Новогодняя ночь

      Снег все валит, разливает резные снежинки по земле. Укрывает деревья пуховым, отчего то теплым одеялом. Липнет к окнам НУИНУ, подсматривает за его обитателями. За лениво потягивающими шампанское работниками, что разбрасываются анекдотами, разбавляя сонную атмосферу новогодней ночи. За теми, кто шныряет по коридорам университета в попытках выбраться из него. Но самые проворные снежинки, самые любопытные решили заглянуть в кабинет директора, чьи окна недоступны людям.        В потемках кабинета едва различимы две фигуры, чьи силуэты окаймлены тонкой лунной лентой. Никто из них не смеет оторвать свое внимание от друг друга, взглянуть на тонкий резной узор снега. Кажется, кроме общества своего возлюбленного, им ничего не интересно: ни воющая пурга, ни новогодняя ночь, ни смех, блуждающий по стенам института.       Киврин, будучи человеком, светится ярче, чем огоньки на елке. Улыбается прямо в поцелуй, держит Киру за пылающие румянцем щеки, не дает и малейшего шанса отстраниться. Шемаханская и старалась вновь убежать от него, лишь удобнее устраивалась на его коленях, что внезапно оказались до ужаса удобными. Ее вечно холодные пальцы оттаивали на пылающей жаром шее Ивана Степановича, блуждали между серебряных в лунном свете волос. До поры до времени, конечно. Внезапно, Киврин смещает свое внимание с таких желанных губ до щек, подбородка и шеи. Ловко отклоняет голову директора НУИНУ так, чтобы ему было удобнее: чтобы не мешали пахнувшие стрессом и шампанским русые волосы, чтобы только он мог видеть совсем прозрачные следы от поцелуев, не делиться этой картиной даже с лунными лучами. Кира же млеет от его нежных и настойчивых поцелуев, подобно кошке вгрызается в острые плечи Киврина пальцами. И только стоило обжигающим поцелуям коснуться выступающей женской ключицы, как Шемаханская в миг отстраняется и подскакивает с его колен.       — Все, хватит, — проговаривает Кира, подхватывая бокал шампанского, одиноко оставленный на столе.       Она тихо подходит к окну, всматривается в беспросветную ночную вьюгу. Лишь яркие вспышки фейерверков рассекают эту кромешную тьму, освещая работников института, что высыпали на морозную улицу. Что-то внутри всегда останавливает ее, не дает зайти дальше отложенного в голове сценария и бороться с этим Кира пока не научилась. Непрошедшая ли это тревога или осадок от обмана, но оно проворно сидит внутри, кишит в крови. Сейчас она старается запить его шипящим напитком, проглотить и растворить навечно.       — Опять ты за свое, — вздыхает Иван Степанович, откидываясь на спинку стула. Улыбка так и замирает на его лице, а серо-голубые глаза по лисьи следят на Шемаханской из-под очков. — Может мне чаще заставлять тебя ревновать? Так я хотя бы чувствую, что ты любишь меня.       — Шутишь? — резко обрывает Киврина ведьма, оборачиваясь к нему. Ее травянисто-зеленые глаза вдруг искрятся так ярко, пышут вот-вот нарастающей обидой. Вечно он так издевается, шутит, что будто не любит она, лишь бы только сказала вслух, что любит.        — Ну а как же, Кира, как же, — говорит Иван Степанович, успевший очутиться подле нее, захватив свой бокал. Целует ее нежно в щеку, обжигая чуть прохладным металлом очков, шепчет новогоднее поздравление на ухо.        Шемаханская чувствует, как он приобнимает ее за плечи, тоже следит за необыкновенно чудными фейерверками, просто наслаждается атмосферой праздника, что сейчас кружит только возле их двоих. И Кира тоже отстраняется от своих тревог, что мгновенно исчезают рядом с ним. Улыбается, когда на ее пальце оказывается легкое обручальное кольцо, нашедшее свое законное место.