что ты любишь мультики, доктор Томпсон.       – Это все Кенеди, – плаксиво признается Лиам, пытаясь вывернуться из его рук, скользящим вверх-вниз по оголенным бокам. – Подарила мне футболку с любимым мультфильмом детства на один из праздников. Боже! Эсте, не надо!..       – Эсте? – переспрашивает Эстебан, прижимаясь губами к местам, где только что прошлись его пальцы. Лиам почти плачет от удовольствия и дрожи, и тихие звуки его голоса ласкают слух. – Меня так никто не называл.       – Я… я могу перестать.       Эстебан оставляет легкий след укуса на ребрах и милосердно помогает Лиаму стянуть остатки верхней одежды. Из-под слоев ткани появляется раскрасневшееся, абсолютно потерянное лицо. От мысли, что этот большой и красивый мужчина так потерян из-за него, перехватывает дух.       – Нет, – Эстебан расстегивает собственную толстовку и делает несколько шагов назад, интуитивно отступая к торшеру в маленькой спальне. Он не позер, но может догадаться, как эстетично тусклый свет обрамляет силуэт. Замерший Лиам тому подтверждение. – Мне нравится.       Он делает еще шаг, стягивая майку. Круглая бляшка семейного медальона ударяет о грудину. Спальня все ближе.       – Эсте, – голос Лиама низкий и звучит предупреждением. – Кухня в другой стороне.       Эстебан щелкает ремнем. Синь в глазах Лиама такая, что можно задохнуться.       – Эсте, ужин.       Джинса мягко соскальзывает вниз, и это так просто – поднять ногу, чтобы перешагнуть через бесформенный ком одежды. Отступить снова, упираясь голенями в мягкий бортик кровати. Лиам в коридоре – настоящий нордический дух: лохматый, расчерченный неверными тенями. Красное на белом. Пьяным золотом блестит рыжина волос. Он делает над собой последнее усилие:       – Я старался. Готовил. Кенеди помогала.       Эстебан склоняет голову к плечу.       – Знаю, – и улыбается мягко-мягко. – Это будет на завтрак.       Лиам больше не говорит ничего – просто оказывается рядом.       Сильные руки толкают его на простыни, пахнущие свежестью и мятой. Голова свешивается с края, и приходится чуть отползти вглубь и вбок, чтобы притянуть Лиама к себе, вплотную, заставить лечь сверху, надавить своим теплым, тяжелым телом.       – Я так много думал об этом, – признается Эстебан между отчаянными, жадными поцелуями. Кожа горит от засосов, но и разум горит тоже. И все тяжелее думать связно и делать связно. Хочется всего. Сразу. Сейчас. – О тебе на себе. О том, как мы однажды займемся сексом. И каким будет твой член на вкус.       Лиам шипит красноречивое:       – Блять, – и рывком переворачивает его на живот.       Выцеловывает, вылизывает спину, задерживаясь в местах, от прикосновения к которым сводит под ложечкой. Осторожно спускается ниже, массируя поясницу, тазовые косточки, нежную кожу на ягодицах.       – Боже, – стонет Эстебан в попытке вырваться, но тщетно: как он взял Лиама в плен в коридоре, так он тут не дает ему даже шанса на побег. Остается только протянуть вниз руку и призывно шлепнуть по протянутым навстречу пальцам. – Перестань быть со мной таким ласковым. Умоляю. Ты нужен мне внутри, срочно, прямо сейчас.       Лиам откликается неразборчиво. Прикусывает почти до боли плечо. Широко лижет мочку, и его волосы рассыпаются по лицу Эстебана, загораживая свет. Он чувствует руку на собственной руке, тянущую вверх, к подушкам. Чувствует хватку на бедре. Чувствует член Лиама, твердый и горячий, прижимающийся к ложбинке между ягодиц. Да. Да. Давай. Ну же.       – Ты… готов? – в тоне Лиама ни намека на резкость, просто бесконечный жар обладания и доброта, способная плавить стены.       