⋆⁺₊❅.
26 декабря 2025 г., 21:49
Город готовился к Рождеству с истеричной, но к вечеру Сочельника уже выдыхавшейся яркостью. Гирлянды, которые ещё утром мигали как дешёвая реклама, теперь висели на столбах и крышах мёртвым, статичным сиянием, освещая пустые тротуары. Мокрый снег прилипал к подоконникам липкими, неопрятными комьями, за которыми теперь виднелись только тёплый свет и силуэты собравшихся за столами людей. Из каждого второго кафе, уже закрытого, ещё несло в воздухе сладковатым перегаром глинтвейна, имбирного пряника и притворного веселья, которое теперь растворилось за стенами домов. Роберт шёл по этому внезапно опустевшему карнавалу, чувствуя себя биологическим мусором, занесённым сюда по ошибке.
Его смена в СДС закончилась три часа назад. Технически. На практике его вызвали «на подстраховку» во время запоздалого патрулирования команды в торговом центре «Зимняя фантазия». Фантазия, как выяснилось, заключалась в том, что Водобой случайно создал ледяной каток на третьем этаже, а перебравший дегустационного алкоголя Гряземут, в своей обычной манере решать проблемы грубой силой, попытался впитать влагу и стабилизировать поверхность. Вместо аккуратного устранения льда он устроил масштабный завал из грунта и строительного мусора, буквально похоронив под слоем грязи и песка весь отдел с праздничными свитерами. Роберт, в своём унылом диспетчерском виде, полчаса уламывал администрацию не вызывать полицию, а Фламбе тем временем пытался высушить всё это дело контролируемым пожаром.
Итог: минимальные разрушения, максимальная головная боль. И Роберт, от греха подальше, отправился пешком к себе, в надежде, что физическая усталость задавит сезонную хандру, которая в этот вечер напоминала не тоскливый туман, а бетонную плиту на груди.
Он закатал рукава рубашки, несмотря на морозец. Холод на коже был хоть каким-то чувством. Настоящим. В отличие от застывшей, идиллической улыбки надувного Санты на пустой парковке.
Роберт свернул в парк, через более короткий путь. Здесь было темнее и ещё безлюднее. Фонари светили тускло, а остатки дурацких гирлянд сюда не дотягивались. Идеально. Он засунул руки в карманы брюк и ускорил шаг. Дома — горячий душ, возможно, сэндвич, и попытка заснуть до того, как полночь окончательно завершит это всеобщее, давящее ощущение домашнего уюта.
Первые признаки он проигнорировал. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Озноб, пробежавший по спине.
— Просто ветер, — констатировал внутренний голос, звучавший так же устало, как и он сам.
Но ветер усиливался, пробираясь сквозь тонкую ткань рубашки, как через сито. Воздух стал густым, колючим, обжигающим лёгкие не жаром, а ледяной иглой. Роберт хмыкнул. Классика. По прогнозу было минус пять. Чувствовалось как минус пятнадцать, благодаря влажности и порывам с реки.
Роберт дрогнул. Непроизвольно. Мелкая, частая дрожь, начавшаяся где-то глубоко в костях и вырвавшаяся наружу судорожным вздохом. Пар от дыхания клубился плотным облаком.
Чёрт. Не вовремя.
Он попытался сжать руки в карманах в кулаки. Пальцы не слушались, одеревенели и онемели. Вынув одну руку, мужчина поднёс её ко рту, пытаясь согреть. Дыхание было прерывистым. Ещё одна дрожь, сильнее, пробежала по всему телу, заставив зубы стукнуться друг о друга.
Именно в этот момент он услышал шаги. Тяжёлые, уверенные, раздавливающие хрустящий снег. Шаги, которые Робертсон узнал бы в толпе, в бою, в кошмарном сне.
Он не обернулся. Просто замер, надеясь, что его призрачная фигура сольётся с тенью от дуба.
— Ну и зрелище, — раздался голос сзади. Голос, в котором смешались раздражение, презрение и капля какого-то другого, непонятного оттенка. — Мехамен, дрожащий как осиновый лист. Или это просто Роберт-кретин?
