Осколки заиндевевшей души

Смерть — это не конец. Это лишь начало самой долгой охоты.

Пока одни жаждут власти над миром живых, другие готовы бросить вызов небесам ради того, что было навсегда утрачено в тумане.  Но если склеить разбитый фарфор легко, то как исцелить душу, выбравшую забвение? Одержимость становится единственным проводником в пустоте, а цена спасения превращается в "проклятие". Когда истина скрыта под белой повязкой, а верность оборачивается предательством, охотник и жертва меняются местами. В мире, где заиндевевшие души больше не могут согреться, начинается игра, финал которой не предскажет ни один прорицатель.

Правда ранит сильнее меча. Тишина пугает больше крика.

***

Туман в городе И перестал быть просто дымкой — он превратился в вязкое, живое существо, которое липло к лицу холодной слизью. Он был пропитан трупным ядом, едким привкусом пыли и густым, застоявшимся запахом старой крови. Сюэ Ян двигался в этом белесом мареве с грацией раненого хищника, каждый его шаг был пружинистым, почти танцующим, но в груди, под рёбрами, клокотал раскалённый свинец — ядовитый коктейль из адреналина и ледяной паники. Эту панику он годами учился замуровывать глубоко внутри, выставляя наружу лишь привычный оскал. Его «тигриные клыки» были обнажены, а в глазах, за занавесом спутанных волос, метались дикие искры безумия. Цзянцзай в его правой руке не просто разил — он описывал смертоносные, рваные дуги, вгрызаясь в туман. Каждый раз, когда тёмная сталь с лязгом сталкивалась с ослепительно-голубым, праведным сиянием Бичэня, Сюэ Ян чувствовал, как кости прошивает жестокая вибрация. Этот резонанс отзывался звоном в зубах и заставлял пальцы неметь, но он лишь крепче сжимал рукоять, вкладывая в каждый блок всю свою ненависть. Лань Ванцзи стоял перед ним как каменное изваяние — воплощение холодного, неотвратимого возмездия. Его удары не были просто атаками; они были выверенным приговором, за которым не следовало обжалование. Сюэ Ян видел это в ледяных, пустых глазах Ханьгуань-цзюня и каждой клеткой тела ненавидел это спокойствие. «Святоша...» — ядовитой змеёй шипело в голове Сюэ Яна. — «Думаешь, ты вправе судить меня? Думаешь, ты чище, потому что носишь белое и вовремя смываешь кровь с рук?». — Сюэ Ян, сегодня ты не уйдешь! — голос Вэй Усяня прорезал туман, словно удар кнута, заставляя воздух завибрировать. — Ты ответишь за всё, что сотворил. За Сяо Синчэня. За Сун Ланя. Имя «Сяо Синчэнь» ударило Сюэ Яна под дых страшнее, чем любой физический выпад. На мгновение мир вокруг померк, сердце пропустило удар, а затем внутри всё вспыхнуло ослепляющим чёрным пламенем. — Отвечу? — Сюэ Ян разразился хриплым, надрывным смехом, который больше походил на кашель умирающего. Кровь из глубокого пореза на щеке попала ему в рот, отдавая едкой медью, и он сплюнул её под ноги врагу. — Перед кем? Перед вами, лицемерами? Вы опоздали! Вы всегда, всегда опаздываете, когда нужно кого-то спасать! Лань Ванцзи не удостоил его ответом, нанеся стремительный выпад. Скорость была запредельной — Бичэнь превратился в полосу голубого света. Сюэ Ян, едва успев среагировать инстинктами, извернулся всем телом, подставляя под смертоносный клинок тяжёлый стальной наруч. Скрежет металла о металл резанул по ушам с такой силой, что на миг наступила тишина. От удара Сюэ Яна отбросило назад, его пятки с противным звуком проскользили по влажным, осклизлым камням мостовой. Он тяжело, со свистом дышал, чувствуя, как мышцы рук начинают гореть и ныть от перенапряжения, но хватка на рукояти оставалась железной. В тот миг, когда смерть уже готова была сорваться с кончика лезвия Бичэня, само полотно