familiarity breeds contempt (and other messy feelings)

— Как ты еще не закончил? — прохрипел он, безвольно растянувшись на испачканных простынях. Для человека, который буквально купался в крови и внутренности из-за его многочисленных подвигов на поле боя, довольно впечатляюще, что он чувствует себя так грязно, как никогда раньше. Ну, было бы более впечатляюще, если бы он не был единственным, кто несет на себе всю ответственность за это. Виновник его состояния хихикает, поглаживая большим пальцем щель между ягодицами, время от времени опускаясь к все еще трепещущему краю. Он не совсем раскрыт, но и не закрыт полностью, медленно восстанавливаясь после растяжения, которому подвергался в течение последних нескольких часов. — ФуФуФу, сумел я выебать тебе мозги, Чуя? — Удовлетворение согревает его тон, и ласки его рук становятся более собственническими. — Тебе нужно напомнить о нашем соглашении? Регулярность их совместного пребывания в постели хорошо сочетается с нерегулярностью их отношений по сравнению с любой другой парой. Их антагонизм достигает своего пика, как будто осознание того, что они могут вместе свернуться в постели, делает более возбуждающим нанесение друг другу всевозможных насилий и неудобств. Тем не менее, большинство этих «актов насилия» совершаются зубами и ногтями на голой коже или жестокими ударами яиц по его заднице, когда его трахают на твердой поверхности. Часто Дадзай наносит насилие своему мозгу и здравому смыслу, давая ему возможность наблюдать за кучей абсурда с первых рядов. Одна из вещей, которую они установили за годы своей неразрывной связи: каждую неделю между ними происходил цикл, в котором один из них брал на себя инициативу в их активностях. Последние двенадцать раундов Чуи были связаны с физическими нагрузками: восхождение на гору в воскресенье утром, подъем по ступенькам самого высокого храма в стране, поход к скрытому водопаду по труднопроходимой тропе, верховая езда до боли в бедрах и многое другое. Возможно, как и следовало ожидать от извращенца, последние двенадцать раундов Дадзай заставлял Чуя надевать различные костюмы за свой счет. К сожалению для этих одежд, они никогда не доживали до конца выходных, потому что всегда заканчивали тем, что были пропитаны различными телесными жидкостями, от которых не могла спасти их даже самая строгая прачечная. — Мечтай, — ворчит он, а затем вздыхает, когда большой палец погружается в его отверстие, возбуждая нервы у входа. Это движение заставляет его кончить, но не облегчает чувство полноты в животе. — Мне просто нужно еще несколько минут, и я бы продолжил трахать тебя, — легкомысленное признание. — Я же говорил, что заставлю тебя полностью наполниться моей спермой, разве нет? Он бы закатил глаза, если бы не был искренне обеспокоен тем, что они могут закатиться назад и больше не оправиться. Как лучший боец мафии, он уже обладает лучшей физической формой в мафии, а может быть, и во всем городе. И все же он измучен до глубины души. Сейчас он даже не чувствовал пальцев на ногах, как будто они были парализованы от того, что он все время сгибал их от подавляющего удовольствия. — Как ты еще не закончил? — повторяет он, слегка сдвигаясь, чтобы прижать щеку к чему-нибудь, что не является мокрым пятном. Даже этого небольшого движения достаточно, чтобы вызвать волну приятной боли по всему телу. — Ты что, принял какие-то таблетки для повышения потенции или что-то в этом роде? Они сразу же залезли в постель, после того как он убрал посуду в посудомоечную машину. …Ну, они довольно много целовались на кухне, а Дадзай лениво толкался между его бедрами. Дадзай также вылизал его анус до гиперчувствительности сразу после того, как он помылся в душе, как будто проверяя результаты своих усилий. Они также чуть не разбили зеркало в ванной, когда судорожно искали спрятанный запас смазки в шкафчиках, и Дадзай набросился на него в тот момент, когда тот наклонился, чтобы достать что-то с нижних полок. После всего этого они сразу пошли прямиком в постель. Это должно быть было целую вечность назад. Он пытался