Эффект опьянения

Если долго смотреть в волны с корабля, захочешь прыгнуть, — это уже доказано, это правда, Матвей знает. Если долго смотреть сквозь толкотню и мельтешение на одного человека, захочешь... да, если сравнивать с самоубийством, пожалуй, то же самое. Что чувствуют люди, которые влюблены взаимно? Что, кроме постоянных смешанных тоски и трепета? Он приподнимает бокал шампанского, когда слышит какой-то тост, не осознавая даже, кто говорит и за что все кричат "Ура!", только знакомая до каждого изгиба фигура движется между остальными, сливающимися, и он улыбается, глядя в плечи и шею Алекса. Без своего пальто он ещё недоступнее, как странно, без своих вычурных манер он ещё дальше. И Матвей смотрит и смотрит, допивая шампанское, и тянется к бутылке, и кто-то его голосом просит: "И мне тоже налей", — но тут же запястья касается жар, щеки касается шелест дыхания, и он — пропадает. Так много мыслей внутри себя передумал за последний месяц, словно написал с десяток писем, хотя и писать не умел. Так много разговоров представил, что иногда запинался, пытаясь вспомнить, в реальности ли была сказана та или иная фраз или в голове. Так часто вскакивал среди ночи от снов, где целует Алекса, что и забыл уже, каково это, — всю ночь проспать сладко и бестревожно. Не мог позволить себе видеть такие сны, досматривать такие сны, потому что неправда и нельзя. Хотелось забыть, но одновременно не хотелось забывать, потому что без этого всепоглощающего чувства, которым полнилось сердце, было хуже.  Так часто замечал мимолётные прикосновения Алекса к другим людям, что любое прикосновение к нему самому воспринимал как нечто много меньшее, но плечи и запястья все равно немыслимо горели. Так хотел сказать и одновременно так боялся сказать, что даже мысли быть не могло о том, чтобы когда-нибудь признаться. Алиса брала его за руки, всегда за обе руки, гладила по пальцам и заглядывала в глаза:  "Ты слишком много думаешь. Нельзя судить за другого человека, это или случится, или не случится, понимаешь?" Он отвечал: "Не случится, ты же его знаешь. Ты же видела...", и "Ты меня просто успокаиваешь, и я благодарен, но понимаю, что это глупости", и "Алис... Я бы хотел любить тебя. Я знаю, что с тобой было бы хорошо. Никакой неопределённости. Я бы хотел."  Он гладил её по голове, и она его, и вытирала снежинки и еле заметные капельки слёз с его глаз, если он особенно сильно чувствовал собственную неспособность отказаться от Алекса в этот момент. Хотелось бы жить по-другому, проще, не замечать его взглядов, слов, прикосновений, но уже само замечалось, и Мотя порой уснуть не мог, представляя, что это мимолётное поглаживание ладони большим пальцем было не типичным поведением Алекса, а особенным, только для него, порывом. Просыпался потом среди ночи, весь встревоженный и радостный, словно невеста перед свадьбой. Иногда слышал, как сверху в своей каюте ходит жених. Со странной дурацкой улыбкой засыпал, думая, что вообще-то счастье не во взаимности, а в одной способности любить кого-нибудь так, как любит он. Алисе только этого не рассказывал, потому что наутро забывал.  И сейчас прикосновение такое ясное сквозь пелену опьянения, что он только и успевает вспыхнуть, когда в лицо вдруг ударяет порыв холодного ветра. Где всё то время, что они были в помещении? Он словно только что проснулся и снова сна совсем не помнил... — Подыши давай, — бросает Алекс, отпуская его запястье. Собственные пальцы горят, как если бы он провёл по нагретой восковой свече: словно что-то осталось на них и не проходит, пульсирует горячей плёнкой. — Глубоко. Вдох, выдох, чтобы внутренности промёрзли. Занимайся.  Отворачивается. Лицо обжигает не ледяным ветром, а поднимающимся изнутри чувством, которому нет названия или названий слишком много. Быть наедине с Матвеем всегда ощущается так: неустойчиво-пьяняще, покалывающе, это развязывает язык, пробуждает все загнанные в дальний угол мысли, заставляет по-идиотски улыбаться. Бесит, что сам Алекс всё понимает, только сделать ничего не может... и не пытается, вообще-то. Ему даже нравится, что впервые в жизни он разрешил себе что-то чувствовать именно с этим человеком и именно с ним ничего быть не может. Какая-то удивительная судьбоносность и в их встрече, и во всём остальном, совсем не значащая, что Бог есть и именно Он решил дать ему Матвея в качестве наказания, а скорее есть случай, и если случай дал ему Матвея в качестве проверки на стойкость, то случай может и всю страну всколыхнуть, как его душу. Правда, о судьбе Родины думать сложно, когда берёшь его за руку, чтобы вывести совсем уж пьяного на свежий воздух.  — Я не совсем уж и пьяный, — произносит Мотя, и Алекс поворачивается к нему, закусывая щёки, чтобы не улыбаться. Пытается состроить на лице что-нибудь менее очевидное, чем то, что было.  Делает небольшой шаг к Матвею, только не предусматривает, что он и сам выпил достаточно, чтобы не идеально контролировать своё тело. Шагает — и оказывается близко, так что рука удобно ложится на противоположное плечо парню, а голова почти что ложится на другое, и Алекс кивает вперёд, вдаль. — Вон, видишь, фонари на берегу? Посчитай.  Мотя хмурится, стараясь сосредоточиться, и горячая волна настойчивой вечной нежности накатывает с ног до головы, так что нужно убрать руку и отступить, иначе не выжить, взаправду не выжить. И Алекс легонько гладит его по плечу и проводит по спине прежде, чем облокотиться на борт. Как назло, не думает о том, что если стоять спиной к воде, ко льду, то лицом окажется к Матвею, и спастись уже не может, только смотрит на него, ловя каждое изменение в лице и жадно сохраняя для себя. Он не ревнует, по крайней мере, он уверен, что не ревнует к Алисе, потому что уважает её как личность и иногда даже готов согласиться с её потилическими размышлениями. И всё же сейчас думает: "Мы одни, и я оставлю это для себя".  — Семь, — отвечает Матвей, и Алексу хочется потрепать его по голове.  — А их два. Так что проветривайся пока.  Он немного дольше, чем можно, задерживает взгляд на покрасневших щеках парня, и ловит себя на том, что сознание несёт дальше, туда, где его собственные руки лежат на этих щеках, тело резко подаётся вперёд и... — Ты хороший, — слышит он и одновременно думает, что ослышался, и понимает, что это именно то, что было произнесено. — Знаешь, если бы я был тобой, я бы только посмеялся над тем, что кто-то напился в дрова. У меня не было шанса.  Сердце останавливается, по крайней мере ему так кажется, останавливается вместе с дыханием, и мысль "Не может быть!" мешается с "Может, может, может!", и снова "Нет, нет, он просто пьяный". И Алекс пытается вспомнить похожие моменты, но когда оба они были совершенно трезвыми, и не может, потому что когда ты пьян, кажется, что ты был пьян всю жизнь и никогда, никогда не мыслил ясно. И в тот раз, когда они убегали с бала, когда Матвей по дороге домой объяснял ему настойчиво, что не влюблён в Алису, как будто это было важно, — они были пьяны. И когда танцевал с ним, а после заиграл медляк, и Матвей сразу будто бы разучился двигаться, сказал, что у него голова заболела, и сел за стол, чтобы весь вечер смущаться даже глаза поднять, — они были пьяны. И когда Алекс помогал ему застегнуть пуговицы на новом жилете, чтобы они с Алисой выглядели презентабельно, когда пойдут записывать её на курсы, и Матвей неловко касался своими пальцами его, прося дать ему собраться самому...  Нет, кажется, тогда они оба были в трезвом сознании. И, кажется, тогда он краснел, как девчонка, которую впервые пригласили на свидание, а Алекс думал, что это из-за Алисы.  — Шанса? — спрашивает он своим беззаботным тоном, откидываясь на борт спиной и отводя взгляд, но только на мгновение, словно сам себя пытается обмануть: не смотрит, не смотрит, не смотрит, не ждёт, не ждёт... Самому стыдно, как быстро он попался на эту уловку, на взаимность. Как быстро поверил в её возможность, хотя даже представить, чтобы Матвей хотел с ним чего-то большего, было странно. И всё же теперь так легко вспоминались его покрасневшие щёки и сбившийся голос... — Не было шанса против тебя, — отвечает Матвей неуверенно, словно и сам осознаёт понемногу, что говорит. Трезвеет, что ли, и начинает придерживать несущиеся вперёд него мысли. И Алекс с эйфорической улыбкой делает глубокий вдох и слушает, и сам, с головой уже ясной от свежего воздуха, хочет, вроде бы, что-то сказать...  — А, вот! — улыбается вдруг Матвей мягкой расплывчатой улыбкой, которую от опьянения ему так сложно держать. — Знаю, как ты бы сказал. "Втрескался".   