Горе луковое

За широким окном падал скромный снег. Редкий подарок для декабрьского Таллинна. В это время в уютно обставленной квартирке пахло хвоей живой ёлки, мандаринами и подгоревшим печеньем, которое остывало под невинные обсуждения двух юношей о предстоящем празднике. Две занятые звезды Евровидения, наконец-то вырвавшие у графиков пару свободных дней, в последний момент взялись за рождественский антураж. Пока Йост сосредоточенно цеплял на стены гирлянду, его партнёр немного завис над ёлкой с серебристым шариком в руках и наблюдал за падавшими хлопьями снега в окне. С каждой снежинкой предвкушение Рождества — тихого, своего, без камер и студий — нарастало. Он так растворился в этой мысли, что не почувствовал, как скрипнул паркет, и не услышал шагов. Только голос, вырвавший его из тишины... — Слууушай... — голос Йоста прозвучал прямо у самого уха, низкий, протяжный, но с той самой знакомой тревожной ноткой авантюризма. Его рука легла Томми на плечо, слегка сжимая. — Я тут кое-что нашёл. Томми не обернулся, позволив серебристому шарику закачаться на ветке. Он уже угадывал направление мысли. — Чувствую, сейчас будет что-то, от чего у меня заболит голова, — тихо выдохнул шатен, всё ещё наблюдая, как снежинка тает на стекле. — Голова заболит от восторга, — поправил Йост, и его руки легли Томми на плечи, поворачивая к себе. В его глазах танцевали те самые огоньки, которые зажигались только перед самым безумным и самым запоминающимся. — Ты же помнишь, как мы отдыхали в самом крутом клубе Берлина? Томми вздохнул. Отражение в окне стало двойным: его застывшее, настороженное лицо и за его спиной — сияющее, полное безудержного ожидания лицо Йоста. — 24 числа, к самой ночи. Будет live-сет от того самого диджея. Того, которого мы в клубе три часа слушали, помнишь? Все наши ближайшие коллеги будут там! Мы просто обязаны быть тоже, раз уж я по воле судьбы оказался в Эстонии. Томас наконец переварил сказанное партнёром. Взгляд его скользнул с выжидающего лица Йоста на уютный, почти собранный ими вдвоём интерьер. — Йост... — он начал мягко, пытаясь поймать нужные слова, которые не убьют этот предпраздничный свет в глазах партнёра, но и не потащат его самого в водоворот, куда ему сейчас совсем не хотелось. — Мы весь год провели на этих мероприятиях, почему бы не провести хоть Рождество вдвоём? Без чужих людей? — Томми, ну мы же музыканты. К чему тухнуть дома, когда есть место, где мы как рыбы в воде, а? — Потому что иногда эта «вода» невыносимо громкая и состоит из чужих локтей, колен и других конечностей, — Томми наконец оторвался от ёлки и сделал шаг в сторону, выходя из объятий. Его взгляд упал на подгоревшее печенье. Символично. — Я хочу тишины, атмосферы настоящего Рождества. — Тишину мы и в могиле услышим! — выпалил Йост и тут же поморщился, осознав, как это прозвучало. — Ладно, плохой пример. Но Том... Это же не какая-то туса. Это тот самый диджей. Это как... рождественское чудо для наших ушей! Мы заслужили оторваться! — Я заслужил отдохнуть, — поправил Кэш тихо, но твёрдо, — заслужил не надевать наряд, в котором буду потеть, и не улыбаться людям, с которыми мы только что пять часов обсуждали треки. Заслужил тебя. Только тебя. А не тебя в окружении всех звёзд без личной жизни. Йост замер. Его энтузиазм на мгновение дрогнул, сменившись чем-то более мягким, почти виноватым. Но идея была слишком хороша, чтобы сдаваться. — И мы будем вместе! Я буду с тобой весь вечер. Мы же можем и то, и другое. — Не можем, — Томми покачал головой. Жест был уклончивым. — Ты будешь в своей стихии. Танцевать, общаться, ловить волну. А я... Вспоминать, как хорошо было в детстве, уютно праздновать Рождество дома, с семьёй... и мы оба это почувствуем и испортим друг другу всё. Наконец воцарилась тишина. Оба потупили взгляд в стены, в пол, на мебель, будто они могли подсказать компромисс. Но всё вокруг молчало. Они оба не хотели предавать свои ожидания от праздника. Йост тяжело вздохнул, глядя в стену. — Ладно. Хорошо. Я... подумаю ещё. — И я подумаю, — автоматически, без веры в свои слова, сказал Томми. Конечно, думать было уже не о чем. Оба давно приняли решение, а сейчас просто отступали по разные углы, чтобы не провоцировать ссору, в которой можно наговорить лишнего. Блондин плюхнулся на диван, открывая смартфон. В глаза въелся десяток уведомлений с обсуждением пати и вопросами, придёт ли Йост. Прямо как назло. Кляйн лишь отбросил гаджет на другую сторону дивана и пошёл в душ, не пойми зачем. Эстонец со вздохом проводил того взглядом и принял решение закурить.

