Зашей ему горло, позволь не глядеть

Она волочит за собою содранные свои ноги, пока голова её ненадолго не выглядывает из плеч, с толка сбитая неожиданным мерцанием. После ноги её останавливаются, и всё тельце ссутуленное так и замирает. Они горят несбивчиво, но едва-едва не совсем слабо; вдоль стен, на каждом крыльце, на торчащих из солончака балках; в укутанных ладонях у юных чертей и перед животом у старых суккубов. Маленькие свечи; так много настолько маленьких свеч. Горные козлы сгибаются к ним, выставляя лоб, и собственные их огни перенимают форму такую же округлую, принимаются тихо так же трепетать, еле распознаваемо, как и рыжие эти точки. Огонь чертей не бьётся в стены фонарей и не разгорается в полоумном порыве — только мерцают, без разрастания и звука, над каждым порогом, у любого крыльца, вдоль всех стен, между рогами и ладонями эти малоподвижные огни. Она подавляет дробь в плечах и спазм из горла — и нога её цепляется за колючку. Вьющиеся, растрёпанные; чёрные, с некрупными частыми шипами. Какие встречаются ей раз каждый в ярусе чертей — и о какие в равной же мере всенепременно выдаваемыми накидками она застревает. Колючки свисают с забора; покрыта ими отставленная от пути бочка; оконца и ставни увешаны ими; и, в мерцаниях беззвучных свеч, рога всех кругом покрыты этими тёмными линиями, завёрнутыми в круги и овалы. Поправляют колючки все ладонями, обёрнутыми в белое. То белое, в каком волокла она негнущиеся свои ноги под такой же белый венец; в то белое, которое видела она, когда лоно её получало продольный разрез — под неморгающим же взглядом брата. Пальцы её расходятся. То белое, каким иней его стелился за ним — и оставались после касания его на поверхностях фрактальные узоры; каким было лицо её — до того, как щёку ей практически так же, как чрево, снаружи рассекли. Ладонь отпускает плотную накидку впереди. Колючки подрагивают от пустынного ветра, и трепещут в своём темпе крохотные круглые огонёчки; и существа, все напрочь белые, так и остаются со склонёнными книзу головами, опуская веки; с мерцающими такой же совершенной белизной, обёрнутыми этими шипами тельцами молчащих суккубов. — Красиво, — выдавить способна оказывается она через своё запылённое горло. Он ничего ей не отвечает; не оборачивается тоже. Такая же бесцветная тушка её ухватистее зацепляется походной тканью своею накидки, после застопорившись — и оставшись так без движения стоять здесь. / — Что с ними? — продолжает она значительно после — когда трепещут самые обильные огоньки уже чуть поодаль от них; пока приступает он доставать вещи, а её хлипковатый контур опускается на лавку, отодвигая свечи. — Они так… скорбят?.. Ворошения его прекращаются ненадолго. — Мимо, — чтобы только возобновиться по новой. — Они так празднуют. Она переводит взгляд от спины его к огонёчкам снова тоже. — Празднуют что? Он раскрывает мешок. Шебуршения напоминают грозовой грохот здесь. — Каждый год, примерно в такое время, — голос его не отражает счётом ровнейшим и ничего, — они устраивают вот это. Празднуют то, что выплавлены были в одном и том же тигле с ними. Созданы, как и они, по тому же чертежу. — С кем? — пальцы её не отдираются от собственного локтя. — С небожителями, — мерный тон его не видоизменяется, но эти её пальцы вперяются в локоть до напряжения теперь в локте противоположном. — Отмечают своё… родство с ними. И, исходя из этого, то, что Верхний мир их не ненавидит. Даже признаёт. Или ещё какая-то хуйня в том же роде. Лицо её искажается в отвращении от ругательства. Мешок затягивается единичным, обуховым движением. Она глядит недолго на рыжие насыпи. На заслонённую его прочным материалом голову. На колючки у низов досок. — Какой сейчас календарный период? И всматривается в застывающие его плечи; как медленно, совсем будто насильно, оборачивает-таки он корпус к ней. С прищуром над глубоко залёгшими морщинами — таким, словно исполняет нечто запредельно тяжёлое и трудозатратное. В нескончаемой мгле времени определения затеряются скоропалительно; она разворачивает утолщённый свёрток, брошенный им — желтеющая бумага; вовнутрь кисти ложится с такою же тяжестью; разворачивает с усилием — форма изначально противится. Подносит к свечам у лавочки. Календарь выводил своей же рукою. Ряды цифр складываются в их очерёдность. Она всматривается теперь в нижнюю часть и