реальности за спиной Сюэ Яна пошло уродливыми складками. Пространство содрогнулось, извергая резкую, болезненную для глаз фиолетовую вспышку, прорезавшую белесое марево тумана. Из этого рваного разреза, словно дух из преисподней, соткалась фигура в глубоком чёрном капюшоне. Лицо незнакомца было полностью скрыто тенью, делая его присутствие пугающе безликим и неотвратимым. — Довольно игр! — его голос, намеренно изменённый магией, надтреснутый и сухой, полоснул по ушам. — Глава Ордена не желает твоей гибели в этой выгребной яме. Ты слишком дорого нам стоишь. Под ногами человека в капюшоне расцвёл кошмарный цветок: он активировал талисман «Мгновенного перемещения тысячи ли». Земля под ними запульсировала, словно вскрытая вена, заливая камни мостовой зловещим, кроваво-алым сиянием. Магические печати выжигались на древних камнях, шипя и испуская едкий дым. Лань Ванцзи, чьё чутье было отточено годами медитаций, мгновенно осознал: добыча ускользает. Его Бичэнь, озарённый праведным гневом, пропел свою последнюю, похоронную песнь, устремляясь серебряной молнией точно в горло преступника. Но в этот предсмертный миг Сюэ Ян перестал существовать как человек. В его сознании не осталось места страху перед сталью или благоговению перед судом. Его взгляд, подёрнутый лихорадочной дымкой, был прикован к деревянному гробу, где под саваном белой ткани угадывались черты того, кто стал его проклятием и его единственным «светом». С поразительной, почти сверхъестественной лёгкостью, презирая лезвие у горла, он рванулся в сторону. Дикая, исступлённая мания, не имеющая ничего общего с любовью, но превосходящая её в силе, обожгла его разум. Он рухнул на тело Синчэня, обнимая его с неистовством тонущего. Сквозь слои грубого полотна его прошило насквозь — ледяное, абсолютное безмолвие мёртвой плоти коснулось его собственного пылающего сердца. Сюэ Ян прижался к даосу так отчаянно, словно хотел физически, рёбрами и кожей, защитить его от света истины или, в безумном порыве, втиснуть свою жизненную силу обратно в эти остывшие вены. — Лань Чжань, мешочек! — крик Вэй Усяня, полный отчаяния и предчувствия беды, разорвал гул магического вихря. Старейшина Илин бросился в самый эпицентр воронки, туда, где реальность уже начала закручиваться в тугой узел. Его тонкие пальцы были в волоске от мешочка Цянькунь, что сиротливо покачивался на поясе Сюэ Яна. Увидев эту тянущуюся руку, Сюэ Ян почувствовал, как внутри всё обледенело — не от страха боли, а от ужаса утраты последней нити, связывающей его с Синчэнем. Потерять эти хрупкие осколки означало признать поражение, означало навсегда остаться в пустоте. — Даже не надейся вырвать его у меня! Слышишь, Вэй Усянь?! — проорал Сюэ Ян. Этот крик не был человеческим; в нем слышался лай загнанного волка, захлёбывающегося собственной яростью и торжеством. Одним сокрушительным движением он оттолкнул Вэй Усяня, ударив его ногой в грудь, и в то же мгновение сгруппировался, накрывая своим телом драгоценную ношу на поясе. Вспышка — ослепительная, золото-багровая, словно закат над океаном крови — поглотила их. Пространство схлопнулось с тяжёлым, глухим стоном, оставляя после себя лишь терпкий запах озона, выжженное клеймо на камнях и звенящую, абсолютную тишину, которая теперь правила в мёртвом городе. Город И застыл, словно захлебнувшись собственной тишиной. Рваный хлопок телепортации всё ещё вибрировал в воздухе, а поднятая пыль медленно оседала на камни. Без воли Сюэ Яна, державшей это место в железном кулаке, город в мгновение ока превратился в декорацию к кошмарной сказке: скалящиеся пустые лавки, гниющие соломенные куклы, качающиеся на ветру, и