Last phone call

Если бы мы собирали

коллекцию из грустных

телефонных разговоров,

то эта ночь была бы нашим

незаменимым шедевром.

      По ночным улицам Йокогамы разносились приглушённые звуки капающей воды от мельтешащих лап бездомных котов и других бродячих животных, обычно беззаботно бродивших по улицам, которые сейчас прятались под выступами зданий или в щелях между кирпичами. Их глаза сверкали из темноты, и только редкие силуэты пробегали мимо, стремясь укрыться от дождя. Вода брызгала из‑под обуви, и прохожие, не успевшие укрыться, спешили к ближайшим дверям. Окна домов светились тёплым светом, за которыми можно было увидеть тени людей, уютно усевшихся за столами с чашками горячего чая, пытаясь согреться от непогоды. Проливной дождь нещадно хлестал по асфальту, образуя огромные лужи, собирающиеся воедино, блекло отражая тусклый свет уличных фонарей, освещающих залитые дороги. В одной из тесных телефонных будок раздавались звуки непрерывных вдохов и непрекращающихся телефонных гудков. Таксофон был крепко сжат пальцами, обвивая всё пространство вещицы длинными фалангами, пытаясь придерживаться за стеклянную стену позади себя.       Дазай сидел на полу телефонной будки, обёрнутый в длинный чёрный плащ, струящийся по его телу, словно непроглядная тень, злобно сливающаяся с окружающим миром около него. В этот момент он казался не просто человеком, а воплощением самой тьмы, которая медленно, но верно окутывала всё вокруг. Из этого кромешного мрака сочилась бордовая кровь. Его плащ был пропитан влагой, края рукавов тяжело свисали, а галстук упирался в распахнутую рубашку. На левом предплечье белела облеплённая бинтами кожа: повязки пронизаны пунцовыми пятнами, тонкая нить крови просачивалась из‑под ткани и медленно падала на пол, оставляя влажные полукруги после себя.       Он сидел, понуро склонив голову, вспоминая о том, как его друг умирал у него на руках, вселяя в него надежду на светлый мир в будущем, которому не суждено было сбыться. Его ладони были пропитаны багряной кровью, которая медленно стекала на землю, оставляя за собой следы непреодолимой пустоты. Дазай чувствовал, как эта надежда расплывается, оставляя лишь горькое послевкусие утраты. Каждая капля казалась ему напоминанием о том, что жизнь — это боль, которую невозможно забыть. Он так и не смог избавиться от ощущения, что жизнь — это бесконечный круг страданий, где счастье — лишь иллюзия, которая всегда оказывается недостижимой. В его сердце росло чувство зияющей пустоты, заполняющее всё пространство. Он чувствовал себя одиноким в этом мире, полном хаоса и несправедливости.       После этого он отправился в бар, в котором ещё долгое время не будет появляться по возникшим причинам. В нём сохранилось немало драгоценных воспоминаний об их с Одасаку совместном времяпрепровождении, напоминающем о существующем проблеске темноты и о том, что у него было по-своему счастливое время. Сейчас эти воспоминания казались ему горькими и болезненными, как раны, которые никогда не смогут зажить. Он понимал, что не сможет вернуться в это место так же, как раньше.       В момент, когда на него были наведены автоматы, Дазай мог поклясться, что погибнет там в ту же секунду. Но ему всё же удалость сбежать оттуда, повредив правое плечо и лёгкое, из которого то и дело вытекала кровь.       Кто бы мог подумать, что в его любимом баре так некстати будет засада.       Не хотелось думать, кто и в какой промежуток времени начал за ним слежку, которую он не заметил, отправив солидный отряд из головорезов в чёрном, жаждующих твоей запечённой крови с пробитым черепом. Сейчас это мог быть кто угодно, начиная с мелких организаций и заканчивая Портовой мафией, которые знали, куда он мог пойти. Выбегая из зоны поражения, он заметил, что не было снайпера — значит, нападали не с целью убить.       Мозговая коробочка совсем не варила в такой суматохе, поэтому пришлось положиться на собственные инстинкты самосохранения и бежать по забытым подворотням. Прикинув все за и против, он пустился в бега, скрываясь на заброшенной местности, которая давно поросла чахлым мхом на влажной земле с пропахшими отходами, безмятежно раскиданными бутылками и пищевыми объедками. Оторвавшись от преследователей он набрёл на опустевшую станцию, находящуюся около завода, вокруг которой царила тишина, нарушаемая слабыми звуками, доносящимися из глубины тоннелей. Земля усыпана слоем мусора, на которой лежали рваные пластиковые пакеты, битые стеклянные бутылки, старые куски ткани, ржавые перила, обломки старых вагонов, покрытых коррозией, и остатки выцвевших рекламных плакатов. В воздухе витает затхлый запах разлагающихся отходов, смешанный с едким ароматом химикатов и гнили. Внезапно его внимание привлекло движение около облезлой стены. Он резко обернулся и увидел в темноте группу крыс, которые быстро разбежались в разные стороны, скрываясь. Здесь не было ни людей, ни признаков жизни, ни единой души, кроме грязных крыс, которые могли бы потревожить. Обойдя здание снаружи, Дазай вышел на оживлённую улицу через одну из боковых дверей станции, завешанную перегоревшими лампочками. Пройдя чуть дальше, он наткнулся на ярко освещённую площадь, с которой неподалёку можно было разглядеть вышку сотовой связи, близи которой выднелась будка с телефонным автоматом, выделясь на фоне серой массы. Заходя внутрь будки он неуклюже закрыл за собой дверь, прикладывая руки к раненому телу, из которого продолжала сочиться кровь. Он и так много потерял, пока бегал кругами от этих непрофессиональных критинов с игрушечным оружием, которые даже большой кучей не смогли его нормально убить. Из-за них сейчас ему невыносимо больно и противно от себя самого.       — Такими темпами я долго не протяну, — на его лице красовалась презрительная ухмылка вперемешку с уставшими глазами и опущенными веками.       Стянув с себя потрёпанный плащ, он облокотился о старомодную раму, подложив руку под шею, развязывая галстук и кидая его на пол. Черты лица были освещены редкими отблесками пробиваемого света, придавая резкий контраст, вырезанный из тени. Звонить Анго в таком уязвимом состоянии — как воткнуть нож в самом себя, добивая наверняка, поэтому он быстро её откинул, отгоняя подальше; просить помощи у Мори было смехотворной идеей. Оставалось только...       Его пальцы дрожали, паника нарастала, а головокружение подступало неспешными, но верными шагами. Он осмотрел бинты и прижал их тканью пиджака, пытаясь избежать неизбежного. Внутри кабины можно было услышать лишь резкое дыхание, редкие, но отчётливые удары сердца и мягкий, почти незаметный свист прохладного ветра, пробивающегося через щели. Он ощущал, как холодный пот стекает по его спине, а дрожь в руках становится всё сильнее. Хлипкая дверца неприятно скрипела, сбивая мысли в бесконечный поток запутанного клубка, который никак не мог развязаться.       Телефонная трубка в его руке была такой же, как смоль, чёрной, словно отражала всю никчёмность его жизни.       Он позвонил слишком поздно. Закинул мелочовку, завалявшуюся в кармане пиджака, и не спеша набрал знакомый номер, будто исполнение этого действия было последним аккордом в бесконечной пьесе под названием «Жизнь». Телефон гудел в ухо: два коротких сигнала и снова давящая тишина, затем ещё два и ещё. Гудки шли, но никто не посмел взять трубку. Он отсчитывал звуки сигнала, как шаги по коридору, ведущие в никуда и приходящие в одну и ту же точку. Тишина между гудками давила на него, заставляя чувствовать себя одиноким. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чём-то другом.       — Возьми наконец трубку, чёртов Чиби, — он прошептал несколько простых слов, почти незначительных, и каждый звук казался последним посланием, которое он оставит в этом бренном мире. — Мне всё равно, что ты на миссии на другом конце земного шара.       Его пальцы неизбежно ослабли, опустили трубку чуть ниже, но сигнал всё ещё продолжал гудеть. Серебристое свечение приборной лампы вспарывало полумрак и делало мелкие проступки на его лице — тонкие тени под глазами, следы усталости, усмешка, которая не доходила до уголков губ. Ветер доносил запах мокрого асфальта и прелой листвы; где‑то поблизости сломанная ветка медленно отпустила последние капли на землю. Цветы, растущие у края тротуара, теряли лепестки. Они не падали вместе, а едва заметно шелушились и скользили вниз, словно время в этой ночи решило оставить на свете свои отпечатки. Звонок продолжал идти, и каждый раз, когда он прерывался, Дазай прислушивался в надежде услышать знакомый голос, который произнесёт всего одно слово. Но вместо этого приходило только механическое прерывание — эхо чужих трубообразных гудков.       Уголок его рта заметно дрогнул, но усмешка растворилась в холоде так же быстро, как появилась.       В голове проносился стойкий запах виски, тихие вечера без надоедливой суеты. Как же легко становилось тогда дышать. Он хотел удержать это мгновение, сжать ладони, но силы незамедлительно ускользали от него, покидая тело, пальцы становились ватными, словно края пальцев набухали от морской воды.       Последние удары сердца стали всё реже. Каждый из них отзывался в ушах надоедливым звоном, как удар топора по стеклу. Дыхание стало обрывистым и поверхностным. Дазай едва пытался тянуть воздух короткими глотками. Автомобильный гул, голоса и звон телефона — всё это стало чем-то отдалённым, на грани слышимости. Он почувствовал присутствие не разъедающей боли, а необычайное освобождение от необходимости держать всё под контролем. Трубка выскользнула из его пальцев и упала на пол с тихим стуком. Звон не прекратился, просто стал звучать отстранённо. Он чувствовал, как его сознание начинает медленно распадаться, как будто он был частью какого-то сна, где всё вокруг теряло свою чёткость, растворяясь в неизбежной пустоте.       Никакие важные миссии, споры, разногласия, бумажные волокиты и неспокойные вечера не могли его больше потревожить.       Последний такт ушёл вместе с тонким дыханием. Пульс затих, дыхание стало едва различимым, и затем не осталось ничего, за что можно было бы ухватиться. Дождь продолжал капать по стеклу, телефон всё ещё звонил, мир продолжал жить, как и было прежде, даже когда лампа в будке моргнула и замерла на мгновение. На полу осталась тёплая лужица кроваво-красного цвета, а бинты медленно впитывали влагу, наливаясь в гранатовый цвет. Время теряло своё значение; оно текло мимо него, как вода сквозь пальцы. В тишине ночи телефонные гудки продолжали теряться, сливаясь с дождём, и никто так и не ответил на звонок, который должен был изменить всё.       Вскоре из телефона послышались глухой голос автоответчика:       — В данный момент аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, пожалуйста, перезвоните позднее.

