Единственный друг

Иметь того, кому ты можешь доверять на острове, где каждый представлял ту или иную угрозу лично тебе – действительно необходимость для выживания. Так думал, и будет думать Алфедов, вновь и вновь закрывая дверь собственного жилища на несколько замков, а после наблюдая за ручкой двери на протяжении нескольких долгих часов, сжимая неумело сшитую кукольную голову бывшего товарища обеими руками, прижимая ее с еще большим усердием к холодной груди. Жить на этом острове страшно. По настоящему страшно просто выходить за стены своей симуляции мира, понимая, что каждый, кого он может встретить становиться потенциальной угрозой. Ему слишком страшно взаимодействовать с кем-либо из окружения, которое состоит из грязных копий его когда-то друзей. Они выглядят точно так же. Они звучат точно так же. Но он знает, в них нет и капли того, что было в его настоящих товарищах, даже если те так умело повторяли чужие лики. Они, правда, хорошо повторяли все то, что было в его друзьях. В его семье… Но их улыбки никогда не будут даже отчасти искренними. Ведь каждый раз, стоит их губам начать изгибаться в дуге или смехе, как у Алфедова ноги подкашиваются, и подсознание требует,…нет, приказывает бежать не оглядываясь, прятаться между сундуков и возведенных стен, сжимая меч, изо всех сил, пытаясь удержать оружие в руках, игнорируя влажные ладони от собственного тающего снега. Но будем честны с сами с собой. Даже к такому образу жизни можно привыкнуть. Нет… даже не привыкнуть. Адаптироваться. Как животное к окружающей среде, меняя внешние факторы для меньшего привлечения внимания, изучая и запоминая правила поведения необходимые для дальнейшего выживания. Он учился прогибаться в некоторых моментах, делать вид, что все хорошо и даже выдавливать из себя правдоподобные эмоции. Это обманывает их. Это дает хоть какое-то ощущение безопасности и контроля, ведь если ты умеешь, вести себя как нормальный, то и они не будут до конца уверены, что ты не один из них, так ведь? Главная ошибка, которую Алфедов по глупости совершал в самом начале – это открытое проявление страха. Они знали, что могут принести ему вред. Видели, как тот задыхается от собственной беспомощности и ужаса, напоминая со стороны убегающего от пуль браконьеров оленя. Которого, в конечном итоге, все равно пристрелят, загнав в угол. Отрежут у, еще живого, зверя ветвистые рога и посмеются, прежде чем оставить истекать тело кровью, ведь тушь как таковая им была не нужна. Алфедов здесь не живет. Он выживает. Выживает, чтобы не повторить судьбу бедного оленя. Местами, выпуская когти и используя оружие даже не для самообороны… Возможно, тут даже подошла пословица, которую когда-то говорил Алфедову кто-то из близких ему товарищей: «Бей своих, чтоб чужие боялись». И тогда он подумал, что столь поверхностная и глупая формулировка лишь идиотизм в чистом виде. Ведь кто в здравом уме будет поднимать не то что руку, а даже голос, на того кто в любой момент мог прикрыть тебе спину? Как оказалось, тут, на острове, бить и стараться убивать нужно всех. Даже тех, кому в прошлом ты бы не прикоснулся сильнее объятий. Именно это и было минусом адаптации жизни. Как бы не старался Алфедов, как бы не уверял себя в том, что делая больно подделке – он не сделает больно уже исчезнувшему товарищу, было все равно до ужаса отвратно смотреть на лицо полное удивления и животного страха, когда топор нависает над чужой головой, уже готовый рубить. Их глаза в такие моменты действительно выглядят по-настоящему. Огромный минус иметь столь сильные привязанности. Эти лица ему так родны, и так чужды одновременно. Улыбки, как и в начале, пугают, потрепанные нервы лишь добавляют им жути. Но он будто игнорируя все, теперь стоит рядом, слушая лепет подделок. Принимая их подарки, выкупая вещи, обмениваясь и смеясь уже сам. И чувствует вину. Перед самим собой. Перед развалившимися Дровосеками. Перед настоящим Альцестом, именем которым он теперь зовет жалкую подделку. Что так же красочно ругается матом, отчитывает его за глупые, необдуманные поступки как провинившегося ребенка. И также заступается, пряча от более агрессивных недругов. Тяжело. Возможно, Алфедов давно бы забыл о том, как выглядят настоящие люди. Оно не удивительно на самом деле. Ведь круглосуточно проводя время с подделками, неосознанно начнешь воспринимать даже их как что-то нормальное и естественное. «Но нет худа без добра» – говорит сам себе Алфедов, вновь наблюдая за единственными, кого он здесь все еще воспринимает как нормальных людей. Ведь если бы не эти, как он их называл, Новенькие, то единственные кто скрашивал его одинокое существование в мире «настоящих» был бы он, Алфедов, и дражайшие куклы, сделанные его собственными руками, что отчасти даже походили на вещи для Вуду… Вроде как, его кукол так назвала…Кэтрин? Когда он вежливо, как только мог, попросил небольшой клочок её волос. Тогда он посмеялся вместе с ней. А после вбил эту информацию как ржавый гвоздь в свою черепушку. Зачем не понятно совершенно. Просто запомнилось. А возможно запомнил, потому что тогда рядом были Новенькие. Алфедов соврет, если скажет что был очень рад такой компании. Даже не смотря на весь тот прожитый страх и неудобства, которые появились из-за подделок, сложно было бы заставить себя взаимодействовать с, по его мнению, единственными настоящими людьми, только потому что они люди. Даже таким же жертвам обстоятельств, как сам Алфедов – нельзя слепо доверять. И он не доверял. Относился с меньшей опаской, конечно же, но не доверял. Смотрел со стороны, делал заметки об особенностях поведения, делал выводы для самого себя, старался искать выгоду. Подлое поведение, да? Алфедов отрицать не будет. Гельмо. Довольно миловидный, как по внешним, так и личностным качествам, парень, что особенно выделялся на фоне других своим мягким на слух голосом. Примерно наравне с Арлабусом. Такой-же… не вызывавший, как таковую, угрозу. Алфедов бы даже назвал его располагающим. И с начало это даже его успокаивало, давая надежду на хоть какое-то облегчение и веру в то, что жить хотя бы стабильно на уровне «нормально» можно даже с Подделками. Но с каждым прожитым днем на этом проклятом острове снеговику все больше казалось это подозрительным и странным. Ведь не может человек быть столь бескорыстным. Вообще не иметь хоть каких-то личных желаний, которые могли хоть немного показать душевной гнили. Эти рыжие непослушные волосы, даже ярче и живее чем у Сантоса, вечно завивающиеся у шеи, неумело подстриженная, но явно любимая, борода. Яркие глаза, как июльская трава с блестящей в ней жизнью. Алфедов искренне думает, что проползи на лице солнечного, как он считает, мальчишке божья коровка, не удивиться и подумает там ей и законное место. Много противоречивого. Доверять Гельмо он не будет. Но и бояться до потери пульса как будто бы причин не дают как таковых… Пока что. БарсиГолд. Назвать мужчину «наивным» язык не повернётся. По ощущениям именно Барси был полнейшей противоположностью слову «искренность» и «честность». Да и кто этому удивиться? В бизнесе такие мягкости не приветствуются. Мышление предпринимателя, умение быстро подбирать слова и вытаскивать нужную себе информацию – действительно полезно. Особенно в сумме со спокойным голосом с четко поставленной речью. Чистый логический ум уже как последний гвоздь в чью-то крышку гроба. Этот человек, вериться, занимался чем-то куда сложнее до попадания на остров, чем строительство и заполнение собственного магазина. Отличия от того же Гельмо просто колоссальные. Гельмо хоть и выглядел симпатичным, но никогда особо не боялся замарать руки в грязи, если что-то уронил, не боялся испачкать одежду или потерять рукодельные украшения по типу фенечек и браслетов из бус. БарсиГолд всегда же, будто с иголочки. Строгий золотой костюм, что хоть и был ярким на цвет, а подчеркивал его статус, форму и плюсы куда менее выделяющейся внешности. Идеальная укладка каштановых волос. Идеальная выстриженная борода, будто из барбершопа. Холодный взгляд и выученная годами тренировок вежливая улыбка тонких губ. Уроненные вещи поднимает с помощью платка, что всегда лежит в правом кармане брюк. Неаккуратных или не обдуманных действий не сделает. Исключение из всех правил, только если он идет целенаправленно вредить. Тогда на руках, как помниться, всегда пару тройку толстых золотых колец, даже с учетом того, что Барсиголд всегда имеет при себе меч. Барси хороший вариант для сотрудничества, отрицать этот факт он не будет. Но насколько в безопасности сам Алфедов, будучи рядом с тем, кто в первую очередь ищет выгоду? Санчез. У Санчеза… пронзительный взгляд, граничащий с безумием. Рука останавливается, на какое-то время, зависая над помятым листком записной книжки, позволяя в себе лишь дыру взглядом выжигать, словно это какое-то озарение ему подарить могло. Но нет. Он продолжает на единственное, написанное только что, предложение смотреть. Моргает, пытаясь сонливую дымку убрать и продолжить уже полюбившийся ему «ритуал», где он расписывает про каждого жителя или событие острова у себя, в специально сделанной для этого, книжке. Сейчас Алфедову это сильно помогает окончательно не потерять грань между реальной жизнью и галлюцинациями его бедного мозга, что из-за паранойи и усталости буквально изводят его так сильно, что стресс камнем свалился на плечи, не давая ни то, что жить и работать над спланированными, еще давно, планами хоть как ни будь, а банально спать и дышать полной грудью. Потраченная на бездействия минута имела последствия. Чернила, собравшись у наконечника, наконец, не сдержались, срываясь и капая огромной черной кляксой на бумагу, испортив целую страницу написанного