мёртвый покой, от которого невыносимо закладывало уши. Прежде плотный, кишащий тварями туман теперь лениво расползался серыми рваными клочьями, обнажая истинное лицо города И — огромное кладбище, о котором забыли даже живые. Вэй Усянь стоял неподвижно, застыв в той же позе, в которой секунду назад пытался ухватить ускользающее время. Его пальцы, всё ещё согнутые, судорожно сжимали пустоту. Он смотрел на свои ладони, по которым стекал липкий холод тумана, и видел лишь отпечаток той яростной, золото-багровой вспышки. Это не была дешёвая магия бродячего заклинателя. Вэй Усянь чувствовал этот почерк — запах дорогого благовония и тяжесть имперской власти, заключённую в один-единственный талисман. Такие вещи стоили целых состояний и веками копились в сокровищницах великих орденов, скрытые от посторонних глаз за золотыми ширмами. Лань Ванцзи медленно, с тягучей и пугающей аккуратностью, вложил Бичэнь в ножны. Резкий металлический щелчок прорезал тишину, словно выстрел в упор, заставив учеников вздрогнуть. Ханьгуань-цзюнь не оборачивался, но его фигура, прямая и непоколебимая, казалась высеченной из льда. Только побелевшие костяшки на рукояти меча выдавали тот шторм, что бушевал за этой безупречной маской. — Лань Чжань, — Вэй Усянь не обернулся, его голос сорвался на едва слышный, надтреснутый шёпот, в котором сквозило ледяное напряжение. — Ты видел это сияние? — Золотые искры, — чеканя каждое слово, отозвался Ханьгуань-цзюнь. Его лицо, казавшееся в сумерках высеченным из мертвенно-бледного мрамора, оставалось пугающе непроницаемым, но в самой глубине светлых глаз, словно на дне замёрзшего озера, застыла колючая, режущая тревога. Он стоял неподвижно, но воздух вокруг него едва ли не вибрировал от сдерживаемой мощи. Вэй Усянь резко вскинул голову и разразился коротким, горьким смехом, в котором не было ни капли веселья — лишь яд и осознание масштаба беды. — Золото и роскошь... — он почти выплюнул эти слова, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Щедрость, от которой смердит предательством. Только один орден может позволить себе разбрасываться артефактами такой силы ради спасения одного-единственного пса. Ланьлинь Цзинь. Мы не просто упустили его, Лань Чжань. Мы увидели край золотого рукава, который укрыл его от нас. Вэй Усянь резко опустился на корточки, едва не коснувшись коленями грязной мостовой. Его пальцы, всё ещё испачканные дорожной пылью и гарью, замерли над оплавленным краем знака перемещения. Камень под руками был обжигающе горячим, от него исходил едкий, тошнотворный запах жжёной бумаги и серы. Мысли в голове Вэй Ина неслись безумным, неуправляемым вихрем, сшибая на своём пути последние крупицы сомнений. Он слишком хорошо помнил летописи и слухи: Сюэ Ян — приглашенный ученик ордена Ланьлин Цзинь, убийца, чей приговор должен был быть окончательным и кровавым. «Кто-то вытащил его тогда из-под суда», — думал Вэй Усянь, проводя пальцами по холодному камню. — «И этот кто-то только что вырвал его из наших рук. Кто-то, кто сидит высоко в Башне Кои и не хочет, чтобы Сюэ Ян заговорил. Но зачем им тело Сяо Синчэня? Если они спасли Сюэ Яна из-за его знаний, то даос для них — лишь обуза. Или...» — Вэй Усянь сглотнул, осознавая нечто страшное. — «Или Сюэ Ян настолько ценен, что ему позволили забрать с собой даже его безумную одержимость?». Вэй Усянь медленно, словно через силу, поднял взгляд на распахнутый пустой гроб. Тёмный провал внутри него теперь казался ещё более безжизненным и пугающим. Вид этого осиротевшего места отозвался в груди резкой, почти физической болью, будто невидимое лезвие полоснуло по самым рёбрам. Сяо Синчэнь — человек, чьё