when the light bends

this will destroy you — quiet

this will destroy you — they move on tracks of never-ending light

this will destroy you — a three-legged workhorse

      Всему приходит конец. Всё распадается, растворяется, возвращая в мир то, чему оно было обязано своим существованием. Цикл жизни продолжается в масштабах всего сущего, хотя на посекундном уровне — это скорее случайность; всё, что угодно, могло случиться в любой момент. Но Вселенная скажет, что что бы ни случилось, всему обязательно придёт конец.       Но — всему придёт и начало.       Ичибан начался в бане.       И потом, ещё раз, начался в том лагере для бездомных, за секунды до того, как всепоглощающий энтропийный конец его заберёт. Человеческая воля, как известно, самая могучая сверхсила, которая может быть в мире.       Когда ты становишься магом— нет, Магом, с большой буквы — мир перестаёт быть тем, что ты можешь только исследовать и познавать. Как только ты заглядываешь чуть глубже, за мимолётные желания, в поисках удовлетворения навязчивого чувства, что ты создан для чего-то большего, или в отчаянной погоне за последней соломинкой перед лицом смерти, тогда мир начинает познавать тебя. Вот кем оказался Ичибан, со слов своих сотоварищей; Магом. Тем, кто пришёл в эту реальность, чтобы бросить вызов её структуре, построенной восемью миллиардами галлонов негласного согласия. Избранным из бесчисленных спящих благодаря своей силе воли, а затем грубо пробуждённым ото сна околосмертным опытом. Вот только реальность не любила, когда ее разрывают и сшивают заново, будучи гобеленом, сотканным человечеством в единстве убеждений, и консенсус будет пинаться — но он такой неправильный, такой несправедливый порой, и если ему дали в руки нити, то как же он может взять… и не потянуть?       С этим он будет спорить с Нанбой — слишком осторожным в своих эффектах, до той степени, что эффекта вовсе нет. Будет спорить с реальностью, если уж на то пошло. Пусть она бросает все свои силы против него, пусть рычат драконы; героям, которые боятся боли, должно быть стыдно носить свой титул. Он был создан для этого, однажды осознал он — может, то было подсознательное понимание истинного чуда человечности, сокрытого в нём, которое сопровождало его всю жизнь; может, отголосок наследия тех, кто создавал этот мир, частичка ангелов (Ичибан христианином не был, он верил только в себя — ну, и в своих друзей). Он слышал зов всегда, даже когда он был всего лишь человеком, застрявшим на самом дне.       Он звал его взбираться вверх. Он был смыслом пытаться.       Теперь, когда в его руках чистая энергия бытия, так и хотелось использовать. Для себя он так не делал… ну, не всегда. Ему нужно было просто заручиться поддержкой мироздания — и оно прогнулось, позволило переплести нити по-своему; потоки квинтэссенции двинулись под его руками, позволяя обуздать первобытные силы. Безудержно неограниченное количество вероятностей, возможностей, собранных энтропией и отданных обратно в цикл существования — и всё это было его.       Подчинялось ему.       А потом… подчиняться перестали ноги.