Фламбе остановился рядом, не скрываясь. Он был в своём чёрном костюме — том самом, что облегал его, как вторая кожа, подчёркивая каждый рельефный мускул торса и плеч. Глубокий, почти непристойный вырез расходился от ключиц до диафрагмы, оставляя грудь и часть пресса открытыми для ледяного ветра, будто бросая вызов самой погоде. Казалось, холод ему был так же страшен, как комнатная муха. Каштановый хвост колыхался на ветру, а непослушная прядь падала на высокомерно приподнятую бровь.
— Фламбе, — выдавил Роберт, стараясь, чтобы голос не прыгал от озноба. — Ты потерялся? Бар в другом районе.
— Смотрю, как местная достопримечательность превращается в сосульку, — парировал мужчина, скрестив руки на груди. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по Роберту с ног до головы. Остановился на закатанных рукавах, на тонкой рубашке. — Гениально. В конце декабря. Ты что, решил покончить с собой оригинальным способом? Замёрзнуть насмерть по дороге домой? Это даже для тебя тупо.
— Я шёл домой, — сквозь зубы процедил Роберт, пытаясь заставить ноги двигаться дальше. Они отказывались, будто вросли в землю. Ещё один приступ дрожи заставил его плечи дёрнуться. — Мне не нужна твоя компания. Или комментарии.
— О, да мне просто интересно, — Фламбе пошёл рядом, не отставая. Его присутствие было физически тёплым, как радиатор. И таким же раздражающим. — Ты же великолепный диспетчер, мозг команды. Планируешь каждый наш вздох. Но надеть куртку — это уже перебор для твоего гениального ума?
— Я… не планировал задерживаться, — буркнул он. Слова давались с трудом. Язык начинал заплетаться. Он чувствовал, как холод пожирает его изнутри, высасывая остатки тепла и силы. В ушах зазвенело. — Дело было… внутри.
— И вырвалось наружу, прямо в объятия метели. Блестяще, — сарказм Фламбе был таким же острым и обжигающим, как всегда. Но в его глазах, мельком брошенных на Роберта, промелькнуло нечто другое. Не сочувствие. Скорее… досадливое осознание. Как будто он увидел очередную глупость, которую теперь вынужден был терпеть.
Они вышли из парка на набережную. Здесь ветер был настоящим хозяином положения. Он нёсся с реки, не встречая преград, и бил в лицо ледяными кулаками. Роберт ахнул, споткнулся и едва удержался на ногах. Глаза застилали слёзы от боли и холода. Он обхватил себя руками, пытаясь сохранить хоть крупицу тепла. Это было бесполезно. Дрожь стала постоянной, неконтролируемой. Тело будто вибрировало на одном месте.
— Ну и ну, — скривился Фламбе, наблюдая за этим. Он не предлагал помощи. Не протягивал руку. Он просто стоял и смотрел, как будто изучал интересное, но отталкивающее явление. — Прямо праздник какой-то. Рождественское шоу «Замерзающий нахрен диспетчер».
Роберт попытался что-то сказать. Возможно, очередное колкое замечание. Но из его горла вырвался лишь хриплый, сдавленный звук. Челюсти свело так, что говорить стало физически невозможно. Он закрыл глаза, сосредоточившись на том, чтобы просто дышать. Медленно. Глубоко. Не выходило. Дыхание было коротким, прерывистым, как у загнанного зверя.
Он услышал, как Фламбе вздохнул. Длинно, театрально.
— Господи, — пробормотал пиромант. — Надоело уже на это смотреть. Как на страдания раненого голубя. Жалко и противно одновременно.
Роберт почувствовал, как к нему приближается тепло. Не естественное тепло тела, а то самое, уникальное, исходящее от Фламбе — пахнущее далёким костром и чем-то восточным. Он открыл глаза. Мужчина стоял прямо перед ним, в полушаге. Его выражение лица было таким же недовольным, но теперь в нём читалась решимость. Та самая решимость, с которой он поджигал проблему, чтобы от неё избавиться.
— Ладно, — резко сказал Фламбе. — Хватит этого цирка.
