***
25 декабря 2025 г., 15:24
Шигараки не проигрывал. Когда закрывал очередной уровень в одиночку или же в редких случаях соглашался посоревноваться со Спиннером. Может, он и не отличался коммуникабельностью, зато мог легко концентрироваться на действительно важных вещах.
Вот и сейчас Томура прятался ото всех в баре, который сегодня непривычно пустовал. Очередное их нападение на героев запланировано на конец следующей недели, а значит обсуждение стратегий и возможных исходов можно было отложить. Даже Курогири временно оставил свой пост бармена и долгое время разбирался с чем-то в кладовой, предоставляя Шигараки самому себе.
Полностью погрузившись в процесс битвы, Томура не заметил, как кто-то вошёл в бар и, небрежно захлопнув за собой дверь, привалился спиной к стене. Комната наполнилась запахом гари, из-за чего долго думать не пришлось. Это был Даби. Раздражённый чем-то настолько, что воздух вокруг него раскалялся в считанные секунды.
Шигараки проигнорировал появление непрошенного гостя. Подобное уже случалось раньше. Обычно Даби быстро остывал и сваливал сам, не обращая внимания на наличие в зале наблюдателя. Но не в этот раз.
- Тебе еще не надоело рубиться в эти тупые игры?
Пропуская колкие замечания мимо, Томура, увлеченный процессом, продолжал пялиться в экран. Выигрыш в очередной битве был для него куда важней пустой болтовни.
Опомнился он лишь в тот момент, когда телефон из его рук вырвали, отбросив в сторону, и схватили за ворот футболки, прижимая спиной к барной стойке.
Бирюзовые радужки напротив блестели безумием.
Недолго думая, Шигараки обхватил предплечье Даби указательным и большим пальцами, медленно добавляя к ним сначала средний, затем безымянный. Когда же очередь дошла до мизинца, Томура остановился. Одно его желание – и тело очередного бесстрашного болвана рассыплется в пыль.
- Отвали, если не хочешь сдохнуть, - проговорил Шигараки так же спокойно, как и всегда.
Даби стиснул пальцы на вороте черной футболке сильнее. Крохотные язычки голубого пламени плясали вокруг его кулака.
Их взаимоотношения нельзя было назвать ни дружбой, ни враждой. Они просто сосуществовали, обычно не обращая внимания друг на друга. За исключением случаев вроде этого, когда готовы были схлестнуться в поединке лишь бы оставить последнее слово за собой.
И всё же Томура не спешил опускать на чужое предплечье мизинец, завершая разрушительную композицию из тонких пальцев; а Даби не усиливал жар огня, раскаляя пламя до показателей, способных кремировать на месте.
Что останавливало их? Эти двое никогда не задумывались о подобном. Но потому ли, что были друг другу безразличны?
Два малыша с украденными желаниями о геройском будущем и жизни в счастливой семье. Они были похожи, хоть того и не сознавали. Всё, что могло их ожидать дальше, - бесконечные попытки выжить в мире, погрязшем в мнимой надежде на светлое будущее, так любезно обеспеченное героями.
Герои... Даби оскалился, чувствуя, как натягивается сдерживаемая скобами кожа. Он вспомнил Старателя. Огонь где-то внутри полыхнул сильнее, тупой болью обжигая чудом функционирующие внутренности. Если бы все эти дураки знали, какому моральному уроду вверили свои жизни. Узнай они правду, осталось бы их отношение к героям прежним?..
Даби ведь не просил многого, лишь чтобы отец взглянул на него, чтобы гордился стараниями сына. В погоне за признанием глупый малец и не заметил, что ослеп. Вся жизнь превратилась в стремление отомстить, заставить смотреть и восхищаться. Не знать материнской ласки, отцовской гордости, не иметь возможности найти верных друзей и близкого человека, которому сможешь подарить свою любовь. В то время пока другие подростки посещали уроки, гоняли мяч с приятелями во дворе и с замиранием дыхания впервые ощущали теплое прикосновение на губах, Даби тренировался, не щадя и без того истерзанного тела. Он не жил, а скорее существовал ради одного - чтобы на него смотрел весь этот проклятый мир, чтобы на него смотрел отец. Чтобы он заметил, что старания были не напрасны. Чтобы этот мир узнал о новом герое - Тойе Тодороки, сыне Старателя, героя, наконец обошедшего Всемогущего.
