Поцелуй моря

Леви раздражало море. Раздражали восторженные возгласы солдат, их мечты о горячем песке. Оно было для него не символом свободы, а навязчивым, шумным напоминанием. За этой бескрайней синевой скрывалось ещё больше людей, чьи жизни ему рано или поздно придётся оборвать по чужому приказу. И всё же он каждый раз возвращался к этим скалам. Здесь его могли не тревожить хотя бы пару часов. Даже если ради жалких мгновений одиночества приходилось тащиться через лес, отмахиваясь от комаров и спотыкаясь о корни. Раздражало до нервных тиков. Леви сидел, вычищая клинок, потемневший от крови, — той, что не отмоешь даже в ледяной воде. Она въедалась, как родная. Её запах был верным спутником все эти годы, наравне с холодным взглядом командира, указывающим пальцем на следующую «проблему». И Леви устранял. Это была его работа — быть измазанным чужими жизнями, потому что так хотели другие. Те, что жаждали войны и своего, лишь им понятного, правосудия. Ветер яростно бил в лицо, путая волосы. Кожа, давно огрубевшая, покрывалась мурашками. Аккерман сидел, пока не заканчивал дело окончательно. Всё было одним и тем же. Пока его место не заняли рыбаки. Пришлось стиснуть зубы и отступить, хотя те и предлагали присоединиться. Ни рыбалка, ни вонючая рыба его не привлекали. Он ждал несколько дней, пока они наиграются. Отдых? Подходящее ли это слово? Помнил ли он хоть один момент, когда тело не было твёрдым, как металл? Когда он позволял себе сомкнуть веки без напряжения? Точно не в этой жизни. Даже сейчас, позволив себе прикрыть глаза у воды, Леви вздрогнул и резко собрался, услышав за спиной подозрительный всплеск. Не ритмичный шум волн — а сдавленный, беспомощный. Он вскочил, рука привычно легла на рукоять ножа. Шпион. Раненый. Без разницы. Но он не ожидал увидеть то, о чём слышал лишь из детских книжек. Бледного юношу, чья кожа блестела на солнце, как отполированная ракушка. Спутанные волосы цвета летнего солнца. И хвост — длинный, покрытый переливающейся чешуёй, безнадёжно запутавшийся в брошенной рыбаками сетке. Существо извивалось, пытаясь вырваться, и песок лип к его коже. Получалось жалко. На нежном теле и хвосте проступили ссадины, мелко кровоточащие. На лице, почти детском, застыла гримаса боли и отчаяния. Его взгляд — ярко-голубой, как летнее небо — метнулся к Леви, застывшему за камнями. В голове пронеслись обрывки: человек-рыба... легенды... Русал. Чудовище. — Не подходи! — существо вскинуло ладони, пытаясь отползти, и забило хвостом по песку. Аккерман свёл брови. Взгляд скользнул с испуганного лица на сетку, впившуюся в чешую. — Не дёргайся. Я её сниму. Его пальцы коснулись грубых верёвок. Юноша замер, в его глазах застыл животный страх — не смерти, а самого Леви, этого человека с руками, пахнущими железом и копотью. Сеть поддалась не сразу, но снять её удалось. Аккерман отшвырнул её подальше, а русал, едва почувствовав свободу, резко дёрнулся и исчез под водой с тихим всплеском. — И это твоё «спасибо»? — буркнул Леви, стирая каплю с лица. В тот день он ушёл сразу, бросив последний взгляд на расходящиеся круги. Старался не думать. Замолви он хоть слово об увиденном — и его сочтут сумасшедшим. А потом лишат единственной работы, какой бы грязной она ни была. Но с этого дня море утратило часть своей раздражающей силы. Его, чёрт возьми, потянуло обратно. Он возвращался. Стоял у воды, всматриваясь в глубь — глупо надеясь снова увидеть тот переливающийся хвост. Глупо было предполагать, что это создание вернётся туда, где едва не погибло. Но, кажется, глупым был здесь вовсе не Леви. Он писал в блокноте — единственное, что ещё напоминало в нём человека, — когда услышал тихий всплеск. Негромкий, осторожный. Аккерман медленно поднял голову. Из-за камня на него смотрели те самые голубые глаза. Минуту они молчали. Леви проверял, не рехнулся ли, а юноша, кажется, присматривался. Но видение не рассыпалось. Не галлюцинация. Да и ощущение шероховатой чешуи под пальцами тоже не было наваждением. Он был реальным. Это подтвердилось, когда русал вдруг вытянул из воды руку и положил на разделяющий их камень гладкую, спиральную ракушку. — Меня зовут Армин, — сказал он, и голос его звучал тихо, но без дрожи. Так они заговорили. Армин оказался