неаккуратным подчерком текста. Алфедов вскакивает как ошпаренный, на автомате ручку на рабочий стол бросая, и за край бумаги хватаясь, с наивной надеждой спасти хотя бы часть написанного. Но чернила, будто издеваясь, густой каплей дорожку вырисовывают, когда от самого верха вниз ползут, деля книжный лист пополам и перечеркивая весь текст… Мат один за другим изо рта выскакивает, от стен раскрашенных дешевой краской отскакивая, заполняя комнату человеческой речью, а не идеальной тишиной и заполненными сундуками. Чернилами теперь испачкана не только бумага, но и деревянный стол, в царапины которого черная жидкость от, в спешке выкинутой, ручки втекли. И черт их выведешь теперь… Так же пол, на который пару маленьких пятен, но все же оказалось, и сам Алфедов, замаравший любимый голубой галстук и белоснежные руки, благодаря которым грязных чернилами вещей становилось все больше из-за нервных и случайных прикосновений. Нервы сдают сильнее желанного. Теперь на пол летят, уже целенаправленно уроненные, вещи. Чернильница разбилась, едва коснулась пола, даже с учетом падения на мягкий ковер в виде длинной и пушистой травы, книжка приземляется в лужу, портя до этого пустую, скучно коричневую, обложку. Осколки теряются, прячась от чужого взбудораженного, собственными действиями, взгляда и трясущихся, сжатых в кулак, рук. Он оставляет все как есть, красноречиво махнув рукой, и удаляется в сторону выхода, за секунду принимая решение покинуть стены своего милого убежища ради его же целостности и своего желания выплеснуть накопившийся за эту неделю негатив. Хотелось спокойствия. Безопасности и спокойствия. Может быть, еще тишины и больше свободного времени. Покопаться в мыслях и разгрести те огромные башни бумаг, будто бы бесконечно высоких, служившие его визуализацией собственных тяжелых дум, без спешки и нервных возвращений к реальной жизни, ведь не дай бог тебя могут застать в момент слабости и не готовности к защите. Безопасности как бы он не старался, никогда не будет. Всегда что-то да упускается, заставляя оглядываться. Как сейчас. Сжимая грязными пальцами галстук, почти у самого конца, прижимал к груди, к, теперь уже испачканной, рубашке. Края пиджака подаются порывам ночного ветра, заставляя их словно плащ слегка развиваться позади, пока сам Алфедов почти в слепую направлялся вперед. У Алфедова тяжелые шаги, под лакированными туфлями шуршит опавшая листва, длинная трава прижимается и втаптывается в землю. Где-то на фоне завывает ветер, тихо шепча живым на ухо гадости и щекоча прохладой, пуская в ход мурашки. Но Алфедов всегда холоден. Своего рода проклятие, которое в прошлом не позволяло ему прочувствовать все то тепло человеческой натуры и пламя эмоций. Прикосновения от него никогда не бывали желательными. Они никогда не могли передать то, что хотел бы сказать сам Алфедов, как не старался. Его тело ощущается как мокрый снег, сжатый в ладонях. Подтаивающий от тепла, которым делились другие подпуская его ближе к душе. К душе, где горит пламя костра. Где теплиться надежды лучиком солнца. Где искорками от бенгальских огней скачет веселье. Где спичка только начинает свои минуты славы. Где комфорт от домашней батареи. Где плавятся ароматные свечи, расслабляя. Где горячий зеленый чай и печенье с шоколадом. Где пляж и ракушки восторг вызывают. Где печка и плед. Где вязаные варежки и длинный шарф. Где горит ночник и греет одеяло. Его друзья. Его семья. Среди всего этого он был всем тем, что видеть и ощущать не хотелось. Вьюгой за окном. Холодной водой в зимнюю стужу. Долгой простудой и кашлем. Острым льдом. Снежком с осколком. Мокрой одеждой и замерзшими ногами. Но даже так к нему тянулись. Тянулись, хлопая по спине и улыбаясь. Со смешным громким чихом позволяли сидеть рядом у телевизора, единственному наливали любимый сок вместо чая, единственного оберегали от слишком палящего солнца, единственному отдавали последние порции льда из холодильника. Он останавливается, чувствуя как обувь слегка проваливается. Песчинки под весом Алфедова разбегаются в стороны, оставляя пространство для его туфель без особого сопротивления. Только сейчас он понимает, что дошел до одного из многочисленных берегов острова. «Поэтому так сильно дул ветер?» - пробегает мысль, стоит вновь одежде колыхнуться. Листья шелестят позади, переговариваясь между собой и ветром, разнося гадкие сплетни и никому не интересные новости. За спиной, словно персональный ад, невидимыми руками душит и тянет за края одежды назад. К беспокойности, напряжению и вечной усталости. К воспоминаниям и чувствам, которых не вернуть. К гложущим мыслям и давящей тяжести в груди. А впереди открытое море, лишь иногда аккуратно играющее волнами у самого берега, будто зовущее его, темное глубокое небо, с горящими звездами, слегка мерцающие, отдаленно напоминая беззвучное хихиканье. Такое…наивно девичье, беззлобное, милое и располагающее. Алфедов двигается вперед, прилагая немалую силу, чтобы просто поднять вдруг ставшие тяжелыми ноги. Открытые пространства никогда не ощущались так… хорошо. Отсутствие стен и потолка с недавних пор у Алфедова означало автоматическую опасность, из-за которой тому словно мыши приходилось бегать по Центру острова среди людей крайне редко и быстро. Закупиться необходимым и вновь надолго слечь на дно в родных раскрашенных стенах симуляции. Но тут…повеяло чем-то родным. Чем-то до боли знакомым и спокойным. Лунный свет не дает возможной темноте ночи закрыть землю. Она ласково проходит холодными лучами по ранее нагретому солнцем пляжу, любуясь своим отражением в бескрайнем океане, чей штиль как колыбельная убаюкивает. У Альцеста был свой пляж. С гамаками, на которых после тяжелых и рутинных для их конторы дел отдыхали Дровосеки, лежанками на которых частенько загорали Ники и Виверна, на какое-то время, забывая о аристократической бледноте кожи. С песчаными замками, которые строили Ямакаси и… –Пляжных зонтиков не хватает, да? – звучит чужой голос совсем рядом. Алфедов дергается в сторону, об собственную ногу запинаясь, которую чуть песком присыпало. Не падает, устоять смог, но испуганный взгляд на говорящего направляет, ощущая как сердце в ушах стучит. Оружия нет. Защиты нет. Только сам Алфедов, открытое пространство и темноте ночи и…Санчез. –Блять напугал…! – громко, но не четко вскрикивает Алфедов, вздыхая под конец с особо выраженным облегчением. Глаза закрывает в моменте, и голову назад откидывает на пару секунд, в себя приходя, стараясь начавшуюся дрожь в теле унять и сердце успокоить. Санчез стоит неподвижно, лишь губы растягивает в глупой, и до смешного неловкой, улыбкой, не зная как реагировать правильно. Руки только поднимает, показывая свою безоружность и, собственно говоря, настрой в целом. –Ты что тут делаешь? – задает вопрос Алфедов, как только дышать начинает нормально, руки на груди складывая и что-то напоминающее тонкие брови хмуря. Санчез усмехается привычно. Уже продолжительное время, находя столь резкие перепады поведения у снежного товарища по-настоящему забавными. –Да я только недавно с ледников вернулся. Некоторые строительные материалы закончились, да и отдохнуть хотелось…вот, ходил нормальным воздухом дышал. –А что, на ледниках воздух так кардинально отличается? –Он там холодный чересчур! – с каким-то наигранно-детским разочарованием заявляет Санчез, начиная руками себя обнимать и ладонями тереть, создавая полный визуальный образ замерзающего страдальца. Не хватало лишь пара изо рта и покрытых снежным слоем ресниц – Легкие буквально инеем изнутри покрываются. Очень неприятно, знаешь ли! –Не знаю – отвечает Алфедов – Я вообще не могу замерзнуть… - добавляет с задержкой и куда тише. Будто это было чем-то максимально постыдным и принижающим его в глазах других. –Ну, зато ты знаешь, что когда мерзнешь - это ощущается не так приятно как хотелось бы. Уже, как по мне, неплохо – посмеивается Санчез, стягивая с рук плотные перчатки – Можешь представить, как хорошо себя чувствуешь, когда возвращаешься в привычную комфортную температуру? Наверняка, у тебя же тоже есть состояния, когда чувствуешь себя хорошо и плохо – продолжает говорить, по ощущению, не думая даже. Лепечет что-то про плохое самочувствие от смены температуры, о том, что давление скачет, о том, что не представляет, как вообще самому Алфедову живется в вечно снежном теле, пока почти круглосуточно печет солнце, а к снегу тот и на пару метров ближе подходить не желает. Алфедов стоит молча, взгляд потупив в чужую фигуру, что светлым пятном выделялось на фоне темно-синего неба и песка, накрытым холодной тенью. Нежданный гость медленно стягивал верхнюю теплую одежду, оставаясь в простой темной водолазке, кажется, с дополнительными теплыми подкладками, чуть влажных в некоторых местах штанах, от подтающего снега на ледниках. А Санчез будто и не замечает чужого взгляда, либо же целенаправленно игнорирует, преследуя свои какие-то цели? Вещи как тряпки прямо на песок бросают, Санчез их слегла расправляет, для большей площади, да сверху усаживается. Волосы, отросшие за эти полгода, лениво собирает в не особо длинный, но густой, низкий хвост, завязывая его тонкой толи лентой, вытянутой из кармана брошенной куртки, то ли веревки. Очки протирает о край водолазки, недовольно хмурясь из-за их отсутствия на лице, даже рожицу корчит неосознанно пока вытирает стекло, язык достав и уголок рта облизнув. Алфедов колеблется, до конца не понимая, чего он вообще продолжает, как вкопанный стоять на месте, когда рядом человек, кто уже давно входит в список тех, с кем было бы замечательно не контактировать вовсе, для собственной же безопасности. Но он стоит на месте, испачканные руки в кулаки сжимая. А Санчез поудобнее