Он действовал без предупреждения. Резко, грубо, как всегда. Одна рука впилась в предплечье Роберта, а другая обхватила его спину. И в следующий миг Робертсон был так сильно прижат к его широкой груди, что из него вырвался хриплый выдох. Щека, онемевшая от холода, вжалась в горячую, покрытую грубой тёмной щетиной кожу. Запах чистого тепла и мужского тела ударил в сознание сильнее, чем любой мороз. Роберт невольно прильнул к этому источнику жара, его замёрзшее лицо утопало в пространстве между пекторалями, а короткие волоски кололи кожу, напоминая с болезненной ясностью: это не грелка. Это чертов Фламбе.
— Ч-что… — начал было он, пытаясь вырваться. Но его тело, обессиленное холодом, не слушалось. Да и сила пироманта была внушительной.
— Заткнись, — рявкнул Фламбе прямо ему в ухо. Голос был низким, вибрирующим от раздражения. — Просто… заткнись и не дёргайся.
И тогда Роберт почувствовал это.
Тепло.
Не просто тепло от близости другого человека. Это было нечто иное. Глубокое, пульсирующее тепло, исходившее из самого центра Фламбе. Оно не обжигало — оно проникало. Словно жидкое солнце, оно растекалось по его замёрзшим рукам, спине, груди. Ледяная скорлупа, сковывавшая его, начала трескаться с тихим, внутренним хрустом.
Роберт ахнул — на этот раз не от холода, а от неожиданности и почти боли возвращающегося чувства. Мурашки, но уже горячие, побежали по коже. Дрожь не прекратилась сразу, она стала другой — судорожной, переходящей от холода к теплу.
— Чёрт… — прошептал он, и его голос, наконец, перестал скакать.
— Да, — буркнул Фламбе, не ослабляя хватку. Его щека почти касалась виска Роберта. — Чёрт. Именно. Потому что только полный идиот будет трястись на ветру в рубашке. Ты даже одеться нормально не можешь. Как ты вообще жив остался?
Тепло нарастало. Фламбе, казалось, сознательно сбрасывал внутренний термостат на пару градусов. Воздух вокруг них заколебался от жара. Снег под их ногами начал подтаивать, образуя небольшую лужу.
— Я… не просил… — выдавил Роберт, но протест звучал слабо и фальшиво. Его тело, предавшее его разум, с благодарностью впитывало каждый градус. Он чувствовал, как боль от холода сменяется покалыванием, а затем и глухим, приятным теплом. Он даже не заметил, как его руки, стиснутые между их тел, разжались и неуверенно вцепились за плотные края костюма Фламбе.
— Конечно, сука, — прошипел мужчина. — Потому что ты скорее замёрзнешь насмерть, чем попросишь о помощи. Гордость идиота. Я это уже видел. В тренажёрке. С этой дурацкой штангой.
— У меня… был наблюдатель, — автоматически оправдался Роберт, уткнувшись лицом в голую, обжигающе горячую кожу между открытыми полами костюма Фламбе. Кожа под ними была сухой, как натянутый бархат, и от неё исходил тот самый сухой жар. Пахло не тканью, а кожей, смешанной с дымом, дорогим сандаловым мылом с нотками горького чёрного тмина и чем-то ещё, чисто мужским, что он никогда не ассоциировал с Фламбе. Этот запах был теперь не фоном, а прямым, всепоглощающим фактом, вбитым в его сознание.
— Разумеется. И я был так же полезен тогда, как и сейчас. Только сейчас я ещё и грею, — хмыкнул Фламбе. Его дыхание на шее Роберта было опаляющим. — Чёрт, Робертсон. Ты же, блять, окоченел. Как будто обнимаю сугроб.
Он не отпускал. Напротив, его руки, сильные и цепкие, притянули Роберта ещё ближе, почти вдавив в себя. Это было неудобно. Грубо. Унизительно. Но и… эффективно. Чрезвычайно эффективно. Тепло Фламбе работало быстрее любой печки или одеяла. Оно проникало в самые глубины, в те места, куда холод успел пробраться, как яд.
Дрожь начала отступать. Спазмы в мышцах утихали. Дыхание Роберта выровнялось, стало глубже. Он всё ещё чувствовал себя разбитым, но уже не умирающим. Он был просто… очень холодным человеком, которого насильно отогревали.
— Как чувствовал… — пробормотал он, голос приглушённый тканью. — Нужно было… идти быстрее.
