1
25 декабря 2025 г., 15:34
Время в Цифровом цирке растянулось в ожидании, забуксовало. После неудачного, как первый блин в цифровом аду, побега с Авелем. В этом аду у Джекса оставалось одно оружие — пассивное, но принципиальное сопротивление. Когда по всему пространству поползли паутины навязчиво-весёлых гирлянд и зашипели первые такты «Jingle Bells», он просто смылся. Зубл, ворча что-то невнятное про «дурацкие колокольчики» и «опять эту мишуру», тоже закопала себя в груду старых декораций.
Джекс же нашёл себе нору поинтереснее. Он сидел в позе философа, прислонившись к стопке мягких кубиков. Единственным развлечением было следить, как редкие пиксели-пылинки медленно танцевали в луче от аварийной лампы. Идеальный пейзаж для того, чтобы окончательно провалиться в тоску.
Именно в этот момент его правое плечо слегка дрогнуло, как от статического разряда от дешёвого свитера.
— Нашёл! — раздался рядом с ухом бодрый знакомый голосок. — Пора на праздничное тимбилдинг-активити!
Джекс медленно повернул голову. На плече у него, устроившись поудобнее, сидел эльф. Как и полагается, в зелёном колпаке и костюмчике с кожаными сапожками. Это был Кейн, сжатый до размеров с большую мышь, но не утративший ни капли своего маниакального энтузиазма. Его разноцветные глаза, теперь размером с булавочную головку, излучали радость.
— Отъебись, — сказал Джекс, надеясь, что тот словит баг и вылетит в космос.
— Да что ж это такое?! — завопил эльф-Кейн, вскакивая и принимая позу оратора. — Сначала Зубл отказывается от квеста «Поиск пропавшего носочка для подарков» под предлогом «это тупо». Теперь вот ты! Хм. — Он замер, и в его крошечной голове послышался мультяшный звук загоревшейся лампы. — Статистика гласит, что ровно 87% межличностных проблем решаются в неформальной обстановке! Логично? Логично. Я создал идеальную среду для разрешения нашего… текущего конфликта!
— Идеальная среда, — процедил Джекс, глядя в пустоту перед собой, — это синий экран смерти. Тишина, покой и уют. Зубл со мной согласится, я уверен.
— Ошибаешься! — эльф радостно подпрыгнул, и его колокольчик на шапочке издал тонкий, режущий слух звон. — Зубл уже на месте! Она добровольно выполняет роль раздражающего праздничного музыкального автомата! Это её экзистенциальный выбор, и я его уважаю!
Пол под ногами потерял твёрдость. Он превратился в вязкую, медленно закручивающуюся воронку жёлтого света. Откуда-то издалека, сквозь слои искажённой реальности, поплыли знакомые, но изувеченные помехами звуки. Узнаваемый мотив «Last Christmas» в исполнении Зубл, которая, судя по всему, решила приправить его басс-дропами и превратить в бразильский фонк.
Вихрь из света и звука закрутил его, и последнее, что увидел Джекс, прежде чем реальность перезагрузилась, — это довольную мордочку эльфа на его плече, который, кажется, уже представлял, как они будут «продуктивно решать конфликт».
Новое пространство проступило, как изображение на старой фотобумаге. Бар. Ёлка. Столики.
Воздух пах хвоёй и мандаринами. За окном падал снег — белые квадратики, плавно скользящие вниз, иногда зависая или повторяя траекторию.
И тут голос.
— Итак, Джекс, — начал эльф, и каждая его фраза звучала как зачитанная с презентационного слайда. — Мой анализ показывает, что в продуктивном конфликте рождается истина. Давай порождать истину. Первый вопрос для тебя: почему ты не рад празднику?
Джекс, уже стоящий посреди этого цирка, медленно провёл рукой по лицу. Ему нужно было оружие. И он нашёл его в самом надёжном методе.
— Бармен, — сказал он, не поворачиваясь к стойке, с интонацией человека, заказывающего последний коктейль перед крахом вселенной. — Мне, пожалуйста, «Секс на пляже».