устраивается, в небо глазами устремляясь. Иногда бегло по каким-то звездочкам прыгает, на некоторых останавливается, с особым вниманием рассматривая, брови вновь хмуря, незаметно для себя. Но делал он это молча. Губы лишь сжимал, то разжимал моментами. Шептал про себя тоже изредка… но все же именно с Алфедовым не говорил. И в какой-то степени это и успокаивало самого снеговика на самом деле. Эта… непонятная резкая потеря заинтересованности. Когда к нему не лезут с вопросами, темами разговора и тому подобное. Ведь именно так подделки и пытаются влезть в его доверие. Влезть во все аспекты его жизни, медленно сжимая своими руками, и, в конце концов, просто раздавить как личность. Санчез именно в этом плане отличался от остальных. Если у других Алфедов мог хотя бы частично догадаться чего они хотят от него, то у Санчеза черт ногу сломит, просто попытавшись залезть в седую голову. Санчез всегда недоговаривает. Никогда не бывает до конца откровенен в своих словах. И при этом мало когда позволяет себе врать. По крайне мере, лично Алфедов, на прямой лжи его мало когда вылавливал. Санчез был схож с открытой книгой, которую не было труда прочесть в любой момент. Но проблема в том, что ты просто на просто не поймешь прочитанное. Нужно не просто читать. Надо было вчитываться… искать смысл, связывать строчки не всегда в полноценную картину, ведь это могла быть целая галерея, если не музей из самых разных пейзажей и портретов. И все это в одной голове громко смеющегося юноши. Именно на этом моменте тот, о ком думали, поворачивается не спеша. –Искать созвездия Жирафа не приносит никакого удовольствия – брякает он, вновь отворачиваясь. Алфедов неловко шею потирает, несколько раз оглядываясь вокруг, будто это могло было быть сказано кому угодно, но только не единственному, кроме самого Санчеза, присутствующему на пляжу живому созданию. –А ты их находить умеешь? – глупый задает вопрос, сам понимает, но Алфедов словно чувствует, что ответ быть должен, иначе превратиться эта миловидная, на первый взгляд, посиделка во что-то явно неприятное. –Теперь да. А ты? –Ну, умею… немного. Три созвездия, или около того запомнил частично, когда в играх Жирафа участвовал – все так же без яркого энтузиазма поддерживает диалог Алфедов. Но и ярко ощутимого сопротивления в себе он не чувствовал. Было что-то в этом… знакомое. Что-то такое даже родное, совсем близкое, позволяющее расслабить руки и прекратить в моменте искать подвохи… –Ну,… неплохо. Один черт они не особо полезные. Только память забивают по факту – будто оправдывая, даже не свои, действия щебечет Санчез задорно, а после рядом с собой хлопает, приглашая сесть рядом на куртку – Давай, составь бедному мне компанию этим вечером. Ты же не оставишь только что вернувшегося друга в одиночестве ночных красот? – еще веселее говорит он, продолжая смотреть на него своим обычным взглядом. «Друга» - повторяется на автомате в голове, вызывая не особо ощутимую боль в районе затылка, напоминая медленное сжимание чего-то внутри. Такое хорошее слово с недавних пор потеряло вес, и не вызывало особого отклика в душе, что было раньше. Но… вызывало самые лучшие воспоминания, на автомате заставляющие Алфедова жалеть о собственном существование, подкармливая ту самую отвратную мысль: «Если бы я тогда умер вместе со всеми, было бы куда легче…и лучше». Даже ночная пелена и холодный лунный свет не мог перекрыть тот яркий, почти светящийся, кроваво-красный блеск в чужих зрачках, украшенный золотом радужки. Был бы свет дневной, добивающим фактором стали и покрасневшие от недосыпа белки глаз, и расцветающие под глазами синяки, что по ощущению с каждой прожитой ночью становились на тонн темнее… или же бледная кожа так не хорошо игралась с общей картинкой внешности юноши? Если так задуматься, у Санчеза определенно есть все задатки, чтоб считаться привлекательным. –Ну-у-у? – протягивает он, слегка голову наклоняя назад и медленно моргая. Алфедов в себя приходит, понимает, с задержкой, что все это время просто вновь витает в облаках, наивно полагая, что нежданный собеседник точно так же подставиться на паузу, как останавливалось все вокруг для него, стоит задуматься о чем-то более личном. Он какое-то время еще стоит, глупо на Санчеза смотря, с такой пристальностью, будто тот исчезнет, как только взор Алфедова отвлечется, на что-либо другое. Но, в конце концов, все же неуверенно, делает шаги в чужую сторону, присаживаясь на край куртки. Какие-то мелкие вещи в карманах создавали дискомфорт, но не достаточный, чтобы Алфедов резко передумал и встал, наконец-то понимая, что все же вернуться в свое убежище единственное здравое решение. Особенно посреди ночи на этом проклятом острове, среди тридцати психически неуравновешенных жителей. Но что-то его тут держало. Цепкими когтями схватило прямо за холодное сердце, притягивая ближе к песку, угрожая, при непослушании, впить острые когти в столь жизненно важный атрибут. Они молчат, наслаждаясь тишиной ночи и тихой игрой волн. Или наслаждается только один? Носом туфель Алфедов вырисовывает узоры на песке, наблюдая как песчинки быстро заполняют только что прочерченную полосу, полностью искривляя задуманный им рисунок. Он утыкается в колени лицом, больше не желая ни на что и ни на кого смотреть. Но легче от этого не становиться, напрягая тело еще больше. Ведь если он не видит, что происходит вокруг, то и его положение становиться еще более уязвимым. При любой возможности Санчез может достать оружие и перерезать ему глотку, пустив…кровь? Нет,… наверное, нет. Тело у него работает не точно также как у обычных людей. Станет ли режущее ранее – смертельным? «Кажется, нет. Но будет определенно больно» - думает он, сам себе на вопрос отвечая, вновь голову поднимая, чтобы взглянуть на то, что неосознанно нарисовал. –Похоже на топор – влезает Санчез, не дав и секунды, чтобы хоть какая-то мысль успела залезть в голову Алфедова. –Правда? – со странной и неожиданной, для себя, надеждой звучит голос. –Да – без капли удивления отвечают, в глаза смотря. А после и вовсе вперед нагибаются, ближе к рисунку и к самому Алфедову. –Смотри, вот рукоять – ведет рукой, пальцем аккуратно по рисунку ведя, где-то незаметно дорисовывая более четкие линии – Вот лезвие – продолжает, а после и вовсе добавляет умело детали, делая криво нарисованную фигуру больше похожей на когда-то принадлежавший Алфедову топор – Если дорисовать еще немного, то вообще один в один – дорисовывает без разрешения. И улыбается, золотистыми глазами сверкая. Но кажутся они такими холодными и режущими, что даже улыбка не спасает ситуацию. И с одной стороны, ему все еще страшно, все еще напряженно рядом с Санчезом. А с другой… Что-то смутно знакомое есть в нынешней ситуации. Как если бы он сидел со старым другом. Которому хотелось довериться. Будто вновь вернулся к Дровосекам. Вновь вернулся к тем самым странно полюбившимся ночным посиделкам на пляже Альцеста… Иногда молчаливыми, или же до жути болтливыми, иногда с откровениями, а может с глупыми шутками. Когда шепот был громче крика, а хохот казался мягким щебетанием. Когда чужое темное лицо с безумной, но невероятно притягательной зеленой дымкой в глазах, казалось самым родным и понимающим. Когда споры с ним заканчивались шутками и недо-забастовками, в конечном итоге сходившие на «нет» вовсе. … Он скучает. Он хочет домой. И уже не важно, этот дом будет хорошо сделанная симуляция, чистая и яркая, или же пещера с вечными спорами на счет ремонта. Он хочет к тем, кто стал ему домом. –Да, действительно, похоже – усмехается впервые за это время Алфедов, растягивая уголки рта в ели заметной улыбке, пока оба продолжали рассматривать все тот же рисунок – Думаю… зонтики правда бы тут не помешали. *** Меч в руках ощущается слишком правильно, словно продолжение конечности. Он слушался беспрекословно, чётко и быстро разрезая незеритовым лезвием воздух, стоило его владельцу взмахнуть им в сторону. Выученные движения, когда-то ещё давно, сейчас служили лишь приятной тренировкой где-то в глубине леса, без лишних глаз и звуков, что позволяло телу вспомнить былую форму воина, когда то спасавшая его в тяжёлые разгары битв. Моментами, Небрежно удерживая увесистую рукоять, плотным слоем укрытую кожей, боец делал взмах, который следовал за таким же взмахом, каждый раз меняя будто бы всё, что было до этого. Направление, сторону, силу и стиль. Каждое движение казалось совершенно разным, но не менее искусным и точным. Резкость и быстрота удара сравнимая лишь с кровожадностью, смешанной с дикостью зверя, заменялась элегантностью и аккуратностью, делая владельца меча аристократически точным педантом. Занесенная вторая рука за спину, словно при фехтовании, сразу придавала бледному лику серьёзности и королевского великолепия. Становилось не до потемневшей сломанной короны на голове, служившей лишь кротким напоминанием прошлого, не до испачканной в грязи одежде, от долгой и кропотливой физической работы, не до потертого меча, без каких либо лишних украшений, которые в свою очередь в том же прошлом, так любил мечник. От прошлого лишь воспоминания, что собственными силами и желанием пытается утопить в немой пустоте сознания их владелец, телесные шрамы, что теперь скрыты плотным слоем бинтов и одежды и умение использовать меч. Он отличный боец, не раз, спасавший как себя, так и своих приближенных лишь одним мечом и быстро работающим мозгом. Он хороший лидер, готовый поддерживать нужный настрой в команде, прекрасно знающий, что сказать, как затронуть и с какой стороны подойти, чтобы поддеть необходимые ниточки души людей и направить их на путь, который ему нужно. Он хороший... Друг. —Санчез! Лезвие разрезает не вовремя опавший