— Ага, — отозвался Фламбе, и в его тоне появилась знакомая издёвка, но теперь приглушённая странной усталостью. — И потом Блонди Блейзер устроила бы мне допрос с пристрастием, почему я бросил тебя замерзать. А Невидива смотрела бы своими огромными глазами, полными разочарования. Спасибо, не нужно.
— Так это… из-за них? — уточнил Роберт, и в его собственном голосе прозвучал сарказм, который начал возвращаться вместе с теплом.
Фламбе на мгновение замолчал.
— Не только, — наконец сказал он, неожиданно прямо. — Надоело смотреть на чью-то агонию. Даже если она твоя.
Роберт ничего не ответил. Что можно было сказать? Спасибо? Это звучало бы нелепо и фальшиво в устах обоих. «Отстань»? Но он физически не хотел, чтобы Фламбе отстранялся. Не сейчас.
Они стояли так посреди заснеженной набережной, в растаявшем круге снега, в странном, агрессивном объятии, пока вокруг них город погружался в непривычную, давящую тишину кануна праздника. Из редких открытых окон доносился смех, звон бокалов и густой, уютный запах праздничного ужина — жареной птицы, корицы и хвои. Где-то вдалеке, сквозь морозную дымку, проплыл чистый, печальный звук церковного колокола, призывающего на службу тех, кому есть куда идти.
— Рождество, — без энтузиазма констатировал Роберт.
— Ура, — сухо откликнулся Фламбе. — Семейный ужин, дурацкие шапки и обещания, которые никто не сдержит. Идиллия.
— Ты… не празднуешь?
— В Афганистане не празднуют Рождество, Роббо. Когда я переехал сюда, праздник не прижился со мной. Так что я не многое потерял.
Роберт чуть расслабился в его хватке. Мышцы спины, наконец, сдались и перестали быть каменными.
— А я… обычно праздновал с отцом.
— Тогда твой график сбился много лет назад.
Тепло стало почти обжигающим, но приятным. Роберт почувствовал, как возвращаются чувства в кончики пальцев. Он осмелился немного отклонить голову, чтобы посмотреть на Фламбе.
Тот смотрел куда-то в сторону реки, на тёмную воду, но его взгляд был пустым и обращённым в прошлое. В тусклом свете фонаря его фигура казалась резкой, но в уголке глаза, где обычно собирались морщины от гнева, была теперь только тяжёлая, одинокая усталость.
— Тебе не… вообще не холодно? — неловко спросил Роберт, мысленно влепив себе оплеуху. Вопрос был глупым. Человек, чья внутренняя температура могла плавить сталь, вряд ли мёрз.
Фламбе повернул к нему голову. Его движение было медленным, будто ему стоило усилий оторвать взгляд от той далёкой точки в прошлом.
— Нет, придурок. Мне не холодно. Мне, на самом деле, очень тепло. Особенно сейчас, когда я грею килограмм льда в человеческой оболочке.
Робертсон вздохнул. Долгим, ровным вздохом, который впервые за вечер не был прерван дрожью. Руки Фламбе, сильные и цепкие, всё ещё держали его, но теперь это уже не было просто удержанием. Он чувствовал, как тепло проникает в самые закоулки его существа, растапливая не только холод, но и ту вечную изоляцию, в которой он привык существовать. Он не хотел отстраняться. И это осознание было таким же шокирующим, как и первоначальный холод. Тепло, исходившее от Фламбе, было густым и тяжёлым, как тёплое одеяло. Ритм его дыхания, ровный и глубокий, начал навязывать свой собственный темп. Веки Роберта отяжелели, сознание поплыло, убаюканное этим неожиданным покоем, и он позволил своему весу полностью лечь на твёрдую грудь, уткнувшись лбом в основание его шеи. Мысли замедлились, превратившись в смутные, бессвязные образы. Он тонул в этой тишине, и это было… безопасно.
— Эй. Меха-сука, ты там уснул?
Голос прозвучал не снаружи, а будто изнутри самой этой дремоты, низкий и вибрирующий грудью, на которой он лежал.
— М-м? — Роберт промычал, не открывая глаз, сознание медленно всплывая со дна.
— Отвечай, когда тебя спасают от превращения в сосульку, — Фламбе ткнул его подбородком в висок, движение было резким, но не грубым.