От них сердце делает кульбит. И тяжело думать о чем-либо на свете.       – Если у тебя есть смазка, будет замечательно, но да, да, я готов, пожалуйста, сделай хоть что-нибудь, – лопочет Эстебан и подается бедрами назад, прижимаясь вплотную.       Лиам в ответ рычит. И больше не медлит. Прохлада сквозняка, щелчок бутылочки, шуршание упаковки – все происходит за доли секунды. Эстебан ощущает, как Лиам жмется к его спине, когда направляет себя ко входу. Как изо всех сил сдерживается, не торопясь. Как подтаскивает чуть выше, чтобы добраться и до его члена.       Он так хочет сделать Эстебану приятно, что только от осознания этого чернеет в глазах.       – Мне хорошо, – шепчет, сбиваясь, Эстебан, отзываясь каждой клеточкой на медленный, постепенно нарастающий ритм, – мне хорошо, не бойся, мне так хорошо с тобой, правда.       Лиам выдыхает на ухо едва слышное «Эсте» и не останавливается, пока они оба не видят звезды.       Потом молчат, приходя в себя, и тишина хоть и новая, но комфортная. Полная высказанно-невысказанных чувств, она качает их на волнах посторгазменной неги. Эстебан переворачивается на спину и позволяет Лиаму обтереть себя полотенцем. Тот ненадолго исчезает в ванной, гремит шкафчиками на кухне и возвращается с мелко порезанными фруктами и бутылкой воды. Эстебан смотрит на него, не моргая, наслаждаясь тем, как бесстрашный профессионал доктор Томпсон тушуется под его внимательным взглядом.       Лиам ставит тарелку на тумбочку и ложится рядом, опираясь на согнутую руку.       – Итак, это было?.. – аккуратно уточняет он, стараясь придать себе спокойный вид, но глаза выдают с головой.       Они сверкают, и Эстебану даже не нужно задавать вопросов, чтобы знать, насколько Лиаму все понравилось. Ему понравилось тоже. И это просто замечательно, если честно.       – Вполне неплохо, guapo, – хмыкает он, поворачиваясь к нему. Медальончик с Девой Марией на длинной цепочке, наследие любимой бабушки (ох, знала бы ты, бабуль…), падает между ними, и Лиам с интересом вглядывается в затертое изображение. – Но я бы повторил утром. Чтобы закрепить эффект, так сказать. И предложение про член все еще в силе.       – Тс-с-с, не слушай этого pillo, Дева Мария,– Лиам накрывает медальончик пальцами и усмехается его озадаченному выражению лица. – Сначала мне не нравилось, что ты зовешь guapo. Не знал, что это такое. И Чинь… ты вообще знал, что она владеет испанским? – Эстебан легко качает головой, улавливая, как фрагменты пазла встают на свои места. – Она мне кое-что перевела… Ну и кое-чему научила. Так что, – рука Лиама поднимается выше, цепляет уверенным, но нежным движением подбородок. – Quédade conmigo para siempre.       Воу.       Эстебан заставляет себя выдохнуть. Потом моргает.       – Мы произносим «quédate» мягче, без твоего английского «d», – он мягко прижимается к руке Лиама губами, улыбается, чувствуя мурашки на его коже. – Красавчик.       – Главное, ты меня понял, – подмигивает Лиам, смотря на него из-под своих модельных ресниц, – потому что если ты останешься со мной навсегда, мы обязательно «закрепим эффект». И… и попробуем много чего еще. Не обязательно в сексе. Мне бы очень хотелось. С тобой.       Его слова звучат трогательно и искренне, и Эстебан вымеряет дыхание, прежде чем ответить:       – Я останусь, – ведь разве может быть иначе?       Под ребрами мерно бьется сердце, и, пусть он немного краснеет, он знает, что все хорошо. Рядом с Лиамом его жизненно важные показатели наконец-то в полном порядке.