Но миру всё это время было известно лишь другое его имя. Даби.
Несправедливо!
Стены комнаты поплыли перед глазами, полки со спиртным затанцевали разноцветными отблесками, барная стойка, к которой он сейчас прижимал Шигараки, показалась рыхлой деревяшкой, готовой в любое мгновение раствориться в синих языках его пламени. Все слилось в одно целое - тошнотворно-алое, не имеющее смысла. Даби было достаточно всего лишь ослабить контроль, и всё утонуло бы в его безмерной ярости, став серым и бесполезным. Даже этот Шигараки... Томура, или как его там. Для чего он продолжал бороться? Что такого было в этом худощавом стрёмном фрике, из-за чего хотелось противостоять ему, ломая как сухой прутик при любой встрече? Попытки отвоевать границы? Доказать, что его идеи ничтожны, как и сам он? Выплеснуть злость за все страдания, которые пришлось пережить маленькому беззащитному Тойе?
Или все же осознать, что только друг в друге они могут найти спасение; понять, что не одиноки в своем горе и их до безумия странные отношения - возможность удержаться на плаву? Куда и зачем они продолжали плыть - неизвестно. Способность втягивать тоненькие струи спасительного воздуха, все сильнее увязая в бездонном океане несправедливости. Звучало заманчиво. И Даби вдыхал, не боясь захлебнуться.
Он вцепился губами в чужие настолько резко, что Шигараки отбросило назад и он прогнулся в спине, почти прижавшись ей к лакированной столешнице. Узловатые бледные пальцы сжалась на чужом предплечье сильнее.
«Ну же, разрушь меня, - вертелось вихрем в голове, - расщепи на мелкие частицы, сотри в пыль, будто никакого Даби - нет, Тойи Тодороки - и не было никогда! Освободи от этой невыносимой боли, что тошнотворно медленно сжигает изнутри...» Но мизинец Шигараки оставался на прежнем месте. Медлил? Не желал разбрасываться подчинёнными? Даби перестал гадать. Его не страшила смерть. Однажды он уже умирал от своих же рук. Так что могло быть хуже?!
Прощаясь с последними крупицам рассудка, Даби не ждал ответа. Он целовал сухие шершавые губы Томуры так, будто они были его спасительной соломинкой, через которую он мог наконец вдыхать полной грудью.
Даби не считал необходимым разбрасываться любезностями, и потому одним небрежным рывком за ворот футболки притянул Шигараки ближе. Вторая же его рука, мгновение назад ещё нещадно сжимавшая край деревянной столешницы барной стойки, готовая её спалить, поспешно огладив худощавый бок с четко выступающими рёбрами, скользнула вниз и пропала под футболкой.
Томура еле заметно вздрогнул, но Даби успел это подметить. Оставалось только догадываться, как мог ощущать себя человек, на всю оставшуюся жизнь обреченный позабыть о тепле чужих прикосновений. Да и сам Даби не понимал, как интерпретировать тот спектр эмоций, обуявший его сейчас. Он целовал резко и настойчиво, но совсем неумело. Его никто и никогда не учил целоваться. Кажется, это даже бы его первый раз?..
Будто опомнившийся ото сна Шигараки начал медленно отвечать. Так же неумело и неаккуратно.
Они с интересом изучали друг друга губами словно подростки, которым в голову ударили первые гормоны. Подсознательно надеясь, что полученные знания смогут ещё когда-то пригодиться. Будто им судьбой не предначертано умереть в конце. У них ничего не осталось кроме жажды мести, а значит, нечего было терять.
Злость, порождённая несправедливостью и отчаяньем, больше не сдерживаемая ничем, выплескивалась с особой силой и оседала металлическим привкусом во рту. Чья это была кровь: с потрескавшихся губ Шигараки или из разошедшихся уголков рта Даби? А может, их общая, не позволяющая забыть о том, как подло обошлась с ними жизнь.