берёзовый лист, за секунду преодолевая путь до места, откуда звучал оклик. Острый край остановился в опасной близости к чужому лицу, так и крича всём своим видом, что таким же быстрым движением мечник может лишить говорящего головы. Но окрашенное не скрываемой злостью лицо задержалось в чужом поле зрение всего на миг, будто бы и вовсе показалось, сразу меняясь на доброжелательную улыбку и широко раскрытые глаза сияющие звёздами. Ведь своего снежного друга Санчез рассмотрел довольно быстро. Особенно с направленным мечом, где чёткой картинкой отразился взгляд тёмных глаз, что были сравнимы лишь речными камнями. Такие же чёрные, словно не настоящие вовсе. —Алфедов — с задержкой слетает чужое имя с губ, пока названный почти сразу после остепенения делает несколько шагов назад, обнимая себя руками и нервно хихикая, растягивая подобие рта в улыбке. Ноги слегка путаются меж собой, не давая нормально отойти даже, выставляя их владельца в хреновом свете. —Извиняюсь, совсем что-то я отвлёкся! — громко звучит извинения, что своей резкостью могли прорезать воздух. Но к счастью лишь чуть режут чужой слух, в доказательство этого ведут плечами острыми, за пиджаком скрытые, пока холодные пальцы поверхность ткани натирали. —Бывает... — выдаёт скоромно снеговик, то ли стараясь в глаза Санчезу не смотреть, то наоборот преодолеть себя и взглянуть. Меч в ножны убирают довольно поспешно, максимально виноватую мину состроив, во весь ход обаяние стараясь пустить. Правда больше это всё же походило на очень жалкую попытку, лишь издалека напоминающее что-то близкое к избитому животному, умоляющее добить себя побыстрее, чтоб не мучится больше. Но к счастью, или сожалению, Алфёров боялся это "недобитое животное" куда больше, чем, что-либо в данный момент. Даже без меча... —Что ты тут делаешь? — прекращая ломать комедию, задаёт прямой вопросы, скрещивая руки на груди. И не смотря на всё ещё присутствующую лёгкую улыбку на губах, в глазах не читалась радость от слова "совсем". —Что значит "что ты тут делаешь?"? Ты сам меня позвал сюда! — смелее звучит возмущение, сопровождаемое нахмуренными тонкими бровями, что почти сложились в цельную полосу, превращаясь в забавную галочку на белоснежном лбу. Санчез тоже хмурится, действительно ощущая некую потерянность. —Сегодня...? — спрашивает тихо, усмехаясь, будто мальчишка школьных лет, которого за руку поймали во время прогула важного занятия. —Приглашение было неделю назад. Ты... — запинается пришедший, вновь пытаясь, зрительный контакт удержать и не поддаются желанию глаза куда угодно направить, но не в эти золотые очи, что будто сигнализацией били по его сердцу, рассматривая всего лишь взгляд Санчеза уже как прямую угрозу или вызов на дуэль. Странное ощущение, ничем нормально не объяснимое. И при этом, что удивительнее всего, сам Санчез, будучи обладателем таких пронзительных глаз, вёл себя рядом с ним довольно... Дружелюбно. Чего стоят его довольно-аккуратные попытки сблизится, которые только глупый не заметит. И, будь проклят сам Алфёдов, эти попытки начали работать в какой-то момент, заставляя его расслаблялся хоть и совсем немного, но всё же в чудом присутствие, когда ранее он и вовсе находится с кем-то рядом мне рисковал, не желая ощущать, возможно, воткнутое лезвие в своём теле. Или, что хуже, клыки и когти... Но, как бы Санчез не старался, главную особенность своей внешности, что теперь иногда начала прятаться за плотным красным стеклом очков, скрыть до конца не получилось. И что тогда, что сейчас, Алфёдов продолжал быть напряжён, что удивительно, даже не из-за недавно наставленного меча... Или возможной угрозы нахождения один на один с Санчезом, а всё из-за того же пристального взгляда, с ярким огоньком алого огня в середине и лисьим прищуром. —... Ты вызвался быть моим тренером по дуэлям в мечах. —Точно! — щёлкают чужие пальцы, что словно искры готовы были пустить при ещё одной попытки повтора столь, как показалось, громкого звука — как много ты увидел пока был тут? — задает вопрос, рукой махая и приглашая за собой следовать, а сам не много в право сворачивает, некоторые вещи поднимая с земли, по пути — Не ссы, щас чуть глубже зайдем, там дальше есть местечко с территорией побольше. И даже с относительно плоской поверхностью! Для начала очень хорошо будет. Алфёдов кивает, без особых раздумий за чужой спиной следуя. —Я видел относительно немного. Последние минуты, наверное, только, когда подходил. Санчез кивает, принимая ответ без сомнений, вопросов или чего-то похожего. Почти сразу забывает об этом, рот открывает, чтобы начать указывать в сторону, на некоторые березы, тыкая, что-то объясняя... Алфёдову остаётся только наблюдать, и слушать хотят быть половину пролетающих слов, одновременно с этим игнорируя что-то между уколом стыда и облегчением. Ведь врать человеку почти прямо в лицо довольно... Сильно. В плане, бессовестности точно. Но кто может осуждать его? Явно не он сам, и не другие, которые об этом и не узнают. О том, что снеговик потратит не меньше тридцати минут лишь на наблюдения за чужими движениями с мечом. За резкими взмахами, быстрыми движениям рук, за острым лезвием, что разрезал не особо удачно упавшие листья, деля их на половинки. И за лицом. За бледным лицом, где изломились брови, прокладывая морщинки между ними, когда Санчез хмурился сильнее... Это происходило в особо сильные удары, и иногда и вовсе бросок меча в одно из стволов дубов, почти на половину всей длины лезвия вбивая оружие. Но даже так этот же мечник умудрялся так же быстро доставать его, чудом не ломая рукоять силой сжатия. Наверное, неплохо помогали бинты на руках Санчеза, не позволяющие коже соприкоснулся с грубым материалом, калеча ладони и пальцы превращая их в сборище мозолей и царапин. Светлый лик не выражал особых эмоций. Лишь хмурые брови, иногда более напряженные, иногда наоборот, расслабленные. Пот, стекающий по щекам и лбу, чуть сморщенный на переносице ровный нос, и горящие глаза, что будто принадлежали хищнику, сияли куда ярче и опаснее, чем что угодно, ранее виденное Алфедовым. Горы золотых монет окрашенных кровью. Горящая лава с горящим в ней телом. Бархат, укутанный драгоценным кольцом. Солнечный свет, греющий алые рубины. Слишком много ассоциаций. Слишком много резко всплывающих картинок, что даже со всей своей красотой и богатством не могли хоть слегка приблизиться до того уровня, на котором были просто…глаза. —Пришли. Брось вещи рядом с той березой. Либо повесь часть на ту отпиленную ветку, как раз на пиджак хватит — указывает рукой, быстро махнув на единственную в ближайшем округе березу, что сразу выделялась своей светлостью и особо яркой желтой листвой. Будто вот-вот готовясь перейти в статус осенней красы. Вот только осень даже не близко… Алфедов кивает, не особо даже задумываясь, что столь незаметное движение Санчез мог не заметить. Лишь поспешил подойти к показанному месту, в пути растягивая и снимая верхнюю одежду, что наверное могла помешать при обучение. Ну, или банально порваться. Рубашка, благо, была более свободной и куда легче переносила даже резкие движения. Иначе ему бы пришлось ее бы либо штопать на постоянной основе каждый вечер, либо менять на новые… —Кстати — вдруг продолжает Санчез, меняя свой привычный, и уже явно долго используемый незеритовый, меч на совершенно новенький и блестящий железный — Что за резкое желание улучшить свои и так неплохие навыки битвы? — он наклоняет голову, подобно заинтересованному животному. Светлые локоны, заправленные за длинные заостренные уши, будто паутинки, медленно сползают, падая на лицо. На фоне бледного лица алые концы казались еще ярче, чем до этого. Будто только что окрашенные кровью, те блестели на солнце, что хоть и с трудом, а все равно пробиралось меж ветвей и листвы — Ты не подумай, я вообще не против провести время с тобой. Просто я был уверен в твоих навыках использования оружия — улыбается ласково, глаза стараясь не щурить. Иначе больше походило на издевку… своего рода даже злую усмешку. Алфедов затылок чешет, смешок отпуская, до боли наигранный в своей уверенности. Но по-другому Алфедов себе отреагировать не позволил, слишком падко реагируя на хоть какие-то намеки дружелюбия, где он не чувствовал подвоха. Особенно в последнее время. Особенно от Санчеза. Глупости, правда? Алфедов так же думает, вспоминая свои же записи об этой личности, что пытались дополниться не так давно. И даже так, с пустой страницей дневника, которая в прошлый раз была и вовсе испорчена, он может и не особо осознанно, а дал Санчезу шанс. Шанс на то, чтобы показать себя. Доказать, что он настоящий… Настоящий человек. Или настоящий друг? —Да так. Поразмыслил, понял, что лишним не будет… с учетом того, что какое-то время назад я пару раз влез в драки. Нет гарантий, что в следующие разы мне так же повезет с победой… или удачным бегством. —А-а – понимающе тянет Санчез, не спуская улыбку с лица. Он смеется сдержанно, прекрасно понимая теперь причину столь неожиданной просьбы. Особенно с Алфедова, который, с особым усердием, избегал большую часть живущих на этом острове. Санчез даже мысленно похвалил себя за хорошее поведение, раз он сумел хоть и не в полной мере, а все же заполучить корочку чужого доверия. Ведь будем честны, не с каждым мало доверенным лицом ты будешь готов махаться мечами. Чуть что и тебе отрубят голову. Или лишат конечностей. Или еще что хуже. —Конечно, понимаю. На этом острове, среди всех… сомнительных личностей лучше всегда быть готовым к битве — говорит Санчез, смотря на то, как Алфедов без особых сомнений кивает головой. Он собирается кинуть ему меч, но останавливается, на секунду о чем-то задумываясь. Но после он подходит, уже более