не моргает сама. Окончание месяца — когда понятие «месяц» несло в себе что-либо хоть. У брата во время это заменялся обыденный захолоделый наст новым снегом — таким же неторопливым и маленьким; как накладывался снег этот тонкими слоями, угадывались в которых при длительном внимании те же его фракталы. Как убеждала она дочь свою прикрыть шею раз каждый, едва только приводили их туда; и как дочь её, по течению времени всё того же, за разом раз намеренно горло не закутывала. И — пуговицы на длинном верхнем платье расстёгивала тоже. Это был последний месяц, которого после заканчивается год; и к завершенью поворачивают все сводки брата и мужа за минувший период. Во время это показывал иногда муж им другие огни — невесомые, зарождающиеся и гибнущие по его повелению; крахмальные и молочные в своей белизне, сливающиеся с этим снегом; мигали под которыми фрактальные узоры на стенах, стёклах и плавно образующихся настах. Как держала она дочь свою в немощных ладонях, неотрывно вглядываясь в эти переливы. Как дочь её, сначала путавшаяся в шапке, впоследствии специально приходила почти нараспашку. Как немел и вымерзал сам её собственный выдох, когда брат её, огибая мужа и дочь, останавливался на ней через всю лёгкую снежную насыпь и звёздное сияние кругом. Огоньки трепещут неподалёку. Не крахмально-молочные в своей белизне — рыжие от свеч, синие с козлиных лбов; укутанные колючками из-под прозрачных животов и рук суккубов. Она с поверхности встаёт столь же ровно. Монеток из кармана пара — шершавые; корябаются о кератин. До этого упавшие у неё в известняковую пыль в ярусе рептилий, когда в раз очередной запнулась. Он говорил — где попало не носи; выпадет всё к самой бездне. Она и не слушала. Потом из удушающей насыпи мелочь за мелочью раскапывала обратно. Монетки корябают пальцы; до прилавка в паре-тройке десятков шагов ей дойти сложно. Ноги водятся следом плохо; козёл по иную сторону легонько подталкивает к ней. Кисть её стукается о железяку, повисая вдоль после. — Ты тоже будешь участвовать в этом цирке, — выцеживает он, когда возвращается её бесцветное тельце с задубевшими неравномерно руками. Несущими пред собою бездвижно совсем тонкую белую свечу. Лавочка не меняется за пять минут, что она на ней не сидела. Пальцы её не дёргаются. — Они правы, — говорит он, и тоненькая свеча в закоченевших бездвижных ладонях перенимает огонёк от лавочной неспешно; практически неотличимо. — Небожители нас действительно не ненавидят. Им всего-навсего наплевать. Тонюсенький её стык кисти с предплечьем. Как метался в стенки фонарные у существа мазутного этого рыжий огонь. Как едва вывернула она выжженную свою руку. Одубевшую сейчас, как под взглядом брата, поворачивал когда к завершению год; тогда — сжимавшая дочери её распутанное, какие бы ткани она ни навешивала, ретивое плечо. Впивающаяся пальцами беспомощного стыка предплечья с кистью в малюсенькую свечу. Крохотные огоньки мерцают со лбов и между ладонями. Трепещет свеча в ладони её. Качается от ветра пустынного любая колючка — на каждом пороге, в руках их, закутанных в белизну такую же, как у неё и её дочери — изначально кератин. Черти, козлы и суккубы склоняют головы. — Они, — последовательно выдаёт она этого после. — Небожители. Виноваты. Лицо его, несвойственное совсем своему и предполагаемому возрасту, ни с чем и нигде более не схожее, выглядит острее ещё — с сощуренными веками и сильно уходящими морщинами. — Но их не в салат покромсать, — она поднимает всклокоченную голову, — за это надо. Даже если такое и было бы… осуществимо. Она глядит прямо. Огонёк трепещет в её ладони. Сожжённое запястье, онемевшее, как горло её, ещё ранее, — заметно саднит. Качаются колючки. Склоняются к белёсому тряпью лбы и рога. В которых нет поставленного удара. Не — упёртый шаг, убойный нрав; без спесиво поднятых бровей — со вздёрнутою головою в небо с любым же вызовом. У них нет идеи, которая истирает в труху цельнометаллические заслоны, таранит все защитные блоки, корёжит железо, дробит сталь и отлитой отмычкой вскрывает сейфы и цитадели. У них есть это. С чем вместе лицо его обдают эти трепещущие мерцания и отсветы. Всё недвижимое его тело — перед колючками. Она опускает веки свои. — Потому, что станет некому нести ответственность за их глухоту. Мазутное существо не отводит от неё свой ядовито-зелёный взгляд.