У себя в голове он словно услышал, как Алекс произносит это слово и с трепетом даже физически ощутил, что находится в том вечере: когда ему казалось, что можно поцеловать, ну хотя бы просто в щёку, и он не мог вспомнить, когда они оба ещё были трезвыми и когда потом снова протрезвели. Это, наверное, плохо, и Моте потом было стыдно. Но голова от воспоминания закружилась, потому что от того дня осталось только хорошее. Хорошее: "А ты, случаем, не втрескался..?", и вспышка в груди, и желание сказать "Да, да, да, да", и сделать что-нибудь безумное, хотя и так наделали уже достаточно. Немыслимо было предположить, что Алекс и правда видит их с Алисой как пару. Очевидно же было, что они только близкие, близкие друзья, почти даже родные. "Втрескался?"  — Да помолчи, — улыбается ему Алекс, и почему-то его эта улыбка совсем не соответствует словам. Не хочется молчать, не нужно, иначе чего он улыбается, как будто счастлив? — Уже не могу, — отвечает Матвей, и руки, как намертво приклеившиеся к борту, чтобы держать его в вертикальном положении, вдруг легонько движутся, немного и ещё немного, и он понимает, что хочет коснуться Алекса, но не может. С этим вообще большая проблема: он не знает, что делать, когда рядом возлюбленный, когда говоришь ему о том, что "втрескался" в него и когда его взгляд словно бы и не отвергает. У него это впервые. — В такие моменты лучше не останавливаться. Иначе потом жаль будет, что не договорил. И сделай злое лицо, а то такое чувство, что тебе это всё нравится.  От такой длинной речи закружилась голова, — нужно было хотя бы вдыхать, когда говорил, а Матвей сосредоточился только на том, чтобы не сойти с ума от несоответствия происходящего его представлениям о том, что будет, когда Алекс узнает о его чувствах. Даже как-то слишком быстро получилось, в его самых смелых мечтах они сидели за столом вечером, оставшись одни, и маленькими шажочками приближались к тому, чтобы произнести: "Ты мне нра..." — А может, мне это всё нравится, — слышит он и поднимает голову, снова смотря на Алекса. А тот словно и не сводил с него взгляда. Только теперь, когда их глаза встречаются, вспыхивает и отворачивается, как будто застигнутый врасплох: так же изящно, как сворачивает подальше от чужого кошелька, заметив патруль.  — Ну не говори так. — Матвей тихонько протяжно хнычет и падает на сложенные на бортике руки. — У меня сейчас сердце остановится.  И сердце отчётливо начинает колотиться, когда... Алекс касается костяшками пальцев его щеки, холодной от сильного ветра, который сам Матвей, наверное, даже не замечает. Только неосознанно ладони прячет под мышки, потому что, конечно, никаких перчаток с собой не взял, да и куртку оставил.  Алекс фыркает и улыбается. Никогда раньше никто не признавался ему в чувствах так, а всё-таки этого было много, к сожалению или к счастью. Или, может, никогда не было "так", потому что сам он впервые чувствовал взаимность такую обречённо-сильную. Он словно и сам мог бы сегодня признаться. Признаться и ждать, что же ответит Матвей, потому что воля его теперь была бы единственной силой во всём мире. Кроме анархии. Конечно. И он снимает пальто и накидывает его Матвею на плечи. Кажется, что это тоже самое важное и непогрешимо-честное за всю его жизнь. От нежности хочется закрыть глаза и уснуть, словно сам себя обнимает и греет.  — Ладно. — Он заставляет себя повернуться так, чтобы не глядеть на парня. Может, мысли будут почище, и разум вернётся быстрее, если не напоминать ему каждую секунду, как сильно этот дурачок влюблён и насколько сам Алекс ждал этого. Ладони слегка дрожат. Никогда ведь такого не было... — Выговорился, а теперь трезвей поскорее. Знаешь, после таких разговоров обычно бывает очень стыдно. Нам ещё работать... А Матвей смотрит на него, это чувствуется на щеке и на шее, от этого самому становится жарко, от этого хочется скрыться. Может, если бы не так сильно ценил его, Алекс сказал бы: "Хорошо, что ты, наконец, признался. Знаешь, это взаимно, и пока нас никто не хватился, мы можем...", — и увёл бы его в свою каюту, а утром сделал бы вид, что ничего не было, проснулся бы раньше и уехал в центр, проветриться, дал бы ему время собраться и прийти в чувство, и к вечеру уже не смущаясь говорил бы с ним, будто не видел его обнажённым и не слышал его стонов. Но с Матвеем так не получится. И не хочется.  Хочется, чтобы он был в полном сознании, если это случится, вернее, когда это случится. И хочется, чтобы он ни о чём между ними не жалел.  — Мне не будет стыдно. Хочешь, спроси у Алисы, хоть прямо сейчас, как много я ей о тебе говорил.  — Спрошу, спрошу, — хмыкает Алекс, опуская голову вниз и глядя на лёд, окружающий корабль. Приложиться бы лицом, а то горит всё...  — Ты будешь делать вид, что этого разговора не было, да? — слышит он сквозь собственные мысли и с вздохом, полным иронии и вместе с тем нежности, поворачивается к Матвею. Как вообще человек может быть так похож на щенка? На милого, но немного побитого щенка. — Я не буду делать вид... Серьёзно, мне нужно это объяснять? — Он так хочет коснуться, как-нибудь особенно, чтобы понятно было, что между ними теперь есть все эти слова и что он сам чуть с ума не сошёл от радости буквально минуту назад. Хочет, — но не касается, потому что напротив него сейчас готовая взорваться бомба. Набирает в грудь воздуха, чувствует, что сердце от этого начинает колотиться только сильнее. — Я не буду делать вид, что разговора не было. Но мы не будем принимать серьёзные решения, когда ты еле стоишь на ногах.  И от представления о том, какое "серьёзное решение" он откладывает, сердце заходится эйфорическим ритмом. Как будто и не бьётся, а сильно-сильно дрожит внутри. Как будто он лежит на рельсах, и приближается поезд. Приближается неотвратимо, а он, видимо, только рад. Матвей качает головой и снова ложится на сложенные руки. Удобно, когда от количества алкоголя в организме готов уснуть.  — Серьёзные решения... — тянет он, медленно высвобождает ладонь из-под Алексового пальто и опускает её на бортик рядом. — Хороший. Даже слишком.  Алекс думает недолго, прежде чем накрыть его руку своей. Это, наверное, можно. Хотя краем мысли он и правда хотел бы себя не помнить, чтобы разрешить себе не брать ответственность за Матвея и просто пустить ситуацию на самотёк.  — Эй, ты плачешь? — спрашивает он, пытаясь заглянуть в лицо парню. Конечно, не плачет, только голос такой грустный, словно чувства оказались не взаимны.  Хотя, вообще-то, Алекс и правда не сказал ему ничего прямо. Вообще почему-то не умеет говорить так, как людям хотелось бы. Его бывшие потому и бросали его, что "Люблю тебя" было целой проблемой. Нет, даже больше: он вообще мало что хотел выражать словесно, только лез целоваться и нарушал личное пространство. Только теперь почему-то начал говорить, и говорить так, чтобы этому щеночку с грустными глазами, наполовину не помнящему вечер, было понятно. И не хватал его за талию, и не лез ближе. Потому что всё должно быть правильно, как если бы они собирались всю жизнь прожить вместе. Ха... Всю жизнь... Он легонько погладил большим пальцем холодные костяшки пальцев Матвея.  — Плачешь? — Нет... — Посмотри на меня. Чуть увлажнившиеся глаза сверкают в его сторону и не успевают закрыться, когда он плавно приближается и, остановившись в сантиметре от лица Матвея, произносит ему в губы: — Можно? — чтобы услышать и на своих губах почувствовать: — Нет, блин... И когда он отстраняется, чувствует, словно сильнее опьянел только оттого, что целовался с Матвеем, который выпил ненормальное для себя количество всего подряд.  Усмехается. Осознаёт, что нещадно краснеет, и понимает, что это будет заметно даже в темноте, но уже не пытается прятаться.  — Чего ж ты не укусил даже? Чем будешь доказывать, что это тебе не приснилось?  А Матвей словно начинает просыпаться, только теперь по-настоящему трезвеет. Смотрит на него неотрывно, на его красные щёки, как в зеркало, потому что и сам весь горит, и переводит взгляд на свою руку, лежащую под его рукой. Как будто всё останавливается, и хотя он понимает, что Алекс шутит, как обычно, несколько секунд только и думает о том, чтобы потянуться и укусить. Просто знает, что тогда на ногах не устоит, — слишком резкое движение.  Хочет ответить что-нибудь такое же язвительное, но не находит в голове ничего, кроме пульсирующего желания поцеловать его снова. И делает осторожный шаг, но... Алекс отступает немного, отпуская его руку и отходя от борта. Не может перестать улыбаться нежно и как-то глубоко спокойно. Если кто-нибудь увидит его сейчас, точно всё поймёт, даже думать не нужно. Так сияет, что почти излучает свет. А предмет его чувств говорит, обиженно хмурясь и складывая руки на груди под его пальто: — И всё?  Хочется, чтобы не было "всё". Только впервые есть и другое желание, и оно перевешивает. Сделать всё правильно. Не навредить ему и не заставить его сожалеть.  — Хочешь, переночуешь сегодня у меня в каюте? А я на полу. Проснёшься, и поговорим. Сразу. — Не надо на полу, — по-прежнему обиженно отвечает Матвей, но лицо становится попроще.  — Та прав, постелю себе мешки. — Алекс!.. Но он уже открывает дверь обратно, в тепло и шум праздника. Нет, правда. По его лицу теперь всё понятно.