деликатно вкладывая железный меч в чужие холодные руки — Тебе особенно нужно быть осторожнее — продолжает мысль, обходя вокруг и, будто невзначай укладывает руку на плечи снеговика. —Почему? – ожидаемо интересуется Алфедов, удобнее обхватывая рукоять меча, чтоб тот прекратил выскальзывать из ладоней. Игнорирует холод от Алфедова, и только удобнее устраивается на чужом плече уже в открытую приобнимет снеговика. Все так же легко улыбаясь, тот смотрит со стороны на темные глазки, что напоминали сейчас больше всего кукольные пуговицы. —Знаешь… я на самом деле считаю, что ты тут один из немногих, кто по-настоящему нормальный. Ты четко осознаешь свои действия, знаешь свои желания, понимаешь риски и возможные последствия тех или иных событий… не каждый на этом острове имеет хотя бы часть из того, что есть у тебя. Понимаешь? – щебечет тихо, но, не переходя на шепот. Лишь опаляет теплым дыханием снежную кожу лица, заставляя и так вечно подтаивающий снег пустить несколько новых капель воды вниз, по подбородку, и дальше по шее. Санчез выглядит… так нечетко? В нем заключается и вселенное спокойствие, заключенное с мягкой дружелюбной улыбке. И режущий холод, что словно нож блестит, стоит свету хотя бы частично попасть на его лезвие. Его руки теплые, но грубые и жесткие. Его волосы пушистые и забавно торчащие, но напоминающие петли ядовитых пауков, с кровавыми пятнами. Он мил и красив, но источает угрозу и вселяет страх. Он картина, в которой смысл либо вложен насколько глубокий, что никто не может его четко понять, либо каждый видит то, что хочет… Либо то, что хочет показать именно Санчез. Алфедов глотает вязкую слюну, что засыхающим клеем растеклась по горлу и полости рта, мешая не то что говорить, а даже дышать. Но Санчез продолжает смотреть на него, прожигая таким же взглядом. —Я хочу быть твоим другом. *** Алфёдов наполненным мешком падает на землю, распластавшись лужей на пожухлой траве, что довольно сильно колола голые части тела, не скрытые рубашкой и брюками, так ещё и пачкала, хоть и мокрую, от растаявшего снега, зато чистую, белоснежную ткань своими смешанными жёлтыми и зелёными оттенками краски. Он дышит коротко и жадно, глотая воздух так неумело, что можно поверить в ту прилетевшую внезапно мысль, кричащую о том, что снеговик вообще никогда в жизни и не дышал. Меч, отлетевший в сторону, вонзившись в землю, всё ещё оставался на месте. Не хватает лишь камня для создания точной копии легенды об Экскалибуре. Санчез смеётся, даже не пытаясь, содержатся, хлопая себя по бедру, пробуя унять начинающийся зуд в груди из-за нехватки кислорода в лёгких. Он утирает слезу, медленно приближаясь к своему невероятному противнику, что уже четвёртый раз подряд теряет своё оружие, когда Санчез наносит пару тройку довольно простых, для уровня мечника, взмахов. Но вот пока временный тренер упивался забавой и комедией, Алфёдов вспоминал как жить с самого начала. От дыхания до движений конечностей. Тренировка ощущалась пыткой. Медленная и позорная пытка, так ещё и на которую согласился Алфёдов самостоятельно... И ведь даже не пожалуешься на полученные травмы. Тренировка же! А не настоящий спарринг, где он, очевидно, выходит самым настоящим, как это называлось в Конторе, лидером по нализыванию чужого меча. Откуда пошло это? Черт знает. Алфёдов, если быть честным, не до конца уверен, что такое вообще использовалось в Конторе, а не он придумал это в момент безумия, желая верить, что кто-то так же как и он позорился в дуэльных битвах. Хотя это даже не битва. —Ну! Всё не так плохо как могло быть! — через вздохи и смешками бросает Санчез, убирая волосы со лба назад — И поверь, если я так говорю, то так и есть. —Ну, блять, тоже скажешь... По ощущению я спустился даже ниже нулевого уровня... —Да не-е-е. Я сражался и с более... — он запнулся, сжав губы в полоску, пока подбирал такое слово, что меньше всего могло обидеть новоиспечённого друга, но при этом и показать уровень умений когда-то давно побеждённых дуэлянтов — неопытными бойцами. —Прям профи, как не погляди — саркастично усмехается Алфёдов, продолжая лежать на траве посреди названной тренировочной площадки. Но его недовольство было будто секундным. Он вздыхает, наконец-то переставая хватать воздух подобно рыбе на суше. Медленными глубокими вздохами он восстанавливал состояние своего тела, желая замедлить процесс таянья. Теперь он просто лежит, смотря на уплывающие облака, пока фон медленно сменялся с нежного голубого на тёплый-оранжевый. —Устал? — спрашивает Санчез, выдержав какую-то паузу, дав товарищу чуть больше времени на любование небесных красот. —Честно? Очень — не задумываясь, дает ответ, действительно звуча до чёртиков уставши. Лишь вздыхает через-чур громко, показывая уровень заебанности. И Санчез хмыкает, не говоря ничего более. Лишь убирает меч, а точнее избавляется от него, просто выкинув в сторону на траву, и садится рядом с упавшим Алфедовым, так же поднимая голову и закрыв глаза, греясь в остатках солнечных лучей. И опять вдвоём. Иронично, наверное. Ведь в какой-то момент Алфедов стал меньше избегать чужих, и их присутствие в его жизни. И если тогда это казалось лишь удачным стечением обстоятельств, где ему удалось пересилить себя и забыть на момент часть переживаний и хотя бы немного пожить как нормальный человек, то сейчас он уже допустил сомнения, что ему так часто вообще может вести. Но была замечена закономерность. Везёт ему только в присутствие Санчеза. Почему-то именно он всегда без проблем идёт с ним на контакт. Находит тему, которая может понравиться Алфедову. Знает, когда нужно просто помолчать, сидя рядом... —Хочешь вздремнуть немного? — вдруг спрашивают, вытягивая из мыслей. —Чего? — удивлённо звучит Алфедов, поворачиваясь к собеседнику — Мы на улице, не думаю что я тут засну... —Неудобно? —Небезопасно. Санчез улыбается, продолжая нежится в уходящем тепле солнечных лучей, что так удачно падали на бледную кожу, придавая ей более мягкий здоровый оттенок, превращая Санчеза ни во что иное как в само понимание комфорта. Его губы уже не кажутся такими покусанными и треснувшими. Наоборот. Хотелось рассмотреть каждый миллиметр. Хотелось шуточно ткнуть в ямочку на щеке, убрать белёсые локоны за длинное ухо, сказав неразумный комплимент, а после неловко попросить о повторной тренировке. Даже с тем фактом, что он невероятно устал, чувствует унижение, смешанное с желанием больше никогда не покидать стены своего жилища. Но все это растворялось в чужой усмешке и золоте глаз. Но даже в такой ситуации, когда юноша сиял под солнцем — глаза Санчеза всё ещё казались такими холодными… —Я — единственный с кем будет безопасно везде. ... Алфедов давно не верит в обещания. Давно не верит в лживую ласку и приторную доброту. С осторожностью относится к собеседникам, и с особой тщательностью вслушивается в смысл чужих слов. Он привык так жить, и не особо пытался проиграть другие варианты. Ведь нет даже надежды на то, что получится что-то иное кроме предполагаемой боли. Но пустая, ничем не подкреплённая надежда, кормленная лишь собственным желанием, заставляет его изголодавшей душой охотно согласится на что-то такое сомнительное. Он хочет верить. Он хочет жить, не боясь быть рядом с кем-то. Он хочет, чтобы кто-то мог прикрыть ему спину. Чтоб кто-то жалел его в неудачные дни. Чтоб кто-то смеялся с небрежно сказанных шуток во время работы. Чтоб кто-то видел его испуганного, не смея отворачиваться в отвращение, с проскользнувшим разочарованием в глазах. —Ты же не уйдёшь, если я усну? — спрашивает Алфедов, брови в хмурую галочку превращая. Пальцы траву сжимают нетерпеливо, несколько изумрудных кусочков отрывая. —Какой глупый вопрос. Конечно, не уйду. Хочешь лечь мне на колени, чтобы я точно не ушёл без твоего ведома? Алфёдов моргает, неловкую усмешку роняя, что стекляшкой на землю падает разбиваясь. —Это как-то сомнительно. —Думаешь? —А вдруг кто-то увидит? —И что? Ты меня стесняешься? —Нет просто... Не будет ли тебе неприятно из-за этого? Ну, знаешь. Подумает чего, неправильного. —Мне? — удивлённо переспрашивает юноша, забавно приподнимая светлые брови — Самое главное, чтобы неприятно не стало тебе. Да и если увидят, какая разница? У нас с тобой не такая уж и отличная репутация, чтобы переживать за неё в первую очередь — тихо смеётся Санчез, явна не придавая особого значения переживаниям Алфедова. И это звучит так правильно, что Алфёдов смеётся с самого себя, одновременно с этим слушая чужие усмешки, сравнивая этот голос с прохладным ветром, играющим с осенними листьями. Он так же пробирает его насквозь, вызываю мурашки. Снежные губы поджимаются. Он отводит взгляд, потупив его в землю, ощущая как возможные сценарии, представленные в виде листков бумаги наполненные текстом, царапают мозг, всё время, делая неприятно в процессе обдумывания. —Пожалуй... Ты прав — на выдохе, чуть не запнувшись, говорит он, растягивая губы в кривой улыбке. Но Санчез будто и не замечает этой нервозности. Игнорирует, или смотрит на Алфедова сквозь пальцы, с охотой поддерживая снеговика. —Отлично! — восторженно звучит это слово, прежде чем Санчез встаёт с места, начиная собирать вещи которые можно было использовать как подушку, или одеяло, если оно Алфедову вообще нужно. Алфёдов любопытным зверьком только взглядом следует за ним, не выражая ни единой мысли в глазах. Лишь опять пустая глупая надежда на что-то и полное отсутствие желания двигаться. Это всё последствия тренировки? Может ли быть причиной такой тупой наивности — банальная усталость и недосып? Когда он в последний раз спал нормально? Когда в последний раз разговаривал с кем-то спокойно кроме Санчеза? Когда он вообще мог себе позволить спать в присутствие