Выскользнувшая из-под футболки рука Даби отыскала замершую где-то рядом в воздухе руку Томуры. Вероятно, изначально она была подготовлена для применения причуды, но остановлена хозяином в последнюю секунду. Даби, лишённый инстинкта самосохранения, - а может и не имевший такового ещё при рождении, - крепко схватился своими пальцами в чужое запястье и потянул раскрытую ладонь к своей груди. Боялся ли он сейчас умереть? Скорее хотел удостовериться, что всё ещё жив. Он силой удерживал руку Шигараки, хотя понимал, что у того не было нужды сопротивляться. Раскрытая ладонь спокойно лежала на полуобнажённой груди, ощущая исходящий от тела жар. Да, Шигараки не позволял себе касаться Даби всеми пятью пальцами, отгибая мизинцы. И всё же эта возможность ощущать тепло другого человека. Живого, а не распадающегося. Состоящего из крови и плоти, а не рассыпающегося в пыль от одного неверного движения.
Шигараки, чувствуя, как губы Даби медленно спустились к шее и начали оставлять россыпь из поцелуев и укусов в тех местах, которые он обычно расчесывал до крови в приступах ярости, в ответ царапнул чужую грудь ногтями, после неуверенно смазав пальцами выступившую кровь. Он не знал, как быть нежным. Но Даби от него этого и не требовал.
Пальцы на запястье разжались, быстрым движением прошлись по предплечью, затем от плеча скользнули вниз по черной ткани, остановившись внизу живота. Оторвавшись от шеи, Даби вернулся к кровоточащим сухим губам, одновременно опуская ладонь на чужой пах. И замер. Он никогда не был близок с кем-то, но знал, как протекают в человеческом организме некоторые физиологические процессы. Однако сейчас под своей рукой не ощущал ничего. Хотя Шигараки и отвечал на поцелуи, но они не находили в его организме никакого отклика. Как и в теле Даби.
Пальцы на вороте футболки сжались до хруста. Он отдернул руку от чужого паха в тот самый момент, когда голубое пламя вырвалось наружу и опалило угол столешницы и часть пола. Позже Курогири обязательно потребует от него объяснений. Но пока что Даби не хотел об этом думать.
Отпустив смятую ткань, он ударил Шигараки в грудь, заставляя отстраниться и разорвать поцелуй. Как же мерзко... Мерзко от осознания, что даже сейчас они не могут позволить себе ненадолго забыться. Потому что они испытывают друг к другу лишь безразличие. Потому что их тела изломаны настолько, что не чувствуют ничего вообще.
Даби потупился, расположив руки на столешнице по обеим сторонам от всё это время прижатого к ней Шигараки. Как же хотелось сжечь здесь всё к чертовой матери, думал Даби. И эту комнату и Шигараки и себя. Все, что каждый раз напоминало ему о том, кем он стал.
Темное дерево задымилось под его пальцами. Истерический смех разрезал тишину, заполнив собой всё пространство. Шигараки не двигался, одна его рука всё ещё кончиками четырех пальцев касалась вибрирующей в приступе груди, вторая же безвольно повисла вдоль туловища. Краем глаза он заметил, как изо рта Даби вырывались клубы черного дыма.
Наконец Даби отпустило. Не поднимая головы, он процедил сквозь зубы:
- Теперь ты доволен, Старатель?..
Не глядя на Шигараки, он развернулся, выпрямился и уверенно, будто произошедшее пару мгновений назад в этой комнате было иллюзией, пошел к выходу.
Томура не видел, как тьма дверного проёма поглотила удаляющуюся высокую фигуру. Он всё ещё не шевелился. Левая его рука повисла в воздухе, будто там только что кто-то находился. Уставившись немигающим взглядом в стену напротив, Шигараки пытался вспомнить, зачем выставил руку вперёд. Хотел ли он обороняться или убить целенаправленно. Или же... впервые ощутить хоть что-то кроме ненависти и жажды разрушать...
Откуда-то сбоку донеслись звуки мелодии. Шигараки вспомнил, что был занят игрой. Вернув контроль над замершей в воздухе рукой, он, не поворачиваясь, взял ей лежавший на столешнице телефон и взглянул на экран. Губы Томуры дрогнули в усмешке. Одним быстрым нажатием на кнопку он перевел телефон в спящий режим.
Какая жалость, из-за какого-то вспыльчивого идиота Шигараки впервые проиграл.