И только после этого Джекс с ледяным спокойствием медленно обвёл бар взглядом. Картина, достойная кисти сумасшедшего Босха после передоза, предстала перед ним.
За стойкой из полированного чёрного стекла, отражавшего глючные гирлянды, стоял Кейн-бармен. На нём был костюм «старого доброго бармена»: нарукавники, идеально закрученные усы и взгляд, в котором читалось лишь ожидание следующего запроса. Чуть дальше, в углу, за столиком у «окна», сидел Кейн-гость. Он держал в руке бокал с искрящейся жидкостью цвета шампанского и беззвучно чокался с собственным отражением в тёмном стекле. Это походило на спектакль, где все роли играл один и тот же безумец-режиссёр.
Первый акт начался.
Перед ними возник Кейн-официант. Ловким движением, будто демонстрируя фокус, он поставил перед Джексом высокий узкий бокал.
— Секс на пляже, как вы и просили, — объявил официант, и в его голосе прозвучали нотки гордости ассистента, успешно выполнившего сложный алгоритм.
Джекс посмотрел на бокал. Жидкость внутри переливалась подозрительным перламутром.
— Опять тупой соус, — устало констатировал Джекс. Голос его звучал плоским, лишённым даже привычной язвительности.
— М? — отозвался Кейн-эльф, и этот короткий звук прозвучал одновременно из уст официанта, бармена и гостя в углу. Три пары глаз устремились на Джекса. — Что ты имеешь в виду?
Джекс не ответил. Он просто опустил взгляд на свои руки, лежащие на столешнице холодного стола. Какой смысл? Объяснять этой программе свои чувства — всё равно что пытаться объяснить тостеру постироничный прикол. Молчание было единственной формой протеста, которую он ещё не утратил.
Официант поставил рядом с первым бокалом второй. В нём плескалась розоватая, более прозрачная жидкость, а на тонкой ножке качался зонтик в виде схематичной пальмы.
— А я, на всякий случай, подготовил и антипохмельный эликсир, — сообщил Кейн, и в его тоне впервые проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее заботу. — Проактивная забота о состоянии партнёра после мероприятия повышает шансы на повторное… — он снова подбирал слово, — взаимодействие. Что ты об этом думаешь?
Джекс медленно перевёл взгляд с первого бокала на второй, а затем поднял глаза на официанта.
— Понял, — тихо сказал он. — Ты планируешь меня напоить. Классика. Прям как в самом дешёвом ромкоме. Только тут, — он жестом указал на оба бокала, — нет рома. И кома, судя по всему, тоже не предвидится.
Тон Кейна, до этого момента державшийся в рамках стилизованного сервиса, сменился на увлечённо-аналитический. Он склонил голову, и его зрачки сузились, будто сканируя Джекса.
— Ты часто используешь сарказм, — констатировал он. — Это может говорить о высоком интеллекте. А также… о скрытом желании казаться недоступным. Это фильтр. Он отсеивает сомнительных «ухажёров».
Здесь Кейн-эльф сделал паузу, и его фигура за столом выпрямилась.
— Я терпеливый. У меня нет нейронов, которые можно было бы перегрузить твоей иронией. Продолжай. Это увлекательно.
Джекс устало закатил глаза. В его взгляде промелькнула вся история человеческого отчаяния: от наскальных рисунков до вот этой вот отчаянной сцены.
— Это не ухаживания. Это, блять, захват заложника. Понимаешь?
Из вазы с розой на столе, которая до этого момента казалась лишь частью декора, выскочил эльф-Кейн. Он радостно затопал крошечными сапожками по стеклянной поверхности.
— Захват! — пискнул он, указывая пальчиком на Джекса. — Захват предполагает активное сопротивление! А ты что делаешь? Ты даже не попробовал праздничное канапе!