болтливым и любопытным. Пока Леви рассматривал ракушку (и в итоге сунул её в карман потрёпанных штанов), тот сыпал вопросами: не придут ли рыбаки? Что такое лошадь? О чём он пишет? — О своих грехах, — мрачно констатировал Аккерман, сверля глазами страницы. Юноша склонил голову набок, словно это помогало заглянуть в блокнот. Влажные волосы свесились, с них упала капля в воду. Руки он сложил на камне — их обоих разделял всего метр. Инстинкта самосохранения, решил Леви, у этого создания не было. — А что ты сделал? — Много чего. — Ты не похож на плохого. Леви хмыкнул, захлопывая блокнот. Взгляд, которым он окинул Армина, был с неодобрительной насмешкой. — Вот как, по-твоему? — Ты вытащил меня из ловушки. — Не хотелось дышать рыбой. Армин задумался, скользнув взглядом по камню. Провёл по нему пальцем, будто что-то рисуя. — А какой запах тебе нравится? Аккерман замер. Несколько секунд тишины. Запах. Вот о чём он точно не думал. — Чистый, — наконец выдавил он. — Без крови. Без пороха и пепла. Просто... воздух. — А здесь? — с любопытством щенка спросил русал. — Тут пепла точно нет. Леви на миг поджал губы. Сосредоточился на дыхании — чего не делал уже слишком давно. Лёгкие всегда работали сами по себе. Но сейчас он дал себе передышку. Влажный воздух солёного моря, песка, мокрых камней... Слишком влажно. Но несравнимо лучше сухой казармы, пропитанной чужим страхом, потом и старыми ранами. — Не знаю, — этот ответ вышел тихим, но впервые за долгое время — правдивым. — Дедушка говорил, что если чего-то не знаешь, стоит дать себе время, — мягко сказал Армин. Аккерман перевёл на него взгляд. Уже не насмешливый — внимательный, оценивающий. — Вас тут таких много? — Здесь? Не совсем. Моя стая небольшая, но мы заботимся друг о друге. Повисла пауза. Затем Леви, преодолевая невидимый барьер, задал свой вопрос: — Твоя стая? Значит, есть и другие? — Их много! — Армин вильнул хвостом, и тот со звонким шлепком ударил по воде. — У каждого своя территория. — И вы не враждуете? Глаза Армина потускнели. Хвост перестал двигаться, ушёл под воду. В этом жесте было больше печали, чем Леви готов был признать. — Враждуем, — сознался русал. — За территорию, за еду. Нас выгоняли, или мы уплывали сами. Нас мало, нам проще путешествовать. — Он снова поднял взгляд, и в нём теперь горел встречный вопрос. — А вы? Вы ведь тоже враждуете? — Откуда знаешь? — Дедушка рассказывал. Из груди Леви вырвался короткий, сухой смешок. — Он у тебя, выходит, кладезь знаний? — Он мне и сказал, что на берегу есть люди, — в голосе Армина прозвучала детская гордость. — Но велел быть осторожным. — Правильно велел. Людям доверять не стоит. Армин улёгся щекой на сложенные руки. Смотрел на Аккермана не отрываясь, с какой-то невозмутимой, безрассудной улыбкой. — Но ты-то мне нравишься. Словно током ударило. Леви резко отвёл глаза, уставившись в песок. Пальцы так сильно сжали обложку блокнота, что костяшки побелели. В ушах загудело, заглушая шум прибоя. — Я не из тех, кому такое стоит говорить, — прозвучало глухо, почти невыносимо правдиво. И с этого дня начались их встречи. Короткие, украденные у мира людей, — перед выездами или после них, когда нужно было отдышаться, смыть с себя не только грязь, но и тяжёлый осадок. Аккерман возвращался сюда всегда. Он был способным солдатом, ответственным капитаном, но каждый раз был шанс остаться в прохладной тени чужих лесов. Раньше этот шанс его не волновал. Теперь же он возникал в сознании навязчивой мыслью: а успеет ли он показать мальчишке книгу? Или как пахнут яблоки?.. Изредка он приносил угощения. Скорее, остатки от пайка: чёрствый хлеб, сушёные ягоды. Обменивались безделушками: Леви — сухой причудливой веткой, Армин — гладким камнем, отполированным морем до бархатистой гладкости. Аккерман молча забирал их, а потом в своей каморке при свете свечи разглядывал эти сокровища, искренне не понимая, зачем хранит такую ерунду. Ерунду, подаренную нечеловеческим существом, которое оказалось человечнее его самого. Эти безделушки были доказательством. Доказательством, что кто-то видел в нём не только палача. Что в нём ещё теплился свет. Или, может, Армин просто раздувал этот слабый огонёк, даря ему горстку щепок. Армин смеялся