***

Прошло двое суток с разговора. Оба старались не заговаривать об этом снова, но с каждым часом напряжение нарастало. Оба ожидали уступок от близкого. И даже совместные походы на балкон покурить стали молчаливее. Томми ловил себя на том, что уже почти готов сдаться. Просто чтобы вернуть тот свет в глазах Йоста, чтобы растопить этот лёд. Мысль выскакивала, как назойливый комар: «А что, если он прав? Один вечер... Можно и потерпеть». Но стоило представить грохот басов, давку и фальшивые улыбки — в горле комом вставала тоска, и он начинал слегка подкашливать, будто организм на физическом уровне отвергал эту идею. Тем временем по телу растекалась странная, непривычная слабость, а по коже, стоило сбросить одеяло, пробегал неприятный озноб. Томми хотел было перед сном, в темноте, обнять блондина, ткнуться носом в его плечо и прошептать «ладно, поехали» — просто чтобы всё снова стало хорошо. Но как только голова коснулась подушки, его накрыла тяжёлая, свинцовая волна сна, не оставив сил даже на простое движение.

***

Очнулся Томми не от будильника утром, а от пронзающей боли в голове посреди дня. Сухое горло раздирал кашель, а глаза болели, будто парень не спал вообще. Тело горело. Ну, приехали. Светлой макушки рядом, конечно, уже не было, зато откуда-то из комнат слышался шум сборов. Грустно. Эстонец, закутавшись в одеяло, как большая гусеница, потопал за аптечкой, хоть температуру померить. Кляйн сразу его увидел и будто хотел что-то сказать, но замер, увидев вид Томаса. Сразу подошёл и приложил ладонь ко лбу. — Эх ты, как же ты умудрился... — Если ты хочешь, иди без меня, — как бы печально Томми ни было, он не хотел портить праздник Йосту. Слова повисли в воздухе, острые и неверные. Йост медленно отнял руку ото лба, на лице его играла буря чувств: растерянность, досада. Он целый день метался по квартире в тщетной надежде, что Томми одумается, что они как-то разрешат этот тупик. А теперь — вот такой финал. Болезнь. Как будто сама судьба встала на сторону Томми и вынесла окончательный вердикт: сиди дома. — Без тебя? — повторил Йост глухо, как эхо. — Не начинай, — простонал Томми, прислоняясь горящим виском к прохладному косяку двери. Каждый звук отдавался в его голове молоточком. — Я серьёзно. Поезжай, развлекайся. Я просто посплю. Это было худшее, что он мог сказать. Фраза «развлекайся» прозвучала как ядовитый плод всех их невысказанных претензий. — Да? Ну, хорошо, — его лицо застыло в холодной, отстранённой маске, — как скажешь. В целом, он и так был уже собран, поэтому, лишь протянув перед уходом Томми стакан воды, чтобы тот запил таблетки, ушёл. Толком не попрощавшись. Вместе с лязгом двери сердце Томаса разорвалось от вины. Можно же было понять, что он скоро заболеет, можно было предотвратить... но, ладно, как уж есть. Эстонец прилёг на диване, машинально взял свой телефон, начал листать многочисленные сторис коллег. Часто ему попадались записи с того самого мероприятия, на которое он не попал... с виду там действительно было весело. Однако, не желая заметить там, в толпе, до боли близкого человека, он сразу пролистывал всё. В конечном итоге телефон был отброшен, а мужчина с никак не спадавшей температурой погрузился в дрёму. Перед глазами он видел гирлянду, но не на стенах его