имя всегда было синонимом заоблачной чистоты, «яркая луна и лёгкий бриз», теперь превратился в безмолвный трофей, в кусок драгоценного материала в когтях безумца и его высокопоставленного покровителя. Глядя на измятую обивку дна, ещё хранившую холод человеческого тела, Вэй Усянь почувствовал, как к горлу подступает горькая желчь. Благородство даоса стало его проклятием, а теперь — чьим-то разменным товаром в кровавой игре, из которой Синчэню не дали уйти даже через смерть. — Учитель Мо… — Лань Сычжуй подошёл вплотную, осторожно ведя за собой А-Цин. Девочка-призрак пребывала в истинном исступлении: она неистово, с пугающей силой колотила своей бамбуковой палкой по щербатым камням мостовой. Резкий, дробный звук «тук-тук-тук» рикошетил от стен пустых домов, болезненным эхом разлетаясь по вымершей улице. Она открывала рот, пытаясь вытолкнуть хоть слово, но из её истерзанного горла вырывались лишь надрывные, захлёбывающиеся хрипы — отчаянный плач той, у кого отняли последнюю надежду на месть. — А-Цин, остановись, это уже ничего не изменит, — Вэй Усянь медленно поднялся с колен, и голос его, обычно звонкий, теперь звучал приглушенно и мягко, как шелест опавшей листвы. Он коснулся плеча девочки, пытаясь унять её дрожь. — Его забрали. Но мы не можем броситься в погоню прямо сейчас. — Почему?! — Цзинь Лин вскинулся, словно его ударили. Лицо юноши пошло пунцовыми пятнами: гнев в нем боролся с жгучим, удушающим стыдом за собственный орден, чьё незримое присутствие в этой вспышке было слишком очевидным. — Если это люди из Ланьлина, если это мои… я сам! Я должен знать истину! — И что ты сделаешь, Цзинь Лин? — Вэй Усянь перевёл на него взгляд, и в его глазах, тёмных и глубоких, не было и тени насмешки — только тяжёлая, вековая печаль. — Ворвёшься в Башню Кои, распахнёшь двери главного зала и в лоб спросишь дядю, не прячет ли он в подвалах клеймёного убийцу? У нас нет ничего, кроме мимолётного сияния талисмана и наших догадок. Нас высмеют и вышвырнут за ворота раньше, чем ты успеешь закончить фразу. К тому же… посмотри вокруг. Посмотри, что Сюэ Ян оставил после себя. Он медленно обвёл рукой застывшую в тумане улицу, и этот жест казался указом кукловода, представляющего свою труппу. В густых, почти осязаемых тенях домов, где раньше прятался лишь страх, начали проступать отчётливые силуэты.  Это не было стремительным нападением. Напротив, зрелище пугало своей вязкой медлительностью. Ходячие мертвецы, лишившиеся воли своего господина, теперь напоминали сломанные игрушки, которые кто-то забыл убрать с мостовой. Без ядовитых приказов Сюэ Яна, державших их в узде железной хваткой, мертвецы потеряли остатки цели. Они бесцельно бродили по городу, волоча ноги по битой черепице, и звук этого шарканья сливался в единый, сводящий с ума шелест. Их суставы противно поскрипывали в тишине, а пустые глазницы бессмысленно всматривались в молочно-белую мглу. Теперь, когда ярость господина не подгоняла их, они стали медленными, почти сонными, но от этого не менее жуткими. Их были сотни. Плотное кольцо из мёртвой плоти и рваного тряпья неумолимо сжималось, заполняя собой каждый переулок и каждый тупик. Город, и так бывший кладбищем, окончательно превратился в кишащий склеп, где у живых просто не оставалось пространства, чтобы сделать вдох. — Если мы уйдём сейчас, эти существа доберутся до ближайших живых деревень. Мы не можем оставить за спиной этот хаос, — Вэй Усянь обернулся, окидывая взглядом колышущееся море мертвецов. — Сначала мы должны очистить это место. Город И заслужил покой, которого был лишён столько лет. Лань Ванцзи ответил коротким, едва заметным кивком, в котором