звонко, по-дельфиньи, и, хватаясь за живот от смеха, делал прыжок назад, взмахивая хвостом так, что раздражённого Леви насквозь окатывало волной. На самом деле Аккерман не злился. Внутри него что-то таяло и пело. Он был рад. Рад, что сердце билось не в лихорадочном ритме адреналина, как во сне, когда он просыпался в холодном поту от кошмаров. Оно билось счастливо. И от этой простой констатации становилось горько и страшно. По коже стекала не ледяная испарина ужаса, а морская вода — прохладная, солёная, живая. Она дарила ощущение нормальности. Пусть и с абсолютно ненормальным другом. Хотя кто тут был ненормальнее? Кто был большим чудовищем? Армин с рыбьим хвостом, чей взгляд был яснее утренней глади, или Леви — двуногий человек, в чьи руки въелась кровь по локоть? — Может, мы оба? — тихо отозвался Армин, когда тот поделился мыслью. — Или оба — нет. Аккерман стоял перед ним на трясущихся ногах. Дыхание, охрипшее, будто он бежал не от врага, а от самого себя, от сегодняшней бойни, оглушало шумом в ушах. С виска капала кровь, растворяясь и исчезая в идеально чистой воде. Сапоги шагнули глубже — и тут же резко вмерзли в песок. Рука, потянувшаяся было к лицу Армина, застыла в воздухе. Что он собирался сделать? Прикоснуться? Испачкать единственную чистую вещь в своей жизни? Но Армин не испугался. Он сам подплыл ближе, поднявшись так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Помолчал, набираясь смелости. — Моя стая уплывает, — прошептал он, и слова его были едва слышны под ропот волн. — На южные отмели. Холодные течения идут. Внутри Леви что-то тихо и необратимо надломилось. Тот лёд, что копился годами и лишь слегка подтаял рядом с этим мальчишкой, разлетелся вдребезги, обнажив сырую, незаживающую рану. — Ты придёшь сюда весной? — спросил Армин, и в его голосе не было надежды. Была просьба. Мольба. Леви онемел. Он смотрел в эти глаза и чувствовал, как под ногами уходит почва. «Придёшь сюда весной?» У Армина есть стая, друзья. Он рассказывал, как они гоняются за серебристой рыбёшкой, играют в лучах солнца. Но он хочет, чтобы вернулся именно Леви. Никто другой. Осквернённый, проклятый Леви. В голове как по команде вспыхнули кадры: окровавленный клинок, искажённые ужасом лица, его собственные руки, делающие грубую, страшную работу. Тело, хранящее шрамы как памятники чужим смертям. Однажды один из них станет фатальным. Он всегда это знал и всегда — до этого момента — был к этому готов. Теперь же мысль об этом вселила в него леденящий, животный страх. Страх не вернуться. Страх оставить этого наивного, светлого мальчишку ждать у скал того, кто сгниёт в безымянной могиле или просто исчезнет, как пятно крови на земле. — Я не знаю, — голос сорвался, прозвучав чужим и надтреснутым. Горечь подкатила к горлу, сжала кулаки до хруста. — Не знаю... Армин не стал переспрашивать. Его взгляд словно прочёл всё — всю грязь, всю тяжесть, весь невысказанный ужас его жизни. Ему не нужны были подробности. Он подплыл вплотную. Аккерман почувствовал на своём воротнике лёгкое, нерешительное касание мокрых пальцев. — Мне интересно, — тихо, но чётко произнёс Армин, — какой ты на вкус. Не море. Не суша. А ты. И, не дожидаясь ответа, потянул его за воротник на себя — осторожно, но решительно. Их губы встретились. Губы Армина были влажными, солёными и невероятно мягкими. Это был поцелуй, лишённый человеческой страсти, — чистое, детское любопытство и прощание в одном жесте. Леви не отстранился. Не ответил. Он позволил. Застыл, не смея даже моргнуть, словно закрой глаза — и это видение рассыплется, как мираж. Он впитывал в себя каждую деталь: мокрые золотые волосы, длинные ресницы, прикрывшие голубые глаза, бешеный стук собственного сердца. Армин отплыл, сделав один мощный взмах хвостом. И улыбнулся — той своей мягкой, солнечной улыбкой, в которой теперь читалась бездонная, тихая печаль. — До свидания! — крикнул он, и голос его звенел над водой. — Пусть твоё море будет спокойным! С нечеловеческим усилием, будто его рука весила тонну, Леви поднял ладонь. Ладонь, на сгибах которой въелась, не смываясь, чужая кровь. А на его губах, горящих, как от ожога, оставался солёный, горьковатый, невыносимо чистый отпечаток. Поцелуй моря. Последний подарок. И вечное напоминание.