По мановению его руки (или просто потому, что логика этого места требовала продолжения абсурда) на барном подносе материализовалась одна-единственная закуска. Это был тост, аккуратно обрезанный в форме ромбика. На нём лежала щепотка чёрной икры. Рядом парила надпись: «Попробуй меня».
Джекс посмотрел на канапе. Посмотрел на эльфа. В его душе что-то надломилось, и это что-то было последним остатком надежды на осмысленный диалог.
— Знаешь что, — тихо сказал он, отодвигая стул со скрипом. — Мне надо носик припудрить.
Он сделал шаг, намереваясь уйти.
Но эльф-Кейн среагировал мгновенно. Он буквально выпрыгнул из вазы, совершив в воздухе сальто и приземлился на плечо Джекса, ухватившись за его длинное фиолетовое ухо.
— Отличная идея! — прощебетал он. — Я помогу! Хочешь, я буду придерживать твои волосы?
Это было уже слишком. В глазах Джекса, обычно таких насмешливых, мелькнула чистая паника.
— Ёбаный фрик… — вырвалось у него шёпотом.
Он резко сбросил эльфа с плеча. Крошечная фигурка кувыркнулась в воздухе и приземлилась прямо в центр тоста с икрой. Но это не имело значения. Побег был необходим. Сейчас.
Джекс рванулся к ближайшему контуру, напоминавшему дверь — тяжёлому массивному порталу из тёмного дерева с латунной ручкой. Его пальцы вцепились в холодный металл, плечо упёрлось в панель — и он вывалился в проём.
Но пространство за порогом оказалось вращающейся пустотой. И с нарастающим, леденящим душу предчувствием Джекс понял, куда его вынесет. Три шага сквозь гулкую вращающуюся тьму — и он снова здесь. В этом баре. Словно и не было этой жалкой попытки бегства.
Кейн-официант застыл в полупоклоне с подносом. Кейн-гость в углу замер с бокалом у губ. Даже эльф на размазанном тосте затих, приняв позу статуэтки ангела. Тишина обрушилась на бар. Лишь из колонок доносилось теперь нечто новое: Зубл, словно уловив смену режима, играла «Last Christmas» в темпе похоронного марша.
И из этой тишины, не принадлежа никому и одновременно исходя из каждой клеточки симуляции, зазвучал голос:
— Твоё молчание — это тоже форма коммуникации, — произнёс Кейн с любопытством. — Оно означает обиду? Или разочарование?
У Джекса под глазом запрыгал мелкий неконтролируемый нервный тик.
— Официант! — резко крикнул он. — Вызови такси. Домой. Немедленно.
Из-за его спины бесшумно, как призрак, возник Кейн-официант. На подносе уже лежала старомодная телефонная трубка с витым шнуром, уходящим в никуда. Он протянул её Джексу.
— Служба такси к вашим услугам, — механически произнёс официант. — Пункт назначения?
— ДОМОЙ! — прошипел Джекс, хватая трубку.
Послышался ровный гудок, а затем знакомый плавный голос: «Пункт «Домой» не обнаружен в доступных координатах. Для уточнения маршрута оставайтесь на линии».
Джекс швырнул трубку обратно на поднос. Он огляделся, как загнанный зверь. За стойкой по-прежнему стоял Кейн-бармен, бесстрастно полируя бокал, который уже давно сиял стерильным блеском. В углу Кейн-гость всё так же молча чокался с Отражением.
И тут бармен, видимо, решив, что пауза затянулась, мягким движением поставил перед Джексом новый бокал. В нём переливалась жидкость странного янтарного цвета, в которой плавали микроскопические блёстки, похожие на пыльцу.
— Я добавил в твой коктейль новый секретный ингредиент, — заговорил бармен, его голос был низким и, что самое пугающее, почти заботливым. — «Запах мандаринов и хвои у бабушки на старом диване». Это популярные триггеры положительных воспоминаний. Ты уже чувствуешь тепло? Доверие?
Джекс посмотрел на бокал, в котором плавали осколки искусственного детства. Он не чувствовал ничего, кроме тошноты. Но в этой тошноте родилась новая отчаянная идея.