Осознание вернулось резко, с лёгким уколом стыда. Роберт моргнул, отводя лицо, и мир снова встал на свои места — холодный воздух, тёмная улица, и прочное, не отпускающее его объятие.
— Я в порядке, — буркнул Роберт и сделал движение, чтобы освободиться.
— В порядке? — Фламбе фыркнул, и его дыхание шевельнуло волосы на виске мужчины. — В порядке — это когда внутри не трясёт, как в лихорадке. А ты до сих пор вибрируешь, будто под капотом у развалюхи. — Его руки, твёрдые и непреклонные, притянули Роберта обратно, сводя на нет любую попытку отстраниться. — Так что принимай дармовое отопление, пока меня еще заботит эта ситуация. И не думай драпать раньше времени, тупица.
«Раньше времени». Как будто это была обычная работа. Починка сломанной вещи. Роберт сдался. Он позволил голове снова упасть на плечо Фламбе, закрыл глаза, чувствуя, как тепло медленно растапливает оставшиеся осколки льда внутри. Под мерный гул города и собственного оттаивающего сердца, поднялась тихая, безумная мысль. Он поднял голову. Медленно, почти нерешительно. Его взгляд задержался на резкой линии скулы Фламбе, на упрямом изгибе челюсти, которую он так часто видел сжатой от гнева. Сердце забилось гулко, как набат, заглушая робость. Мир сузился до этой точки — до кожи, освещённой тусклым светом, до едва уловимого запаха мужчины. Он приподнялся на носках, движение было медленным, будто он плыл против течения собственного сомнения. И прежде чем разум успел вынести вердикт, он уже прикоснулся губами к его щеке, чуть ниже виска, а потом к самому уголку рта — к месту, где обычно таилась саркастическая усмешка. Прикосновение было мимолётным, трепещущим, почти неслышным. Он замер, не отрываясь, чувствуя под губами тёплую кожу и лёгкую, почти неосязаемую дрожь — свою или Фламбе, он уже не мог различить. Это было сравнимо со спасительным прикосновением замерзшего человека к источнику тепла.
Фламбе дёрнулся, как от удара током. Он резко повернул голову, и их взгляды встретились в сантиметре друг от друга. В его глазах мелькнуло непонимание, затем — знакомое, но приглушённое раздражение.
— Роберт… — его голос звучал низко и предупреждающе.
И Роберт коснулся его губ. Всё ещё неуверенно, но уже не случайно. Тепло, исходившее от Фламбе, было почти осязаемым, живым. Всё внутри мужчины кричало, чтобы он остановился, но он уже не мог — да и не хотел. Он целовал его медленно, с мучительной осторожностью, где каждый миллиметр — новое открытие. Затем кончик его языка провёл по линии сомкнутых губ, лёгкий, вопросительный. И когда губы Фламбе разомкнулись в ответ, позволив этому движению стать глубже, Робертсон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё смешалось — вкус кожи, жар дыхания, собственная дрожь, уже только не от холода. Его рука непроизвольно мяла ткань костюма Фламбе, и сам он глубже погрузился в поцелуй, потеряв последние остатки неуверенности в этом обжигающем, влажном, безмолвном ответе.
А потом Фламбе выдохнул, глубоко и сдавленно, и ответил. Не сразу. Сначала его губы просто раскрылись под этим наглым натиском. Затем начали двигаться в ответ: сначала медленно и осторожно, потом с нарастающей, сдерживаемой силой. Его рука легла на затылок Роберта, нежно, но твёрдо, словно удерживая реальность на месте.
Когда они разъединились, то остались стоять, почти соприкасаясь лбами, дыша в унисон одним тёплым, неровным ритмом. Фламбе смотрел на него, и в его глазах не было ярости. Была сложная смесь изумления, усталости и чего-то поникшего, что он тут же попытался скрыть, хмурясь.
— Блять, — прошептал он хрипло, и его голос звучал сломано. — Что за пиздец, Роберт?
— Согревание, — тихо ответил тот, всё ещё держась за тело мужчины. Его губы горели. Всё тело горело.
Фламбе только засмеялся. Коротко, хрипло, без веселья.
— Согревание. Конечно. А не пойти бы тебе нахуй с такими методами, а, Роббо?