сквозила холодная уверенность. Его взор был устремлён в ту сторону, где в густом тумане растворился Сюэ Ян. В этом взгляде не было ненависти — лишь суровое, непоколебимое обещание правосудия. Свет Бичэня в его руке на мгновение вспыхнул ярче, отражая решимость хозяина. Лань Чжань не забыл о Сун Лане; даос в чёрном все ещё замер неподалёку, подобно трагическому изваянию. Его свинцовые глаза лютого мертвеца смотрели в пустоту, а на лице, казалось, застыла невысказанная мольба о смерти, которую он не мог обрести. «Сюэ Ян ушёл, но он не скрылся», — размышлял Вэй Усянь, присаживаясь на корточки рядом с Сычжуем. Его руки действовали уверенно и мягко, помогая юноше удерживать бьющуюся в истерике А-Цин. Девочка скулила, прижимая ладони к пустым глазницам, и этот звук резал сердце сильнее любого клинка. — «Такие, как он, не умеют проигрывать тихо. Он слишком горд, чтобы прятаться вечно». — Лань Чжань, — Вэй Усянь поднялся и подошёл к нему почти вплотную. Он понизил голос до шёпота, следя за тем, чтобы слова не долетели до чутких ушей адептов. — Сюэ Ян — цепной пёс, чей поводок тянется куда-то очень высоко. Раз у него есть поддержка «сверху», значит, наша игра в городе И была лишь прологом. Кто-то расставляет фигуры на доске, о которой мы даже не подозреваем. Лань Ванцзи привычным жестом перехватил гуцинь. Дерево инструмента под его пальцами казалось тёплым в этом промёрзшем городе, но голос Второго Нефрита был твёрд, как лёд: — Докопаемся до истины. В этих трёх словах была вся суть Лань Чжаня. Не важно, насколько высоки покровители зла и насколько глубока тайна — он пойдет до конца, пока истина не будет обнажена, а справедливость — восстановлена.

***

Сюэ Ян сидел на широком подоконнике в одной из самых глубоких и потайных комнат Башни Кои, подтянув одну ногу к груди и небрежно откинувшись спиной на холодный камень. Высокое узкое окно, затянутое частой, искусной решёткой, скорее напоминало бойницу. Сквозь него просачивался лишь скудный, болезненно-жёлтый свет заката, который не мог разогнать густые, тяжёлые тени по углам. Это место было буквально пропитано магией, но не той светлой и возвышенной, которой хвастался клан Цзинь. Десятки заглушающих талисманов и охранных печатей, наклеенных на косяки и стены, создавали гнетущее ощущение вакуума. Казалось, даже сам воздух здесь стал тяжёлым, лишённым движения. Золотое великолепие Ланьлиня, просачивающееся сюда в виде резных ножек мебели и тяжёлых шелковых портьер с вышитыми пионами, в этой душной тишине выглядело фальшивым, как позолота на дешёвой безделушке. В этом склепе роскошь казалась лишь насмешкой над теми тёмными делами, что вершились в тишине. Он лениво подбрасывал на ладони конфету в помятой, яркой обёртке. Каждый раз, когда она касалась его кожи, раздавался сухой, шуршащий звук — единственный живой звук в этой мёртвой комнате. Его взгляд, лишенный тепла, был прикован к лезвию Цзянцзая. Редкий солнечный зайчик, чудом пробившийся сквозь решётку, скользил по тёмной стали, выхватывая зазубрины и старые пятна, которые не мог отчистить ни один шёлк. На губах Сюэ Яна играла привычная, дерзкая ухмылка, обнажающая острые тигриные клыки — маска безумного мальчишки, которой он привык закрываться от мира. Но глаза… Глаза оставались застывшими, как два колодца с ледяной водой. В их глубине пульсировала ледяная, почти осязаемая сосредоточенность. Он не просто ждал — он выжидал. Как паук, который знает, что муха уже коснулась края его паутины, Сюэ Ян ощущал, что события приходят в движение. Он поднёс конфету к губам, но не развернул её. Вместо этого он сжал кулак так сильно, что обёртка жалобно хрустнула. — Ну