***

      Грозные шаги раздавались в тишине, словно предвестники надвигающейся бури. В туманном пространстве, окутанном серыми облаками, силуэт рассекал воздух, паря над зданиями в ярко-красном сиянии. Чуя остановился на одном из небоскрёбов, смотря вниз: город раскинулся перед ним во всей красе, словно огромный механизм, состоящий из множества шестерёнок. Ночные огни сверкали, будто звёзды, отражающиеся в лужах, оставшихся после недавнего дождя. Каждый уголок улиц был наполнен жизнью: машины, как торопливые рыбы, плавали по потокам асфальта, а люди, спешащие по делам, выглядели, как мозаика, собранная из множества ярких фрагментов. Неоновые вывески мерцали в ритме сумеречной жизни, создавая волшебную симфонию света, а безграничный вид сверху на ночной город всегда казался невероятным, заставляя наблюдать за собой всё больше.       По пути он решает сразу же оповестить Босса о выполненном задании и сообщить о скором прибытии в штаб-квартиру. Его глаза цепляются за пропущенный звонок, мигающий красным цветом, который он сразу отметает в сторону.       Сейчас это было не так важно.       Он набирает небольшое сообщение, убирает телефон в карман брюк и снова использует способность, взмывая в свободное пространство, после чего его фигура растворилась в тумане бескрайнего города.       Сейчас он не мог не вспомнить о Дазае. Задумываясь об их взаимоотношениях, Чуя не мог не заметить, что в их противостоянии было что-то большее, чем простое желание победить. Надоедливая скумбрия всегда была на шаг впереди: его изощрённые планы и проницательный ум заставляли Чую приходить в ярость, вызывая у Осаму заливистый смех. Это всегда так раздражало.       На его губах играет тёплая улыбка, вспоминая некоторые случаи и задания, когда они были по-своему сплочены. Как бы они ни бесили друг друга — всегда приходили друг другу на помощь, как бы смешно это ни звучало. В каком-то смысле это было негласным правилом. Когда казалось, что всё потеряно, Дазай всегда находил выход из передряги, не забывая использовать неуместные шуточки в неподходящее время, успевая совмещать приятное с полезным. Правда, после особо тяжёлых случаев, когда приходилось использовать порчу, Чуя болтался на койке с капельницей, покрывая блаженным матом невредимого негодяя, который приходил его «проведать» с едкой ухмылкой и сияющим взглядом. Хотя бы глаз был один, два он бы не выдержал.       Забинтованная мумия.       Однажды он даже принёс приставку в запечатанной коробочке, чтобы скоротать время. Чуя тогда подумал, что в ней детонатор от бомбы, и отказался принимать столь крышесносный презент. На что Дазай высунул язык, забирая приставку с радостным видом, после чего он ещё три недели специально маячил с ней перед всеми, мазоля глаза.       Надо было её тогда разбить всё же.       Иногда они зависали вдвоём в зале игровых автоматов, играя на желание или в свободное время на спор. Как бы ни было грустно, Чуя всегда там проигрывал. Они даже менялись местами, чтобы Чуя убедился, что Осаму не жульничает, но это никак не помогало победить.       Ну, ничего.       Уж в следующем споре он точно уделает этого засранца. В конце концов, постоянная конкуренция за место лучшего и словесные перепалки стали не просто очередной борьбой за победу, но и неотъемлемой частью их жизни.       Пока Чуя ещё не подозревает, что следующего спора больше никогда и не будет. Больше ничего не будет, как раньше.