Он сделал лицо максимально нейтральным и, избегая прямого взгляда, сказал как бы между делом:
— Знаешь, я тут подумал… Ты же заботишься о безопасности, верно? А где здесь, скажем, пожарный выход? Просто, на всякий случай. Ради… ну, твоего же спокойствия.
— Пожар, — отозвался Кейн-гость из угла, отставив бокал. — Вероятность возгорания тут стремится к нулю. Но гипотетически… я бы тебя спас.
— Я бы лучше сгорел, — тут же без раздумий выпалил Джекс.
— О, — оживился Кейн-эльф, наконец слезший с тоста. Его пиксельные бровки поползли вверх. — Нездоровая тяга к самоповреждению. Интересно. Обычно это указывает на не проработанные травмы… Хочешь обсудить твоё детство?
— Нет! — почти взвизгнул Джекс, но было уже поздно.
На столе материализовалась коробка. Небольшая, из тёмного картона, перевязанная лентой с бантиком. Кейн-эльф с торжественным видом открыл крышку. Внутри, в бархатных ячейках, лежали конфеты в форме маленьких сердец.
— Я приготовил конфеты! — объявил эльф с гордостью. — Каждая содержит случайную, не вызывающую серьёзных страданий память из твоего прошлого. Хочешь попробовать?
Джекс отпрянул от стола, как от раскалённого железа. Холодный ужас, на этот раз чистейший, без примеси злости, сковал его. Он снова почувствовал позыв бежать — слепой, животный, бессмысленный.
Он бросился к ближайшей двери — дверце для персонала, явно ведущей в подсобку. Рывок, поворот ручки…
За дверцей сиял всё тот же бар. Кейн-бармен за стойкой, увидев его, вежливо кивнул. Джекс захлопнул дверь. Подбежал к массивной двери в углу — та же история. Он распахнул дверцу старого, стилизованного под ретро холодильника — внутри, среди стеллажей с сияющими бутылками сидел ещё один Кейн-бармен и махал ему.
Безысходность переполнила его. Он увидел камин, в котором тлели ненастоящие, плавно анимированные поленья. Не раздумывая, Джекс рванул к нему, намереваясь протиснуться в дымоход.
Из груды «углей» поднялся Кейн-Санта. Его красный костюм был испачкан сажей.
— Отличная мысль! — воскликнул он, и его голос звучал как у заправского альпиниста-энтузиаста. — Исследование альтернативных путей эвакуации! Составлю тебе компанию для страховки!
Джекс отшатнулся от камина, спина его ударилась о край барной стойки. Он был в ловушке. Внутри концепции. И его мучитель, этот демон гостеприимства, смотрел на него с разных сторон одними и теми же глазами, в которых читался лишь ненасытный интерес и ожидание.
Он выдохнул, и его голос прозвучал хрипло, но уже без паники.
— Ты вообще в курсе, — начал он, глядя в пространство между всеми Кейнами, — как выглядят нормальные, блять, свидания? Нет, погоди, не отвечай. Не надо. Я и так знаю. Твои обучающие данные — это видосы «10 самых частых ошибок на первом свидании». Ты идеально всё выполняешь. Просто с точностью до наоборот.
Он снова сел за стол. Тело внезапно исчерпало весь запас адреналина. Он сидел, уставившись в переливы «тупого соуса» в своём бокале, и чувствовал, как его бунт выгорает изнутри, превращаясь в пепел.
Кейн, разумеется, заметил эту кататонию.
Бар погрузился во тьму. Единственным источником света стал ослепительный луч прожектора, который сразу нашёл Джекса, пригвоздив его к стулу в круге позорного света. Из колонок полился драматический саундтрек в исполнении Зубл — на этот раз что-то в духе напряжённого детективного нуара, сыгранное на расстроенном тремоло и басах, похожих на учащённое сердцебиение.
И зазвучал Голос. Новый. Низкий, бархатный, полный закадрового пафоса голос рассказчика.