сосчитать, сколько раз Дадзай притягивал его к себе за бедра, прежде чем кончить в него, но где-то после седьмого раза он потерял несколько клеток мозга. Дадзай прижимается к нему так, что пот и сперма склеивают их тела. Он лижет его шею, где остался большой след от укуса, который все еще покалывает. — Впечатлен? Это просто потому, что я хочу быть уверен, что хорошо тебя оплодотворил. Он кривит лицо. — Я согласился, чтобы ты наполнил меня спермой, но я не соглашался на твои грязные разговоры. — Нет? Хотя, похоже, тебе нравится, когда я тебя пачкаю, — и он ласково сжимает его задницу. Дадзай снова сдвигается, на этот раз так, чтобы его вновь затвердевший член скользил по щели, проводя головкой по столь же мокрому отверстию. — Так ты согласен, что ты чертовски мерзкий?. — Несмотря на его решимость усилить свою язвительность, он все равно вздыхает, когда этот член снова проникает в него. Вздох, который переходит в долгий стон, потому что он уже настолько наполнен, что чувствует, как выпячивается от всего того, что в него входит. — Самый крошечный исполнитель мафии, полностью наполненный моей спермой, — мечтательно стонет он, но только если этот сон считать настоящим кошмаром. Медленные и ровные движения бедер над ним, перемешивающие жидкости внутри него. — Раз ты моя собачка, то будешь ли ты в итоге вынашивать моих щенков, Чуя? Он отталкивает его, испытывая абсолютное отвращение. — Твой дерьмовый мозг, похоже, вытек из твоего тупого члена, — упрекает он, — если ты думаешь, что эта фраза хоть сколько-нибудь приемлема, эй! — Но разве ты не согласен, что это довольно интересно? — Ногти впиваются в его бока, горячее тело изгибается над его спиной, зубы впиваются в его правое плечо. — Только представь, твой живот раздувается от неуловимого доказательства того, что ты принадлежишь мне. Как будто для воплощения этой мечты в реальность, Дадзай опустился на колени на испорченный матрас и поднял его с удивительной силой, нехарактерной для его худощавого телосложения. Затем он погладил руками выпуклость, образовавшуюся от излишнего количества спермы, которая осталась внутри него и продавливалась его твердым членом. — Или я мог бы закончить трапезу с прекрасного шведского стола с морепродуктами и сейчас бы вытирал бы это о твое лицо — язвительно замечает он, даже когда его голова склоняется к шее Дадзая, совершенно изможденная и совершенно озадаченная тем, как возбуждение другого как-то дает ему ужасающее количество выносливости. — Мм, давай сделаем это через минутку, — шепчет ему в ухо, прежде чем Дадзай внезапно ускоряется. Всплеск интенсивности сближает их, а дрожащая рама кровати уже изнемогла в своих протестах против коврового пола и стен. Прежде чем он успел оттолкнуть клешни другого, мозолистые от оружия пальцы дрочат его все еще чувствительный член в такт толчкам. — Ублюдок, я не собираюсь кончать снова, — жалуется он. Большая часть влаги на их кровати принадлежит ему, поскольку Дадзай усердно изливает свою сперму внутрь него, а не снаружи или в презерватив, что было бы более разумным вариантом. Страх — это не то, что легко ассоциировать с ним, но он начинает бояться, что его член отвалится от чрезмерного использования. Это должно быть больно и неприятно, но из него вырывается хриплый крик, когда ноготь скользит по его щели, и он кончает так сильно, что сперма брызгает ему на подбородок. Дадзай слизывает его с подбородка, как будто это может дать ему достаточно белка и энергии. Теперь, когда он успешно дрочил неизвестное количество раз, скумбрия использует свои руки как ремни для смирительной рубашки, удерживая и обнимая безумную жару их действий. Они скрепились вместе, и Дадзай толкает бедра вверх, входя в него по самые яйца. Его зрение помутилось, все его чувства были переполнены, пока он не почувствовал только пульсацию этой плотной массы внутри себя, вибрацию ее жилистой нижней части, плескание еще большей жидкости. Когда речь заходит о Дадзаи и плотности, ничто не может сравниться с плотностью его лица. К тому времени, когда Чуя приходит в себя, он обнаруживает, что лежит на