же, даочжан, — прошептал он в пустоту комнаты, и его голос прозвучал как шелест змеи в сухой траве. — Скоро мы снова увидимся. Тяжёлая дверь, смазанная так тщательно, что не издала ни единого стона, бесшумно отворилась. Вместе с ней в душный вакуум комнаты ворвался едва уловимый, изысканный аромат сандала и сосны — запах власти, чистоты и дорогих благовоний. Но за этим благоуханием Сюэ Ян, обладавший чутьём зверя, уловил привычную тяжесть чужого присутствия. Вошёл Мэн Яо — вернее, теперь уже Цзинь Гуанъяо. Глава Ордена Ланьлинь Цзинь нёс своё величие с мягкой, почти кошачьей грацией. Его золотые одежды, расшитые сияющими нитями, казались живым пламенем в полумраке комнаты, а безупречная осанка и лицо, застывшее в вежливой полуулыбке, напоминали маску из тончайшего, бесценного фарфора. Казалось, ни одна живая эмоция не способна была пробиться сквозь эту гладкую поверхность. Он не спеша прошёл вглубь помещения, и шорох его подола по каменному полу прозвучал громче, чем крик. Цзинь Гуанъяо бросил лишь один короткий, мимолётный взгляд на кушетку в дальнем углу, где под тонкой белой простыней угадывались неподвижные контуры человеческого тела. На мгновение фарфоровая маска дрогнула: уголок его губ дёрнулся, и он едва заметно поморщился. В этом жесте было столько брезгливости, словно он, прогуливаясь по своему безупречному саду, внезапно наступил в липкую, зловонную грязь. Сюэ Ян, не меняя позы на подоконнике, наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Его ухмылка стала шире, превращаясь в неприкрытый оскал. — Мертвецы не пахнут розами, а, Ляньфан-цзунь? — голос Сюэ Яна прозвучал хрипло и насмешливо. — Но тебе ли привыкать к запаху трупов? Мы оба знаем, на чем стоит фундамент твоей золотой башни. Цзинь Гуанъяо остановился в нескольких шагах от подоконника, аккуратно поправляя рукав. Он не удостоил Сюэ Яна гневом — это было бы слишком расточительно. — Ты ведёшь себя неосторожно, Сюэ Ян, — голос Мэн Яо был обманчиво мягким, сладким, как густая патока, но за этой сладостью скрывалась острота бритвы, приставленной к горлу. — Ханьгуань-цзюнь и Вей Усянь уже дышат нам в затылок. Их появление здесь — вопрос времени. Город И годами служил тебе надёжным убежищем, твоей личной игровой площадкой, а ты умудрился превратить его в яркий маяк для наших врагов. Теперь они ищут не просто беглого преступника. Благодаря твоей... несдержанности они ищут след, который ведёт прямиком к моим дверям. Цзинь Гуанъяо сложил руки в рукавах, его большие пальцы медленно поглаживали дорогую ткань — единственный признак лёгкого раздражения. Сюэ Ян спрыгнул с подоконника и приземлился на ворсистый ковёр совершенно бесшумно, словно крупный хищник из семейства кошачьих, который в любой момент готов сменить ленивое созерцание на смертельный прыжок. В его движениях не было ни капли того почтения, которого требовал этикет Башни Кои. — Ой-ой, Глава Ордена Цзинь, — он шутливо, с нарочитым, изломанным изяществом отвесил низкий поклон. Сарказм в его голосе был настолько плотным, что его, казалось, можно было коснуться рукой. Улыбка Сюэ Яна стала ещё шире, ещё ядовитее. — Вы вытащили мою шкуру из петли, и я это безмерно ценю, правда. Моя благодарность не знает границ. Но не читай мне нотации, Мэн Яо. Я тебе не один из твоих вышколенных адептов, которые падают ниц от одного твоего взгляда. Если бы твой верный пёс Су Шэ не возился так долго с талисманами перемещения, путаясь в собственных печатях, я бы сам вырезал им всем языки ещё в том проклятом тумане и нам бы не пришлось сейчас обсуждать мои «неосторожности» в этом пыльном золотом склепе. Ты прислал мне помощь, которая опоздала