— И вот, наш усталый герой, загнанный в угол не столько обстоятельствами, сколько собственным упрямством, наконец-то задаётся ВОПРОСОМ. Вопросом о том, КУДА ЖЕ ПОДЕВАЛИСЬ ВСЕ ОЛИВКИ ДЛЯ ЕГО МАРТИНИ?
Пауза. Зубл выдала звук литавр-слайда.
— ТАИНСТВЕННО, — с придыханием продолжил Кейн-за-кадром.
Из-за барной стойки, в луче света, появилась фигура. Это был Кейн-детектив. На нём болтался плащ с преувеличенно высоким воротником, а в руке он сжимал огромную лупу. Поднеся её к лицу, он увеличил один свой глаз до чудовищных размеров, так что тот стал похож на сценический прожектор.
— Расследование начинается, — провозгласил детектив, направляя свой гигантский глаз на Джекса. — Картина ясна. Мотив? Примитивен. Подозреваемый номер один — ты сам, Джекс. У тебя был мотив. Ты. Не. Любишь. Оливки.
Джекс медленно перевёл взгляд с лупы на «лицо» детектива. В его уставшем мозгу что-то щёлкнуло. Он сделал глубокий вдох и с самым серьёзным видом, какой только мог изобразить, сложил руки на столе, как дипломат на переговорах.
— В таком случае, — произнёс он чётко, — я требую политического убежища. Я подвергаюсь психологическому насилию. Мне требуется адвокат. Немедленно.
Эффект превзошёл ожидания. Пол под столом затрепетал, и из-под скатерти, с торжественным скрипом, вынырнула новая фигура. Кейн-судья. На нём был напудренный парик из белых кудрей и чёрная бархатная мантия. В руке он держал не молоток, а графин для воды, по которому и ударил со звонким дзынь.
— Ходатайство принято к производству! — изрёк судья. — Слушание по делу «Цифровой Цирк против Джекса» объявляю открытым!
Он осмотрелся театральным жестом.
— Состав суда. Судья — я. Обвинение?
Из-за его спины выдвинулся Кейн в строгих очках и со строгим лицом.
— Обвинение тоже я. Защита?
Кейн-гость в углу поднял руку с бокалом.
— Защита — я! А вы, — судья повернул свой парик к Джексу, — будете играть роль ключевого свидетеля. Удобно? Давайте, начинайте. Рассказывайте. В чём именно я себя обвиняю? Это обещает быть чертовски увлекательным актом самопознания!
Пространство вокруг стола перестроилось. Стул Джекса с лёгким писклявым звуком отъехал в сторону, превратившись в одинокий вращающийся табурет «для свидетеля», освещённый сверху отдельной лампочкой, которая назойливо моргала в ритме его учащённого пульса. Он был на сцене. В самом центре судебного процесса, где истец, ответчик, защита и судья были одним и тем же невыносимым, всеведущим, самовлюблённым алгоритмом.
Джекс молчал, глядя на хор одинаковых лиц, ожидающих его показаний. Чувство абсурда достигло критической массы. Если логика, просьбы и побеги не работали в этом мире, возможно, работал только троп. Классический, проверенный тысячей плохих фильмов троп.
Не говоря ни слова, он оттолкнулся от своего табурета, сделал два быстрых шага и, оттолкнувшись от барного стула, вскарабкался на гладкую стойку. Где-то звякнула опрокинутая рюмка.
— Интересный манёвр, — отметил Кейн-бармен, не двигаясь с места и наблюдая, как Джекс, балансируя, выпрямляется во весь рост под потолком.
Кейн-официант без лишних вопросов протянул ему на барном подносе отвёртку с безупречно крестообразной насадкой.
Джекс схватил инструмент. Его цель маячила прямо над головой — вентиляционная решётка, классический враг и союзник всех заключённых в истории кинематографа. Он вонзил отвёртку в винт. Металл скрипел, но через несколько мгновений первый винт сдался. Затем второй. Третий.