спине, простыни полностью пропитаны потом, но это не помогает ему охладиться. Его лицо мокрое от пота, естественных слез и слюны этого ублюдка, который облизывает его. Он сразу же втягивает язык, который, по-видимому, немного высунулся из-за потери контроля, но голодная ухмылка, которую ему бросает Дадзай, говорит ему, что этот момент уже запечатлен. Он пытается утешить себя мыслью, что если он трахается до такой степени, что слюни текут из раскрытого рта, то, по крайней мере, это означает, что секс был очень, очень, очень хорошим. Даже если в нем участвует рыба. Он никогда не участвовал ни в каких других отношениях, поэтому у него нет возможности сравнивать, но он не совсем глуп в таких вопросах. Он также пытается утешить себя, говоря: — Какую глупость ты сейчас делаешь? Бесстыдно, Дадзай продолжает лениво вертеть пробку, которую он достал неизвестно откуда. Неудивительно, что она подходит по размеру для его задницы, учитывая дополнительную растяжимость от многих часов непрерывного траха. По крайней мере, у нее есть расширенная база, поэтому ему не нужно беспокоиться о том, что придется использовать манипуляции с гравитацией, чтобы вытащить ее из задницы, если она застрянет. Дадзай облизывает основание и область вокруг ануса, затем нижнюю часть его члена, а затем трется лицом о выпуклую плоть нижней половины его туловища. Дазай, по крайней мере, имеет достаточно такта, чтобы постоянно капать смазку вблизи его отверстия, чтобы оно оставалось влажным и не разрывалось. Разумным поступком было бы прекратить трахаться, но с каких это пор скумбрия стала разумной? — Раньше ты говорил, что будешь тыкать мне этим в лицо, — говорит он, прижимая свое толстое лицо к животу. С блестящими глазами: — Я просто составляю компанию своим будущим детям, пока моя маленькая фея трахается до потери сознания. — Ты мог бы заняться чем-нибудь полезным, пока ждал, пока я проснусь, — презрительно говорит он, хотя его левая рука гладит волосы другого, а другая сжимает простыню, потому что так приятно, когда она набита до отказа. Пробка безумно толстая, ее кончик касается его простаты, не давая сперме вытечь из него. Его тело остается напряженным, но он продолжает ругать другого: — Ты мог бы изучить основы биологии и анатомии, поскольку, похоже, ты совершенно не понимаешь, как происходит беременность. Между поцелуями в живот: — В этом мире существует так много Способностей, кто может сказать, что это совершенно невозможно? Он сдвигает ноги так, что сжимает тело другого между бедрами. Это явно доставляет удовольствие его лицу, но это потому, что он неизлечимый чудак. Он мог бы раздавить ему трахею и ребра, но он выглядит так, будто находится в раю. — У меня и так полно дел, я обременен самым большим ребенком из всех, — говорит он грубо и совершенно не смущаясь того, как другой сияет, глядя на него, словно собираясь вывалить на него двадцать семь тетрадей с причинами, по которым он его любит. Дадзай смотрит на него с такой нежностью, даже если его рот произносит раздражающие вещи, такие как: — Ой, тебе не стыдно признаться, что ты просто хочешь монополизировать меня? Это так отвратительно, Чуя. Он закатывает глаза и хлопает другого по лбу. К сожалению, это только привлекает его внимание к тому, что его руки тоже испачканы множеством вещей, а волосы Дадзай, похожие на птичье гнездо, находятся в еще худшем состоянии. — Идиот, который продолжал говорить такие вещи, как желание размножиться со мной и прочую ерунду, не имеет права так говорить! — Ого, ты запомнил эти строки? Тебе они так сильно понравились, Чуя? — Это называется иметь хорошо функционирующий мозг! Беспорядок вокруг них является достаточным доказательством того, что в их безумных забавах не было места размышлениям, но дальнейшие связные мысли исчезают между очередной серией поцелуев и неистовых ласк. Чуя мог только искренне надеяться, что его ноги не будут слишком парализованы по окончании выходных, потому что ему по-прежнему нужна сила не только для того, чтобы вернуться на работу, но и для того, чтобы в отместку пнуть Дадзая. — конец