на целую вечность. Так чья это вина? Мэн Яо медленно прошёл вглубь комнаты, шурша тяжёлыми шелками, и остановился в нескольких шагах от кушетки. Он замер, сохраняя дистанцию, словно само присутствие этого неподвижного тела под простыней было физически осязаемой заразой, способной осквернить его безупречный облик. В глазах Главы Ордена Цзинь не было ни капли сочувствия — лишь холодный расчёт ювелира, обнаружившего в дорогой оправе кусок обычного булыжника. — Ты притащил его сюда. Зачем? Этот труп — лишнее доказательство твоей связи с прошлым. Он не несёт в себе никакой пользы, только риск. Тебе стоило оставить его там, в тумане, гнить вместе с городом. Сюэ Ян мгновенно оказался рядом. Он не просто подошёл — он метнулся, словно тень, сократив расстояние до опасного предела. Теперь их разделяло лишь несколько дюймов холодного, пропитанного благовониями воздуха. Его взгляд сузился, превратившись в две черные щели, в которых плескалось не безумие, а ледяная, осознанная ненависть. Пальцы правой руки побелели, мёртвой хваткой вцепившись в рукоять Цзянцзая; сталь в ножнах едва слышно звякнула, предвещая скорую кровь. — Не смей советовать мне, что оставлять, а что брать, — прошипел он. Голос вибрировал от сдерживаемой ярости, напоминая рокот обвала в горах. — Ты получил свою Печать? Получил. Ты получил мои знания о тёмном пути и способах подавления мертвецов? Получил. Считай, что этот «груз» — моя личная плата за аренду твоих золотых покоев. Не лезь в мои дела, Глава Ордена, и я продолжу быть твоим самым полезным инструментом. Мэн Яо лишь тяжело вздохнул, ни на йоту не изменившись в лице. Он медленно поднял руку и безупречно точным жестом поправил свой головной убор, будто эта мелочь заботила его куда больше, чем приставленный к животу клинок. Он слишком хорошо знал: спорить с Сюэ Яном в такие минуты — всё равно что тыкать палкой в раненую гадюку. Нужно просто дождаться, пока яд стечёт с клыков. — Печать нестабильна, — произнёс он, резко меняя тон на деловой и сухой. — Вэй Усянь вернулся. Это факт, который мы больше не можем игнорировать. Его связь с тёмной энергией слишком сильна, он чувствует каждый отголосок, каждое колебание силы. Он — создатель, и артефакт тянется к нему. Мне нужно, чтобы ты довёл работу до конца и стабилизировал артефакт. Сейчас. Пока ты здесь, под защитой Башни Кои, ты должен забыть обо всем, кроме работы. Никаких прогулок по Ланьлиню, никаких убийств ради забавы за пределами этих стен. Для всего мира ты официально мёртв. И я бы очень хотел, чтобы ты наконец начал вести себя подобающим мертвецу образом. — О, я буду паинькой, — Сюэ Ян снова растянул губы в улыбке, но она была мёртвой, словно нарисованной на лице куклы. Его глаза остались холодными и неподвижными. — Пока ты исправно даёшь мне всё необходимое для моих... частных изысканий. — Твои аппетиты растут: требуешь редкие составы, доступ к моей личной библиотеке и покровительство, которое стоит мне огромных усилий. Ты ведь понимаешь, что его душа не просто повреждена? Она разлетелась в пыль. Даже если ты соберёшь её по кусочкам, это будет не человек. Ты получишь пустую, сломанную оболочку, которая не узнает тебя и не сможет даже дышать без твоих чар. Это пустая трата времени. Сюэ Ян ничего не ответил. Он застыл, словно изваяние, глядя куда-то сквозь Мэн Яо. Он стоял неподвижно, дожидаясь, пока тяжёлые шаги Главы Ордена и надменный шорох его шелковых одежд окончательно стихнут в коридоре. Только когда глухой щелчок замка оповестил о том, что он снова заперт в своём золотом склепе, Сюэ Ян позволил себе выдохнуть. Маска беззаботной дерзости, которую он носил как вторую