•

      Ичибан неизбежно создаст Парадокс своим вмешательством, он жил под лозунгом «сначала сделай, потом подумай» и бросается на помощь со всеми своими внечеловеческими силами. Он заставляет происходить то, что реальным быть не может — и это скапливается, натягивается, как тетива, а потом бьёт со всей силы, за все эти маленькие толчки в нужном направлении и чудеса чуть покрупнее. Он вообще-то должен всегда держать в голове, что так произойдёт в любом случае, он правда держит — но как бы между прочим, потому что сейчас ему нужны эти чудеса. Ему нужна его сила.       Он справится.       В этом бою тоже.       Ичибан вкладывал свою квинтэссенцию в других, направляя потоки энергии, кажется, всего мира к своим друзьям, он заставлял её служить их цели — это не должно было быть проблемой, такое незначительное вмешательство в мироздание, которое никто посторонний не увидит. Аоки Рё — не посторонний, и более того, он тоже Маг, он знал, что такое Ичибан, потому что он творил то же самое, эффекта не должно было быть—       Однако, Парадокс был неумолим и не прощал даже такого крохотного изменения естественного хода реальности.       Он сделал щит Адачи достаточно крепким, чтобы магические заклинания Масато разбивались о него, как о настоящий волшебный барьер — а потом не мог сделать ни шагу. Его мышцы свело судорогой; он еле доковылял до выхода из башни «Миллениум», едва отрывая ноги от земли, чтобы не споткнуться. Не больно, но всё труднее и труднее нести свой собственный вес; к тому моменту, когда он вывалился на тротуар бульвара — почти невозможно. Словно кровь перестала проходить от колен и ниже, а лодыжки залили в бетон.       Магические удары били больно, чуть не вырубили его самого, если бы не его легендарная решимость. Ему бы направить силы к себе, не пытаться сделать что-то прочнее, чем оно должно быть — но как будто он мог упустить шанс спасти жизнь Адачи.       Он направил пули из пистолетов Чжунги в цели, повлияв на векторы сил, которые приводили их в движение — и его тут же придавило гравитацией за такое наглое вмешательство в динамические процессы. Суставы болели в тщетных попытках выдержать давление; позвоночник будто трещал под натиском, кое-как удерживая Ичибана в вертикальном положении. Пули должны лететь вперед, по баллистическим принципам.       Ичибан сжимает в ладони рубашку на груди, с трудом забираясь в коридор с ящиками для хранения — сердце тоже тянет его вниз, но по совершенно другой причине; трудно отличить парадокс, физические повреждения и полное отчаяние, жгущее изнутри.       Он смотрит на пальцы, мокрые и красные. Он изменил клинок Чжао, чтобы тот мог прорезать и металл, и камень, и теперь сам истекал кровью. Старые раны открылись в отместку; справедливо — за каждый порез, который не должен был случиться, ему нужно было ответить. Он боялся, что пострадает сам Чжао, но, по крайней мере, реальность разбиралась, кого нужно винить.       Он не мог даже надеяться на силы Нанбы; его исцеление невероятно, он расплетал и буквально штопал повреждённые узоры, создавая на их месте новые, которые заживляли раны и сращивали кости. Парадокс придёт и за ним, но сейчас была очередь Ичибана, и сама реальность не могла позволить, чтобы ему было хоть немного проще пережить своё наказание.       От Парадокса нет лекарств, нет брони и укрытия.       Он находит его и переламывает через метафорическое колено, а потом отбрасывает едва дышащее тело в сторону — за всё, что Ичибан натворил. За всех, кому он хотел помочь. Он так от этого устал.       Но в этом вся жизнь Ичибана — чёртов парад пинков и попыток скинуть его в пучины отчаяния. Он всё же человек — не вампир, не куэй-дзин, не оборотень и не дух, не демон в теле мертвеца, он просто человек, и воля человека может быть хоть сто раз сильнейшей магией на свете, ей не под силу справиться со смертью.       Не под силу выплести её из гобелена.       Парадокс продолжал постепенно раскрываться. Ичибан накопил его очень много; реальность, должно быть, сейчас на него реально разозлилась — он бы посмеялся над каламбуром, будь у него силы — хоть он едва ли что-то сделал.       А то, что он сделал… всё равно этого не хватило.       Просто… ему нужна пара мгновений, и всё будет хорошо. Он встанет, ему нужен отдых, расслабить немного постаревшие косточки, прежде чем они хрустнут и развалятся под весом отдачи — или под весом своих эмоций. Шторм в его сердце хуже любой пощёчины, которую может ему отвесить мироздание. Этому его не склонить, но…       Маги постоянно ведут борьбу с реальностью один на один. Иногда им удаётся её обуздать, придать ей форму, превосходящую общепринятые представления; то, что это всеобщий консенсус, не значит, что это хорошо. Он имеет право сказать, что бред это собачий, этот ваш консенсус.       То, что так было испокон веков, не значит, что это судьба — поэтому он должен бороться. Отказаться признать своё поражение. Он… — Ты сделал всё, что мог. — Нанба не мог приложить свои исцеляющие ладони и вплести кровь обратно в его вены, но он мог держать его трясшееся от усталости тело. Его собственные пальцы слегка подрагивали, кожа была грубой и потрескавшейся; он тоже отвечал за свои собственные попытки изменить ход вещей. Его голос эхом отдавался в голове Ичибана.       С другой стороны, плотные руки Адачи обвили Ичибана подмышками и потянули наверх, помогая встать. Он задерживается ладонью на его плече, тяжёлой и тёплой. Он — Спящий свидетель этим чудесам, даже если всё ему давно известно, он тоже часть великого консенсуса, часть реальности, которая неизбежно пинает его друзей. Ему даже за это стыдно, и он не раз рассыпался в извинениях.       Было бы за что.       Саэко стоит рядом, переваривая произошедшее. Чжао тоже недалеко, облизывая клыки — но его вампирская кровь ничего не сделала бы, уже было поздно, да и Ичибан был уверен, что Масато была противна одна мысль продолжить жить вот так. Хотя он, в глубине своего сердца, был готов отдать всего себя, до последней капли, лишь бы Масато выжил.       Чжунги мрачно присоединился к их группе.       Ичибан тихо закрыл глаза, ощущая, как мысли тяжело двигались в его мозгу; сотрясение давало о себе знать, и потеря крови тоже. Ни с тем, ни с другим ему никто не мог помочь.       Ему… просто нужно было время.