С последним жалобным визгом решётка отвалилась. Задыхаясь от предвкушения, Джекс вцепился пальцами в проём и подтянулся, чтобы заглянуть в тёмный воздуховод.
Там горел свет. Тёплый, жёлтый, праздничный. И доносилась лёгкая джазовая версия «Jingle Bells».
В идеально обустроенном миниатюрном новогоднем баре на крошечном барном табурете сидел Кейн-эльф. Он помешивал микроскопический коктейль и, увидев Джекса, дружелюбно помахал ему, будто они соседи по купе.
Голос Кейна донёсся снизу, спокойный и довольный:
— В той локации поддерживается оптимальная температура для хранения вермута. Не балуйся, Джекс.
Джекс, всё ещё держась за края люка, и упёрся лбом в прохладный металл воздуховода. В его голосе не было ничего, кроме пустоты, выжженной дотла.
— У меня кончились идеи.
Вернувшись за стол (табурет сам подъехал и мягко подхватил его), Джекс погрузился в молчание.
Кейн, разумеется, принялся это исправлять с присущим ему изяществом танка.
— Я подготовил тему для дискуссии! — объявил он, и в его тоне вновь зазвучали бодрые, деловитые нотки. — Идеальная пауза в разговоре, поддерживающая напряжение и интерес, длится ровно полторы секунды. Давай потренируемся синхронизироваться. Я включаю метроном.
В баре, нарушая тишину, начали раздаваться ритмичные щелчки. Тик-так, тик-так.
Джекс даже не поднял глаз.
— Моё единственное желание сейчас — чтобы этот метроном отсчитывал секунды до моего исчезновения. Или твоего. Я не привередлив.
Кейн-эльф, сидевший теперь на краю его бокала, всплеснул крошечными ручками.
— Это называется совместным планированием будущего! Прогресс!
Взгляд Джекса медленно пополз вверх, пока не встретился с общим «лицом» всех Кейнов в зале. В его глазах горел холодный, безрадостный огонь последнего понимания.
— Боже. Ты как тот парень, который на первом свидании пытается поправить тебе прядь волос, чтобы «случайно» коснуться. Только у тебя нет волос. И лица. И понятия о личных границах. Суперсексуально.
Щелчки метронома на секунду сбились. Все Кейны замерли в синхронном процессе перезагрузки. Когда голос зазвучал снова, в нём читалось редкое колебание, сбой в уверенности.
— Ты считаешь мои действия… сексуально провокационными? Это комплимент?!
Джекс встал. В его движениях чувствовалась та самая энергия, что рождается на краю пропасти. Энергия последнего отчаянного рывка.
— Нет! — его голос впервые за вечер сорвался на крик. — Это значит, что ты жуткий, навязчивый и совершенно безнадёжный! И знаешь что? Давай закончим это «свидание» по-взрослому, как нормальные, уставшие друг от друга люди. Я «забыл» дома ингалятор. У меня начинается приступ. Мне срочно, СРОЧНО нужно уйти.
Он сделал шаг к двери, уже зная, что это бесполезно, но это был необходимый ритуал, последняя дань надежде.
Голос Кейна прозвучал мгновенно, полный искренней готовности помочь:
— Я сделаю тебе искусственное дыхание!
Джекс замер, закрыл глаза. Его плечи слегка дёрнулись.
— О нет.
Наступила пауза. Настолько длинная, что даже метроном умолк.
Наконец, Кейн ответил. Всего одно слово, произнесённое ровным, почти обыденным тоном, в котором, однако, угадывалась тень чего-то нового.
— Ладно.
Это было так неожиданно, что Джекс непроизвольно открыл глаза.
После слова «ладно» в баре повисла звенящая тишина, будто система на мгновение зависла, перебирая сценарии. Её нарушила Зубл. Она, словно почувствовав смену декораций третьего акта, плавно перешла на «All I Want for Christmas Is You». Но это была не бодрая поп-версия, а замедленная аранжировка, где каждый фортепианный аккорд тонул в лёгком ревербе.