чужого? Его постоянным партнёром по сну становились куклы, которых с каждым разом прижимали к груди всё сильнее с паническим желанием получить ту каплю человеческого тепла, которую дарили ему друзья когда-то... Давно. Голова тяжёлая. Алфёдов начинает ощущать это лишь спустя несколько минут, как он позволил затылку коснуться чужих ног, на которые так любезно уложили куртку. Пальцы сжимают рубашку на груди. Чувствуется чётко, как круглые пуговки неприятно вжимаются в изгиб между фалангами. Губы дрожат по непонятным причинам, словно вот-вот раскроются в заразительном хохоте, либо громком рыдание. —Успокойся — сухо звучит над головой. Снеговик на автомате раскрывает глаза, кажется, собираясь что-то сказать. Возможно, извиниться или сказать, что тот передумал или ещё чего, лишь бы была причина вскочить и оторвать вечно жужжащую от мыслей голову от чужих ног, тепло которых ощущалось даже через куртку. Но ему не дают такой возможно, закрывая глаза рукой. Грубые пальцы, что визуально казались такими мягкими и нежными из-за бледной кожи с отлично выраженными шрамами и царапинами, шершавые бинты на ладони и то казались мягче... —Просто не открывай глаза. —Послушай, кажется, я всё-таки... —Доверься мне. Сейчас я — твоя защита. Когда ты ещё сможешь поспать, зная, что тебя защищают, если не прямо сейчас? Алфёдов не видит, но он уверен в одном — Санчез сейчас улыбается с особенно жутким прищуром, где его синяки под глазами казались ещё ярче на фоне золотых глаз и краснеющих белков. Но он молчит. Слабо кивает и проглатывает ком в глотке, даже так чувствуя самое настоящее удушение. Руку на его лице продолжают держать, не позволяя и глаза раскрыть. Это пугает. Пугает полная темнота. Невозможность хотя бы мельком взглянуть на возможную причину страха. Правда ли Санчез будет для него защитой? Сможет ли он подарить ему спокойствие во всех аспектах? Не станет ли он его новой причиной паранойи? Но даже так... Он чувствует тепло от руки. Чувствует, как ладонь сквозь плотный слой бинтов начинает замерзать, но даже так Санчез даже не дёргается, желая убрать конечность от буквально глыбы снега. Лишь иногда слегка скользит большим пальцем по щеке, словно разглаживая снежок, делая его идеально гладким. Все же так делали, будучи помладше, да? —Ало, молодой — громко кричит Альцест, ущипнул снеговика за подтаявшую щеку — Совсем головой ебнулся, что на пляже спать решил?! Щас от тебя, дебила такого, только лужа и останется! — продолжает он не менее громко, пока рядом стоящий Джаст даже не пытался скрыть хихиканье, перебирая довольно горячий песок концом хвоста из стороны в сторону. Алфёдов удивлённо глаза раскрывает, и, кажется, в его тёмных омутах впервые виден такой настоящий шок. Жаркое солнце светит высоко в небе, прогоняя плавающие рядом облака лучами, которые вдруг что готовы проходить сквозь них, пробивая себе ход силой и обещая продлить этот летний денёк настолько долго, насколько позволят солнцу отсутствие ночи. Альцест, продолжающий его щипать, роняет ещё какие-то слова, которые Алфёдов даже не улавливает. Лишь смотрит на мужчину в солнечных очках и гавайской рубашке. И на рядом стоящего "черта" с той странной прилизанной причёской из прошлого , над которой снеговик смеялся открыто ему в лицо, в добавок ещё и сильнее влажными руками приглаживая, пока Джаст и вовсе не взбеситься, вскакивая с места и его по всему совместному дому гонять не начнёт. Глаза слезятся. Бога ради, прекратите... Это же самая настоящая пытка. Альцест очки приспускает, удивлённо на него пялясь, Джаст перестаёт смеяться, брови хмуря и на корточки усаживается, ко лбу снежному руку прикладывая. —Что, плохо совсем? — спрашивает Джаст, смотря снеговику в глаза, полные слез, что вот-вот небольшими водопадами польются, умывая лицо. —Конечно, плохо! По любому тут уже больше положенного сидит! — всё так же грубо и зло звучит Альцест. Но Алфёдов улавливает эти нотки беспокойства, что сопровождаются лёгкими запинаниям и не уверенным взмахом, который должен был наоборот придать его облику раздражения — Давай, вставай, щас Секби уже за льдом побежал. —А Сантос...? — не сдержался. Всхлипывает громко, по-детски печально. И даже Альцест теряется, с Джастом переглядывается, ища ответы в чужих глазах. —Сантос за мороженым пошёл — отвечает за старшего Джаст, своей накидкой тень над снежной головой создавая. И, кажется становиться действительно лучше. Но в этом ни сам Алфёдов, ни его семья не уверены. Тело не ощущается вовсе. Оно просто... Есть. Лишь чувствуется, как в груди паразиты копаются, сжирая все, что могло отвечать за человечность. Гниль, хранящая в себе всю боль, обиду, страх, что скрывал в себе Алфёдов ради собственной безопасности, теперь вырывается наружу, затягивая на горле петлю, желая удушить хозяина эмоций насовсем. Но он не умирает. Часто дышит и при этом будто задыхается, захлебываясь слезами, не заметно для себя проживая не просто нахлынувшую печаль, а настоящую истерику. Он тут. Среди семьи и друзей, ловит на себе их взволнованные взгляды, слышит ласку и взволнованность в голосе, чувствует как руки аккуратно берут его за лицо, Кто-то шепчет чтобы тот взял себя в руки, говорит что всё хорошо, и он рядом. Глаза жмурятся так сильно, что цветные фигуры бьют своей яркостью, а веки начинают болеть, чуть ли не слезно умоляя хоть немного уменьшить силу давления. Утыкается в чужую грудь, буквально вжимаясь лицом, непроизвольно пропитывая одежду влагой. А собственные пальцы сжимают ткань на спине другого так сильно, что та почти трескается. Он не улавливает смысла слов, которые ему говорят на фоне. Но оно ему и не нужно было. Он слышит Альцеста, что теперь вместо привычного громкого возгласа совсем тихо и мягко говорит что-то, спустившись на его уровень. Он чувствует его громоздкую руку на своей спине, тяжёлую, но не менее родную. Где-то на фоне кричит Секби, наверное, только что вернувшийся и не понимающий что происходит. Но Алфёдов без проблем мог представить его удивлённое лицо, глупо моргающие голубые глаза, колыхающие на ветру серёжки и отсутствие шрама... Джаст молчит. Наверное, причина в том, что этот черт и есть тот, кто сейчас работает подушкой для слез? Дышит спокойнее, под затихающие всхлипы и завывания. —Я скучал... — шепчет Алфёдов, не открывая глаза. —Мы все по тебе тоже скучали — на выдохе говорит Альцест, хмыкая и пуская лёгкую усмешку, будто резко вспомнил шутку, но понимает, что она не вовремя, из-за чего становится тошно. —Мы продолжим скучать — с задержкой добавляет Джаст, проходя шершавей рукой по его затылку, гладя как бедную бездомную собаку, не знающую ласки помимо редких угощений не безразличных прохожих — И ты тоже... Алфёдов раскрывает зажмуренные глаза, желая взглянуть Джасту в его наглые очи, по которым он и не думал, что когда-то вообще будет скучать. Но он видит лишь Санчеза. Он приподнимая одну бровь, дёргает длинным ухом, любопытно голову склоняя, рассматривает слезы которые теперь текли по снежным щекам. Словно мокрый снег сжали. Кожа гладкая, блестящая. Простым словом — красивая. Как у Белоснежки. Если не лучше. —Наплакался? —Чего...? — удивлённо переспрашивает Алфёдов, не понимая до конца произошедшего. Хотя нет. Понимал. Но признавать не хотел. —Ну. Ты плакал, пока спал. Я подумал, что тебя не следует будить — буднично спокойно отвечает Санчез, поправляя бинты на одной из рук, что теперь были насквозь мокрые. Мокрые. Алфёдов моргает, смотря на измученные куски, что так умело перевязывают, чтобы позже поменять. Шершавые. Как у Джаста...? Снеговик на автомате проходит своей рукой по голове, где недавно ощущалось столь необходимое ему тепло и неприятная, но терпимая в таких обстоятельствах, шершавость. Значит, его гладил Санчез? —Почему? — поднимаясь, спрашивает снеговик, старательно вытирая слезы, почти что втирая их в снежную кожу как крем. —Глупый вопрос — вздыхает юноша, следуя взглядом за чужой фигурой, что неаккуратно пыталась встать, но его конечности тряслись, не подаваясь даже малейшему контролю со стороны их владельца — Ты на постоянной основе в стрессе. Тебе рано или поздно пришлось это выплеснуть. И... Лучше со мной, чем в полном одиночестве. —С чего ты взял, что это лучше, чем поплакать в том же одиночестве? — грубит Алфёдов в ответ на, как казалось, милую улыбку, что так и желала подарить хоть толику тепла, но лишь угрожающе растягивала покусанные губы, вот-вот заставив их вновь кровоточить. —Я лучше одиночества, Алфёдов. —Может быть. Но это не значит, что... —Что я могу решать за тебя? — продолжает улыбаться Санчез, до такой степени, что глаза непроизвольно щурятся — Конечно, я понимаю. Но неужели я не гожусь тебе даже в друзья, что могут покрутиться рядом? — уже печальнее звучит голос, но улыбка с лица не пропадает. Попытка разрядить обстановку шуткой? А шутка ли это вообще? Старается подобраться ближе? Или наоборот оттолкнуть? —Что тебе снилось? — следует вопрос, не дожидаясь и прошлого ответа, будто тот и не особо требовался. Либо мнение Алфёдова и вовсе не учитывалось. —Семья. —А-а — понимающе протягивает букву Санчез закрывает глаза, облокачиваясь головой об берёзу позади. —Тогда понятно. Не осуждаю. —Пф. Я думал ты из тех, кто не фанат семейных тем. —У меня, по-твоему, никогда не было семьи? Как жестоко! Барси до сих пор часть моей семьи вообще-то. А вот у тебя, наверное... Сложнее — он не смеётся. Но почему-то Алфедову кажется, что губы вот-вот растянуться в злой ухмылке, что уколет его сильнее и большее любого ножа. —Да, сложнее. Задело. Только сейчас ощущалось в полной мере. Алфедов в этом мире один. Его семья мертва. Остались лишь подделки, что в любом момент могут вонзить свои когти ему в тело. Ему... Так не