Но он не оттолкнул его. Наоборот, его рука поднялась и легла на щеку Роберта — правая, с отсутствующими пальцами; её шершавые, горячие рубцы коснулись кожи.
— Самый неэффективный метод согревания из всех, что я видел, — пробормотал он. Но в его глазах было что-то тёплое. Что-то, что не имело ничего общего с его способностями.
— Зато действенный, — сказал Роберт, и в его голосе прозвучала слабая, но настоящая улыбка.
— Идиотский, как и ты сам, — поправил Фламбе.
Пиромант так и не убрал руку с его щеки. Его большой палец замер, а затем снова медленно провёл по скуле, будто стирая невидимую пыль или запоминая контур. Робертсон невольно прикрыл глаза, прижимаясь к этому шершавому, горячему прикосновению. Между ними повисла хрупкая, зыбкая тишина. Вся ярость, весь сарказм из воздуха словно выгорели, оставив после себя только это странное тепло и растерянность, которая висела на них обоих, как иней. Роберт смотрел в его глаза цвета шафрана, что обычно искрились едкой пряностью. Он искал в них хоть какую-то подсказку, какую-то привычную колкость, но находил только ту же сломанную, незащищённую серьёзность, что отражалась в нём самом.
Не отрывая взгляда, он поднял свою руку и накрыл ею ту, что лежала у него на щеке. Его холодные, оттаявшие пальцы сомкнулись вокруг полноценной кисти, обхватив крепкое основание ладони, а большой палец Роберта лёг прямо на гладкий, жаркий шрам на месте отсутствующего мизинца. Жар прожёг его ладонь до самых костей. Потом, движимый импульсом тише мысли, он наклонил голову и легонько, почти неслышно, прикоснулся губами сначала к рубцу, а затем к обрубку безымянного пальца — к той самой пустоте, которую когда-то создал он сам. Жест был быстрым, робким, но намеренным — не поцелуй в полном смысле, а прикосновение к дефекту, как к печати, к общему прошлому.
— Спа… — начал было Роберт, и голос его застрял, наткнувшись на ком в горле.
Он поймал взгляд мужчины. Тот смотрел на него не с раздражением, а с тяжёлой, невысказанной интенсивностью, будто через прикосновение к этим шрамам Роберт дотронулся до чего-то спрятанного гораздо глубже. Роберт передумал. — Ладно.
— Умно, — кивнул Фламбе. — Теперь пиздуй домой. И надень, ради всего святого, куртку. Или свитер. Хотя бы носки.
— У меня есть носки, — огрызнулся Роберт, чувствуя, как к нему возвращается привычная раздражительность. Хорошее чувство.
— Сомневаюсь. Но ладно. — Фламбе повернулся, чтобы уйти, затем обернулся. — И, Роберт?
— Что?
— Если ещё раз увижу тебя в такую погоду в одной рубашке, я не стану тебя обнимать. Я сразу подожгу твою тощую задницу, чтобы ты смог греться от неё. Понятно?
Угроза была на сто процентов в его стиле. Но Роберт видел за ней то же, что было в объятии: досадливую, неохотную ответственность.
— Понятно, — кивнул он.
Он отпустил Роберта, отступил на шаг. Воздух между ними снова стал холодным, но теперь этот холод был другим. Не враждебным. Просто… зимним.
Робертсон, еще колеблясь, всё же повернулся и пошёл по направлению к дому. Шаги были уверенными. В теле больше не было дрожи. Он прошёл несколько метров, затем обернулся. Фламбе всё ещё стоял на том же месте, наблюдая за ним. Его силуэт вырисовывался на фоне мерцающих огней — тёмный, острый, несгибаемый.
— Чед! — крикнул Роберт.
Тот слегка наклонил голову, словно спрашивая: «Что ещё?»
— Спасибо. За… тактическое согревание.
Фламбе молча поднял руку и показал ему средний палец. Но в этом жесте не было злобы. Было… что-то вроде «да пошёл ты».
Роберт усмехнулся и пошёл дальше. Ветер всё ещё дул, но теперь он нёс с собой не только холод. Он нёс запах дыма, далёких огней и ту странную, новую теплоту, что теперь навсегда поселилась где-то глубоко внутри.