кожу, мгновенно сползла, обнажая измождённое, осунувшееся лицо. В тусклом свете лампы стали заметны тёмные круги под глазами и резкая складка у рта, полная маскируемого напряжения. Он больше не выглядел как опасный преступник. Он выглядел как человек, который поставил на кон всё — и уже проиграл, но отказывается это признать. Он медленно, почти не дыша, подошёл к кушетке. Его рука, ещё минуту назад сжимавшая меч с убийственной уверенностью, теперь мелко дрожала. Он опустился на колени у изголовья, и его пальцы коснулись края простыни — там, где должно было быть лицо Сяо Синчэня. Здесь, при ярком свете дорогих масляных ламп Ланьлиня, даос выглядел пугающе хрупким. Его кожа казалась полупрозрачным мрамором, сквозь который больше не текла жизнь. — Пустая трата времени? — прошептал он в тишину, и в его голосе не осталось ни капли сарказма, только глухая, тупая боль. — Что ты вообще знаешь о времени, Мэн Яо? У тебя его впереди целая вечность. А у меня... у меня есть только эти осколки. «Сначала дело», — билась в его мозгу холодная, расчётливая мысль. — «Нужно сделать Печать такой мощной, чтобы её резонанс мог вырвать осколки духа из самого круга перерождений. Нужно, чтобы Мэн Яо верил, что я одержим его артефактом». Сюэ Ян медленно достал из-за пазухи конфету. Обёртка едва слышно хрустнула в его пальцах. Он не стал её есть, хотя в горле давно пересохло от жажды и душного, пропитанного пылью воздуха тайника. Вместо этого он осторожно, с почти благоговейным трепетом, положил сладость на лакированную тумбочку прямо у изголовья даоса. Этот жест, такой неуместный в окружении зловещих артефактов, выглядел как молчаливое приношение на алтарь божества, которое никогда не ответит. Он заставил себя отвернуться и подошёл к массивному столу, где были развёрнуты тяжёлые свитки с чертежами Стигийской Тигриной Печати. Стоило его взгляду коснуться линий, как в глазах вспыхнул холодный, аналитический блеск. Его гениальный, извращённый ум, способный видеть красоту в разрушении, уже улавливал те невидимые лазейки, которые Вэй Усянь сознательно или случайно оставил в своей конструкции. Сюэ Ян видел, как можно переплести потоки тёмной энергии, как усилить их мощь, заставив подчиняться не случайному хаосу, а лишь одной железной воле. Он прекрасно осознавал: он находится в самом сердце вражеского логова. Башня Кои, ослепляющая своим внешним блеском, была насквозь пропитана шпионами, ложью и алчностью. Но лучшего места для его цели не существовало. Под прикрытием непомерных амбиций Мэн Яо, используя его ресурсы и его страх перед разоблачением, Сюэ Ян готовил своё самое грандиозное и страшное преступление против законов жизни и смерти. Если Глава Ордена Цзинь жаждал власти над миром живых, то Сюэ Яну было достаточно власти над одной-единственной душой. Прежде чем окончательно погрузиться в работу, он бросил последний, долгий взгляд на Синчэня. Его внимание на мгновение задержалось на безупречно белой повязке, закрывающей пустые глазницы даоса. На миг ему показалось, что под слоем ткани проступила тень печали, но это была лишь игра света. Сюэ Ян резко отвернулся, словно обрубая невидимую нить. С силой, едва не сломав кончик, он окунул кисть в чернильницу. Густая, темная жидкость брызнула на пергамент, похожая на капли запекшейся крови. Он начал писать. В тишине комнаты, отрезанной от остального мира десятками печатей, теперь раздавался лишь яростный скрип пера по бумаге и тяжёлое, неритмичное дыхание человека, который решил объявить войну самой судьбе. Сюэ Ян не просто чинил Печать. Он ковал ключ от дверей ада, надеясь, что тот, кто за ними скрыт, в этот раз не сможет от него уйти.