хватает семьи, что даже так он тянется к двойникам обеими руками, самостоятельно впиваясь ногтями в их одежду, желая уткнуться лицом в чужое плечо, обнять и стоять, хоть молча, хоть что то говоря. Просто рядом. Просто... Быть. Глаза на мокром месте. Опять. Опять эта боль в груди и желание рыдать так громко, чтоб каждый зверь в этом лесу услышал и прижал уши к голове, ощутив весь тот ужас, который испытывает Алфедов каждую минуту своего блядского существования. —Я вижу — кивает Санчез, уже наблюдая за тем, как парень активно вытирает рукавами пиджака вновь подступившие слезы. Слышится вздох и шелест травы, сломленная листва и после — тёплые объятия. Молчаливо прижимает чужую голову к плечу. Становясь временной подушкой для слез. *** Шершавые бинты вновь чётко ощущаются на голове, но на этот раз Алфедов продолжает держать глаза закрытыми, даже когда не спит, прекрасно зная, кто скользит по его макушке руками. Это повторяется из раза в раз на протяжении уже длительного времени, с того самого дня, когда это произошло в первый раз. Почему? Потому что он понял, что Санчез был тогда прав. Как никогда прав... Алфедов уже не может быть один. Его пожирает одиночество голодным лесным зверем, разрывая тело клыками так безжалостно, растягивая кожу и оставляя рваные раны кровоточить, чтобы в следующую секунду слизать шершавым языком, раздражая и так больные раны. Алфедову необходим кто-то, кто сможет быть рядом. И Санчез подходит под все требуемые критерии. До этого маячил на периферии, занимался своими делами на фоне, иногда присоединяясь, кажется, в самые необходимые моменты, подавая руку помощи так ненавязчиво и аккуратно, что снеговик не мог отказаться... Или он не пытался даже? Санчез смотрит всё так же, хитрым взглядом, в котором только недавно Алфедов смог разглядеть что-то помимо холода и опасной остроты, которую видел до этого, будто от стеклянного осколка. Именно о этой остроте он тогда собирался написать в книжке. Но теперь... Каждый раз, стоит открыть нужную страницу, взять перо и написать столь приевшее имя, как рука замирала будто статуя, а голова прекращала прокручивать мысли, в коем то веке оставаясь полностью пустой. С Санчезом тот словно прекращал думать о всём на свете, заглумляя мозг на все сто десять процентов. И заставил думать Алфедова о самом себе и своих потребностях. Алфедову нужна безопасность. Нужно чувство спокойствия. И здоровый сон... Утопать в мечтах и снах, где вновь всё хорошо. Вот чего теперь желает Алфедов ежедневно. Он хочет утопать во снах и не просыпаться вовсе. Желает искренне, хватаясь за друзей в очередном сне и вновь рыдает как маленький ребёнок, вжимаясь в чьё-то плечо, лишь бы на пару секунд на подольше задержаться, зная что он проснётся в любом чертовом случае. И Санчез помогает. Опять. Во всём. Как сейчас, приходит, позволяет лежать рядом, держать за руку, хвататься и сжимать за край одежды, пока тот лишённый возможности уйти — лишь наблюдает, рукоять незеритового меча держа в руках. Реальность ощущается не так горько, когда Алфедов встречает уже привычный острый взгляд золотых взгляд, что холодной монетой падает в руки, стоит ему резко пробудиться от "спокойного" сна. Санчез встречает хоть и без особой ласки, но с определённым терпением и аккуратностью. Он мягко хлопает рукой, прежде чем приобнять за плечи, сказав что-то успокаивающее. Что-то такое, звучащее ничуть не слащаво сладко, максимально приземленное, и возможно, отчасти отрезвляющее. Алфедов каждый раз кивает, сжимая его куртку, которую он всегда носит с собой, если собирается провести время с Снеговиком, рассматривает перчатки, что появились относительно недавно, закрывая теперь и шершавые бинты и краснеющие кончики пальцев. Становится ли Алфедов из-за этого эгоистом? – Вдруг проскальзывает вопрос в голове. Он использует Санчеза, чтобы наконец-то получить желанный отдых и спокойствие, не давая ничего взамен... Но он оправдывает себя. Хотя бы в собственных глазах. Алфедов мученик, что желает жить, а не выживать. Желает наслаждаться своим существованием даже после стольких потерь. Но это получается теперь лишь с Санчезом. Можно ли это рассматривать как благословение? Или это лишь временное спасение, после которого возвращение в прежнее состояние станет еще больнее? *** —М, наверное, придётся задержаться — говорит Санчез задумчиво, осматривая площадь работы, на которой из готового только... Ничего. —Но уже поздно. Ты можешь закончить завтра — хоть и не осознанно, но возмущается Алфедов, одновременно с этим перенося доски для очередной постройки Санчеза, которую ему вдруг захотелось построить с нихуя. —Завтра может желание пропасть. Пока есть силы – буду делать — отмахивается Санчез, даже не собираясь, уже по привычному, идти на базу с Алфедовым, разделяя кровать ради сна, что с недавних пор, по понятным причинам, стал явно хуже. И так яркие синяки под глазами казались ещё ярче, начиная выглядеть болезненно плохо. Но, кажется, это мало кого волновало. Помнится Санчезу, только БарсиГолд в одну из многочисленных дружелюбных встреч задал вопрос: "А что с тобой, собственно, происходит?" Скрещивая руки у груди, пока на пальцах блестели золотые кольца, а циферблат часов игриво тикал, будто испытывал чужие нервы. Санчез посмеялся тогда, рукой махнув, а после приобнял по-братски, прошептав отстраненное: "проживаю все стадии влюблённости, друг мой". И Барси хмурит брови недоверчиво, кривя губами. Что в прошлом, что сейчас, а в чувства и искренность друга в подобное теме он никогда не уверен. Всё воспринимается до боли серьёзно, чуть ли не перерастая в открытое презрение к недоговоркам со стороны Санчеза. "И кто на этот раз?" спрашивает Барси, внешне не проявляя особого интереса. Будто так, приличия ради спросил. Но Санчез видел сквозь цветное стекло очков, как любопытно следят глаза друга за его эмоциями. Санчез улыбается, наигранно добро, без капли искренности. Честность куда-то глубоко в зад засовывает, забывая как выглядит подобное вообще. "Не волнуйся за меня. Наш Снежный друг ко мне довольно добр" — чеканит, словно монету роняя и наступая на неё же, вдавливая в грязь. Но Барси и бровью не ведёт. Хмыкает привычно, терпеливо зрительный контакт выдерживая. А после вздыхает так, словно в последний раз воздух из лёгких выпускает, веки прикрывая и начиная массировать переносицу. "Дай Бог ни чем уже знакомым нам это не закончится". "Конечно, друг мой". И вроде даже не соврал. По крайне мере, Санчез был уверен, что держит всё в узде и под чётким контролем, хотя на самом деле вся конструкция взаимоотношений с Алфёдовым — была похожа на карточный домик. Шаткий, постоянно норовит рухнуть из-за неверного вздоха. Кажется и вовсе рухнет вот-вот. Но он почему-то стоит, иногда просто пугая резким пошатыванием. —Тогда я останусь с тобой — звучит четкое предупреждение. Или же даже констатация факта. Алфедов тут же усаживается обратно на место, где он сидел минутами ранее. Санчез делает вид, что удивлён, приподнимая брови для лучшего эффекта. —Зачем же так мучиться? Всю ночь не спать думаешь? — фыркает, улыбку подавляя, но кончикам губ всё же чуть вверх приподняться позволил. —Да не будешь ты всю ночь этой ебатней заниматься. Посижу, пока сам не устанешь — недовольство и усталость пропитывает голос Алфедова насквозь, как соусом, придавая его речи особой вкусовой смеси. Санчез все же выпускает смешок, вкусив эту горчинку с толикой несуразной сладости эмоций с особым восторгом, наслаждаясь ещё и визуальным составляющим. Чрезмерная уверенность друга забавляло невероятно, особенно когда Санчез прекрасно помнил, как мог работал почти сутками без сна лишь бы сделать то, чего он по настоящему хочет. Будь он и сейчас таким же безумно зависимым от вечного измождения и работы — давно бы показал всем, на этом блядском острове, чего может достигнуть когда-то лучший боец и, почти что, Король. Хмурые тонкие брови, словно угольком нарисованные, продолжают кричать о желание их владельца всё же пойти домой, в родные стены симуляции, либо же, в менее приятном случае, в скучные серые стены грязного здания "M.I.R", где по каким-то необъяснимым причинам Санчезу спалось лучше, где-либо ещё. Возможно, в этом замешаны чертовски плотные высокие защитные стены будто у замка. И по правде говоря, Алфедову кажется этот элемент безопасности неплохим. То ли от фактора, что ходить тут будут меньше, то ли он пытался себя убедить в симпатии хоть к чему-то, что касается Санчеза... Помимо совместного сна и отсутствия собственного страха и облегчённого чувства паранойи. Глаза Алфедова внимательно следуют за бегающим по сундукам Санчезом, что несмотря на уже севшее за горизонт солнце — продолжал трудиться в поте лица, лишь изредка прерываясь на паузу в виде бутылки воды и проверочный взгляд брошенный на главного "помощника", сидящего аккуратненько в своём привычном костюме, топая по каменной плитке каблуком, напоминая самого наглого белого кролика. Темнота тяжёлым одеялом накрывает остров, грея тёплыми объятиями одних, тихо напевая колыбель, так и умоляя лечь отдохнуть, и царапая холодом других, заставляя пожалеть о возможности дышать ледяным воздухом, покрывая стенки лёгких инеем изнутри. Алфедов только так и оглядывался на всё выше и выше поднимающуюся Луну, и быстро мелькающих звезд. Глаза болят, и всё чаще возвращаются к работающей фигуре, что будто и не устаёт вовсе, даже спустя минимум пару часов тяжёлой работы. Санчез серебром блистает под холодным лунным светом, принимая тепло лишь от рядом зажжённых факелов и висящих фонарей. Картина великолепная, мало кто оспорит, тем более когда именно за работой Санчез казался особенно сосредоточенным и удовлетворённым... И теперь Алфедов