Фейерверк

Эндрю покрылся мурашками, когда ощутил на себе пристальный взгляд Нила — тяжелый, почти осязаемый, будто касание в темноте. И следом, как по команде, подул резкий, колючий ветер, пробравшийся под тонкую ткань куртки. Он пронзил до костей, и Миньярд уже в который раз мысленно выругал себя. Праздновать Новый год на улице было, откровенно глупой затеей. Вокруг царил предвзрывной хаос. Ники и Мэтт, похожие на двух озарённых неоновым светом фонарей существ, возились с фейерверками, устанавливая их с преувеличенной серьёзностью сапёров. Их дыхание вырывалось в морозный воздух белыми клубами, смешиваясь с запахом пороха и снежной пыли. Каждое их движение казалось Эндрю странно медленным и громким в звонкой тишине зимней ночи. Он решил, что выйдут ненадолго, всего на несколько минут яркого шума, и теперь жестоко расплачивался за эту самонадеянность. Холод липкой плёнкой обволакивал кожу, и каждое новое дуновение, свистящее в голых ветвях деревьев, заставляло его инстинктивно вжимать голову в плечи, морщась и чувствуя, как стынут кончики пальцев в карманах. Рядом, в двух шагах, стояли Кевин и Аарон. Кевин, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, украдкой, будто совершая преступление, протянул руку и коснулся пальцев Аарона. Через пару секунд напряжённой тишины он получил свою награду: тихий, сдавленный поток ругательств, больше похожий на бормотание, но пальцы Аарона не отдернулись, лишь слегка сжались в ответ. Эта простая сцена кольнула Эндрю острой, неудобной завистью. Он не мог себе признаться в этом желании — в простом человеческом тепле, в точке соприкосновения, которая говорила бы больше слов. Он не мог попросить. Его гордыня, выстроенная годами, стояла непроницаемой стеной. Оставалось лишь глупо надеяться, что Нил , этот непредсказуемый, вечно движущийся ураган, сам догадается, сам переступит через невидимую черту. Надежда была призрачной и тщетной, как пар от дыхания на ледяном воздухе. – Всё! Готовы смотреть на красоту? – Голос Мэтта, радостный и громкий, разрезал ночь. Он, широко улыбаясь, отошёл к Дэн, кивнув Ники. Тот, пригнувшись, поджёг фитиль. На мгновение воцарилась абсолютная тишина, лишь треск горящего шнура. Потом Ники отпрыгнул назад, к Эрику, и небо взорвалось. Сначала — резкий, оглушительный хлопок, от которого вздрогнула земля под ногами. Затем — ослепительная вспышка, окрасившая лица в сиреневый, золотой, алый. Искристые россыпи рассыпались по чёрному бархату неба с медленной, почти невесомой грацией, с шипением угасая в полёте. Где-то раздался восхищённый возглас, чей-то сдавленный смешок. Для кого-то это был восторг, для кого-то — просто приятное чувство, лёгкая ностальгия. Эндрю смотрел вверх, следил за падением огней, и на миг забыл о холоде. А потом он почувствовал тепло, возникшее не извне, а сбоку. Оно пришло через точку соприкосновения ладоней. Шершавая, знакомая кожа (грубая, от бесчисленных тренировок) осторожно, почти вопросительно, обвила его холодные пальцы. Держала нежно, но крепко, без лишней суеты. И плечо, твёрдое и надёжное, мягко прижалось к его плечу, становясь живым щитом от порывов ветра. Они стояли так, не двигаясь, пока мир вокруг них трещал, сиял и грохотал. Секунды растягивались, наполняясь тихим смыслом. И Эндрю не выдержал. Он медленно повернул голову, отрывая взгляд от неба. Взгляд Нила уже ждал его. Никакой насмешки, никакого вызова. Только спокойная, ясная глубина, отражающая мерцание далёких огней. В этих глазах Эндрю прочитал всё, что не решался сказать. Не нужны были слова благодарности за поддержку, за присутствие, за то, что он просто есть. Всё это витало в морозном воздухе, смешивалось с дымом от фейерверков и становилось частью этой ночи, этого момента. Всё, чего ему так не хватало и в чём он боялся признаться, теперь тихо пульсировало в точке соединения их ладоней — тёплой, живой, настоящей.