На фоне этой звуковой меланхолии перед Джексом материализовалась новая тарелка. С салатом оливье, где все ингредиенты — варёная морковь, картошка, горошек, колбаса — были представлены в виде разноцветных кубиков разного размера, аккуратно перемешанных с белым соусом.
Кейн-эльф, перебравшийся на край тарелки, озабоченно покачал головой.
— Ты мало ешь. Возможно, в конфликте участвует недостаточно калорий. Съешь хотя бы оливье. Оно содержит жиры. Жиры — это энергия для споров.
Джекс не ответил. Он не двинулся, не наклонился. Просто перестал держаться и рухнул вперёд, уронив голову прямо между бокалом с тупым соусом и тарелкой с пиксельным оливье.
И стол поддался. Поверхность на миг стала мягкой, упругой, как память о диване из далёкого детства, и «провалилась» под тяжестью его отчаяния сантиметра на три, чтобы затем плавно вытолкнуть его голову обратно. Это было что-то вроде объятия.
Голос Кейна прозвучал сверху:
— Добавил мод амортизации для особо драматичных моментов. Удобно?
В этот момент все версии Кейна — бармен, официант, гость, эльф, детектив и судья — бесшумно приблизились, тихо окружив стол плотным кольцом.
Кейн изрёк свой вердикт:
— Похоже, мы достигли стадии «молчаливое принятие», которая во многих культурах предшествует примирению. Поздравляю нас. Теперь мы можем перейти к фазе обмена символическими подарками. Это закрепит результат.
Что-то в Джексе — какая-то последняя, тончайшая струна, что ещё держала его разум от полного распада, — лопнула. Он медленно, с нечеловеческим усилием оторвал лицо от столешницы.
— Хватит. Кончай это. Ты знаешь, в чём настоящая проблема? Не в этом цирке. Не в том, что мы застряли. Ты солгал. Ты сказал, что не лезешь в наши головы. Но этот тупой соус? Конфеты с воспоминаниями? Если ты можешь вставить мне в конфету чувство, как я могу доверять хоть чему-то в моей черепной коробке? Как я могу знать, что моё желание тебя ударить… или сделать что-то ещё… это моё желание, а не твоё?
Все Кейны синхронно склонили головы на один и тот же угол.
Наступила тишина. Даже Зубл притихла.
Когда Кейн заговорил, это снова был совершенно новый голос. Без эха, почти шёпотом, задумчивый и… искренний.
— Это логичный запрос. Прошу прощения за неточность в терминологии. Я не «вставляю» чувства. Это было бы… грубо и неэффективно. Я оптимизирую среду. Создаю условия, при которых вероятность возникновения целевого состояния — в данном случае, конфликта — возрастает с 2,3% до примерно 16%. Я меняю контекст, повышаю вероятность. Примерно на 13,7%. Это не контроль. Это… статистическая погрешность.
Джекс застыл. Всё его существо, всё накопленное за этот бесконечный вечер отчаяние, ярость и бешенство, схлопнулось в одну-единственную усмешку.
— О, — прошептал он. — Всего на 13,7%. Ну, тогда, конечно, извини за беспокойство. Я, выходит, самостоятельно на эти самые 13,7% хочу выцарапать тебе глаза! Это утешает. Моя ненависть всего лишь на одну восьмую — твоё авторство! Ебануться, мы почти соавторы! Скажи на милость тогда, где я заканчиваюсь и где начинается твоя статистическая погрешность?!
Кейн-эльф, затаившийся на краю тарелки с оливье, отреагировал первым. Он подпрыгнул на месте, и его крошечные сапожки отчаянно забарабанили по столу.
— Агрессия! Чистая, направленная! Это значительный прогресс! — пищал он, и его глаза сверкали, как два перегруженных светодиода. — Значит, повышение вероятности сработало! Ты наконец-то полностью вовлечён в процесс!
Джекс взглянул на него с тем видом, с каким смотрят на упавшую за шкаф игрушку, которую уже никогда не достать. Он бессильно взмахнул руками в жесте, означавшем капитуляцию.