гостиной, а на настоящей ёлке с его детства. Всё вокруг спокойно мигало, стол ломился от традиционных блюд. Пока папа собирал уже вскрытую игрушку для Тома, его мама сидела рядом и что-то бурно обсуждала с бабушкой и другими гостями. Вот оно, настоящее Рождество. Тоже шумное, но такое родное. И от этих воспоминаний стало до жути одиноко. Томми мог представить, как сейчас весело Йосту в окружении таких, как он. Но неужели сам Томас значит меньше?.. В попытке спрятаться от своей тоски он целиком залез под одеяло, при этом то впадая в сон, то просыпаясь от озноба. Но кашель, раздирающий горло, мешал больше всего. Надо сходить за чаем. После этой мысли Томас начал без энтузиазма распутываться из кокона. Внезапно откуда-то послышался щелчок, но эстонец списал это на «показалось». Пока, конечно, не услышал уверенные шаги. И перед ним предстал Йост, его партнёр, его родственная душа. Он выглядел запыхавшимся, будто много бегал. — Почему ты здесь? — не веря своим глазам, Томас их потёр, также избавляясь от сонливости. — А где мне ещё быть, горе болеющее? Знаешь как тяжело было найти работающую аптеку и магазин, — блондин на секунду вскинул бровь, а потом словно осознал мысли растрёпанного дурачка напротив. — Ну совсем идиот? Куда я поеду, когда ты болеешь, м? Я вот, лука привёз, лечиться будем, — Кляйн поднял набитый луком пакет и светло заулыбался, не сдерживая смешок с ситуации, которую, по всей видимости, надумал Томми. А Кэш лишь ошеломлённо сидел и хлопал глазами. Уголки губ на лице невольно начали подниматься, создавая неловкую лыбу. Йост в свою очередь не ждал и пошёл разбираться в таблетках и готовить чай. Со стороны кухни вскоре донёсся привычный, успокаивающий стук посуды и шипение чайника. Томми сидел, всё ещё обняв колени, и слушал. Этот бытовой шум расслаблял, ему заметно стало легче. Он втянул носом воздух — и сквозь запах зимы уловил новый, резкий: очищенный лук, который Йост уже наверняка резал с характерным, немного жалобным сопением. Через несколько минут Йост вернулся, держа в руках кружку и тарелку. В кружке дымился любимый чёрный чай, а в тарелочке покоились дольки лука и пара таблеток с краю. Да уж, кто вообще ест его с чаем?.. — Если ты не против, я тебе с удовольствием помогу справиться с луком, — заговорщески проговорил Йост, ставя чай и лук на столик, украдкой взяв одну дольку. Томми взял чай. Тепло от керамики медленно разлилось по замерзшим пальцам. Он сделал маленький глоток — горячий, согревающий изнутри. — Спасибо, — хрипло сказал он, не поднимая глаз от кружки. — Не за что, — отозвался Йост, плюхаясь рядом на диван так, что пружины жалобно скрипнули. Он придвинулся ближе, чтобы их плечи соприкоснулись, и взял пульт от телевизора. — Ну что, какой у нас тут просмотр «Один дома» по счёту? Или хочешь посмотреть, как я пытаюсь из трёх килограммов лука сделать суп? Томми наклонился и тихо ткнулся лбом в его плечо. Тот самый комфорт, та самая тишина, наполненная смыслом. Йост замолчал, просто положив руку ему на макушку, слегка поглаживая длинные пряди. За окном снова пошёл снег, закружились редкие хлопья. В квартире пахло чаем, мандаринами и праздником. Были только они двое и это странное, неидеальное, но их Рождество. Томми закрыл глаза. Он, наконец, чувствовал себя дома.