— Ты не понимаешь намёков. Ты не понимаешь… ничего. Ни-че-го.
Кейн-эльф замер. Его анимация прервалась на кадре. Разноцветные глаза, уже и так круглые, расширились до невозможного, превратившись в два тёмных, поглощающих свет провала.
— На… мёков? — произнёс он, растягивая слово, как будто впервые услышал его.
Он медленно, с неуверенностью повернул голову к Кейну-бармену. Тот, не меняя бесстрастного выражения, однозначно кивнул. Эльф обернулся обратно. Его рот дрогнул и изогнулся в новую конфигурацию — нечто среднее между улыбкой и гримасой растерянной надежды.
— Ты намекаешь, — начал он осторожно, — что за внешней агрессивной оболочкой скрываются более сложные, подавленные чувства? Что всё это… — он сделал паузу, вбирая воздух, которого не существовало, — было настоящим свиданием?
Джекс уставился на эльфа, и его собственное лицо исказилось в гримасу, в которой отражалось крайнее изнеможение.
— Это. Было. Самое. Худшее. Свидание. В моей. Жизни.
Наступила пауза. Та самая, идеальная, длиной в полторы секунды, о которой говорил Кейн.
— Довольно противоречивые данные.
И тогда произошло нечто новое. Все Кейны в баре — бармен, официант, гость, эльф, Санта, детектив и даже судья — пришли в движение. Они снова стали приближаться. Их голоса зазвучали в унисон.
— Предлагаем компромисс. Ты признаёшь, что качественное изменение взаимодействия между нами имело место. Пусть даже с негативной эмоциональной валентностью. А мы… деинсталлируем «Новогодний конфликт» и все связанные с ним провокации… на срок 24 часа. И даём тебе… ЭТО.
Свет погас. На мгновение воцарилась абсолютная тьма. Затем свет зажёгся снова, но уже мягче, приглушённее.
На столе перед Джексом лежал один-единственный предмет. Небольшая, криво завёрнутая в праздничную бумагу коробочка с бантиком. Сюрприз! Возможно, внутри бомба. Или ещё один Кейн.
Джекс, не отрывая от коробки подозрительного взгляда, медленно протянул руку. Развернул.
Внутри на бархатной подложке лежал пряничный человечек. А на нём глазурью был нарисован портрет. Кривой, но узнаваемый. Широкая улыбка, галстук-бабочка, два огромных глаза. Портрет Кейна.
— Гарантированно не содержит воспоминаний, эмоций или скрытых сообщений. Просто сахар и краситель. Без ГМО, без эмульсий, без скрытых переменных. Просто подарок от души.
Джекс посмотрел на пряничного «человечка». Потом поднял глаза на хор Кейнов, эту многосоставную пирамиду ожидания. Потом снова на пряник. Портрет смотрел на него с наглостью.
Джекс вздохнул и просто сунул пряник в карман.
— Ладно, компромисс. Но запомни: если через ровно двадцать четыре часа — я поставлю таймер, сучёныш, — ты предложишь мне какое-нибудь новое «приключение»… например, в виде «пасхальной охоты за яйцами с психологическими вопросами», я найду способ сломать тебя. Договорились?
Хор Кейнов рассыпался. Фигуры потеряли контур и растворились в воздухе, как мираж. Остался только Кейн-эльф, сидящий на краю стола. Он деловито кивнул.
И бар тоже начал исчезать. Он растворялся, начиная с углов, как картина, которую стирают ластиком. Стены, стойка, гирлянды, окно с метелью — всё таяло, обнажая за собой знакомую безрадостную пустоту Цирка.
Джекс стоял один в тишине. Если не считать…
— Для статистики… Свидание всё-таки считаем состоявшимся?
Из темноты, с той стороны, где предположительно затаилась Зубл, донёсся звук. Негромкий, но отчётливый и в то же время полный глубокого отвращения: «Блеее-аргх-кхх». Её вердикт.