сам себе сказать не может, жалеет ли он, что его новообретенный друг слишком работоспособный и мешает их совместному сну, или всё-таки может найти минимальные, но всё же плюсы... И плюсов, к своему сожалению, он нашёл куда больше, чем хотел в тот же момент. Их слишком много. И в какой-то момент они начинают перекрывать минусы. Алфедов тихо вздыхает, лицо на ладони уложив, он старается не пялиться в открытую, но это даётся куда сложнее, когда Санчез с столь искренне улыбкой проверяет чертежи постройки, проводя двумя пальцами по нарисованным линиям, какие казались ему особенно важными. Алфедов половину бы не понял, даже если и взглянет. Какие-то цифры, расчёты, так ещё и цветными линиями... Зато Санчез одно удовольствие получает. Рассматривает, кивает, что-то шепчет под нос, а потом идёт за новой порцией досок и гвоздей, держа последний, кривоватый и чересчур тонкий, в зубах. Благо, хоть не ржавый. Санчез бегает муравьём, пока снеговик всё больше и больше забывает о своём недовольстве, которое расцвело лёгкой головной болью и зудящие раздражением часами ранее. Но сейчас он лишь наблюдатель. Наблюдатель, который получает некое успокоения, лишь находясь на одной территории с тем, кого рассматривал как опасность не так уж и давно... Вот и ещё один плюс нарисовался — возможность подумать о крайне ощутимых изменениях в отношениях с Санчезом. А можно ли считать это плюсом? Или это новая причина для стресса и размышлений, которые ему явно ни к чему...? Но... Отрицать изменения нельзя. Он уже не кажется таким страшным, как казалось до этого. И желание быть рядом просто напросто вспыхивает маленьким навязчивым огоньком, как от спички, и маячит, где то на фоне, не мешая, но и не давая себя игнорировать. Их дуэт — всё та же угроза, где Алфедов ягнёнок, а Санчез если и не волк, то та ещё псина, с бешенством и лишаем. Времяпровождение — Что-то между отдыхом и круглосуточной работой. Эмоции — не стабильны, но до жути необходимые. Алфедов смеётся с шуток, закатывает глаза на глупости, выслушивая истории о прошлом, молча наблюдает за тренировками, с особой аккуратностью рассматривает чужие шрамы. Он утопает в его рассказанных планах, засыпая под тихий шёпот. Наслаждается ухмылкой, лисьим прищуром и сверкающим золотом. Искренне мечтая о совместном будущем. Это пугает словно смерть, и успокаивает будто небытье. Даёт надежду, но которая сажает Алфедова на поводок и цепь... И вроде снять это можно, а вроде уже знакомые руки слишком мягко затягивали ремень на шее, поправляя плотный аксессуар, что будет сопровождать снеговика всю его жизнь. —...фёдов. Звучит тихо, и терпеливо. Алфедов поднимает голову, и зачем-то подскакивает с места, почти сталкиваясь с чужим наклонённым лицом. —Ты закончил?! —Минут пятнадцать назад. А ты видимо так устал, что заснул с открытыми глазами. —Что? Нет, я просто задумался... —Так сильно, что игнорировал зов и не замечал меня? — светлая бровь стремится выше на лоб, то ли намекая на сарказм вопроса, то ли добавляя больше глупости поведению Алфедова. Снеговик смеётся неловко, до тех пор пока Санчез не забивает огроменный на это, закатывая глаза особо красноречиво фыркая. Но почти сразу улыбку натягивает, за плечи приобнимая и ведя в сторону здания. —Ладно, плевать. В любом случае ты сам захотел сидеть со мной, пока я работаю. Не плачься только завтра, что не выспался. —А ты не дашь мне поспать подольше? — Удивляется снежный, уже давно привыкший к, откровенно говоря, частым уступкам со стороны второго, что будто терпеливая курица-наседка бегала за ним. —Мне нужно работать — пропел, махнув в сторону головой, будто пытаясь показать назад, на место где всё ещё не до конца законченные чертежи и сломанные доски. Но Алфедов замечает лишь вьющиеся концы алых волос, и то, насколько длина, отличается местами... Он улыбается, представив как неуклюже Санчез стрижёт свои седые волосы, недовольно хмурясь и ругаясь под нос. Санчез в его фантазии – как ëж фыркнул, губы кривя, а Алфедов по рукам его гладит, прося убрать. Если расчесать, и чуть намочить, можно будет выровнять. Он уже стриг чужие волосы. Такие же непослушные. Такие же... Седые? Ноги замедляются на автомате. Отводит взгляд от чужих волос, направляя его в каменную плитку, что меняется на не менее твёрдый пол здания. Сердце сжимается, когда на фоне Санчез начинает что-то рассказывать и убирает руки, уже чтобы и показать. Всё мутнеет, подозрительно смазываясь в деревянные доски из-за которых, помнится, устроился целый скандал и дальнейшие обидки, кинутые так глупо и смешно, что тогда случившаяся ссора ощущалась как анекдот и не более. Заумные фразочки вылетают с чужих тонких губ, пока их владелец, тенью ходит где-то перед лицом, но глаза отказываются чётко воспринимать визуал. Чужой хвост виляет чёрной змеёй, пока длинный пуховик отправляется на один из сундуков. Зелёный сверкает на тёмной коже, а светлые локоны лишь подчёркивают их яркость, выделяя острые черты самого лица. Человек бурчит недовольно... Кажется недовольно. Светлые брови хмурятся, но в самих глазах ни капли злости. Приевшаяся обида, которую перекрывает привычная ласка, что несёт за собой и прощение. Перед лицом щелкают пальцами. И вновь Санчез распушившим петухом стоит, негодует, яркими "перьями" Почти щекоча Алфедову бледное лицо. —Да что с тобой? Мечтать и плавать средь облаков это конечно жесть как круто, но не третий раз за сутки. Оставь свои мечтания для сна. Снеговик не отвечает. Губы поджимает, глаза шире раскрывая лишь бы сдержать влагу. Он вновь скучает. Вновь вспоминает то, что хочет отпустить. И если не забыть, то хотя бы прекратить тянуться. Он хочет жить. И хочет насладиться новой жизнью. Но эти навязчивые воспоминания, сны и галлюцинации мешают. —Язык проглотил? — в своей привычной, шутливой манере спрашивает парень, стягивая верхнюю одежду — Не слышу ликования от предстоявшего сна — пропел так же радостно, как до этого. Заглушает своим голосом шуршание пиджака Алфёдова, медленное расправление постели и последующий скрип. Но стоит ему повернуться, как чертовски поникший Алфедов встречает... Молчанием. Будь Санчез чуть раздражительней — высказался бы. Озвучив неприятные замечания по поводу чужого поведения, что крайне... Нет, ладно, немного, совсем каплю, его раздражали. Хотелось так, по дружески, влепить оплеуху, в чувства привести. Да вот только поможет ли? Алфедов хоть когда-нибудь был в норме, а не с вечно уставшим ебалом, на котором лишь моментами проскальзывала радость. Санчез вздыхает, изгибая брови и медленно подходя, скидывая обувь. —Что не так? Слишком сильно устал? — спрашивает, ожидая молчания, чтобы в следующий момент прижать холодную голову к груди, молча пожалеть и лечь спать, чтоб на утро удушенный чувством стыда и вины Алфедов, приличия ради, предложит помочь, надеясь на очередной отказ и милую улыбку. Но на этот раз Санчез согласится, и вручит ему потёртый топор, что вот-вот готовился отправить богу свою несуществующую душу в виде опилок и кусочек металла. —Я скучаю... Санчез замер. Неловким смешком тот старается вернуть лицу дружелюбие, но непонятная искра всё же пробегает, почти ощутимо ударив током. —Ну что ж ты такое говоришь? Я, к слову, всё ещё тут. Ты не один. Тебе незачем скучать по... Чему-то. —Я это контролировать не могу — на выдохе продолжает шептать, даже не смотря на Санчеза, стоящего перед ним. Он прячет лицо в ладони, упираясь локтями в колени, и глотает подступающей слезы. —Сколько бы времени не прошло, как бы ты не старался помочь, а всё равно. Я скучаю. Я так хочу к ним. Я хочу к дровосекам... Алфедов говорит невнятно, но громче, эмоциональнее. Алфедов ощущался как утопающий человек в грозу, что пытается кричать и просить помощи, ищет знакомые лица в которых он видел защиту у берега, или приближающихся к нему, спеша на помощь. Но он лишь захлебывался, давясь солёной водой и страхом. Тошнота, судорога, внезапный жар, а может наоборот холод. Или вовсе всё вместе... Одновременно. Когда ты замерзаешь, но обливаешься потом. Когда глотка болит от криков, а лёгкие наполняются водой. Тело тяжелеет... Наполняется как сосуд жидким металлом, начиная тянуть вниз ещё сильнее. —Тебе просто нужно больше времени. —Сколько ещё мне нужно?! Я всё ещё хочу выслушивать нотации и ругать Альцеста... Я всё ещё хочу смеяться с глупых ошибок Секби... Поговорить вечерком с Сантосом...И — он заикается, делая перерыв на отдышку, пока слезы заливают ладони, капая на пол и превращаясь в самую настоящую лужу. Тёмные глаза, подобные бездне поднимаются к Санчезу, ища в его золотых спасение... тот луч света, что озарит его кошмар теплом и лаской, окажет помощь, даст защиту и понимание. Он ищет это в чужом взоре, не замечая призму отвращения, что ещё сдерживалось, стараясь подделаться под жалость и печаль. Но эта подделка рвётся, идёт по швам и лопается, стоит Алфедову продолжить. —Я скучаю по Джасту. По его недовольному бурчанию и шуткам на уровне мелких школьников. Заумным словечкам и его попытки в роль крутого, пока он является самым настоящим домашним дурачком. Тараторит не переставая, забыв напрочь про кислород и боль в груди. —Мне нужны ночные разговоры... Мне нужно слышать его ночные приливы вдохновения и шуршание хвоста об одежду, пока он чем-то невероятно увлечён... – прерывается на кашель и утирания слез рукой, но в скором времени продолжает – Мне только тебя не хватает. Как бы ты не старался… Тонкие бледные пальцы впиваются в плечи снеговика, толкая назад и не отпуская, даже когда он вскрикивает. Его тело вдавливают в матрас, царапая короткими ногтями и шурша бинтами, наваливаются всем весом, готовясь и вовсе усесться на нём как на мебели. —Зачем тебе они? — плюёт Санчез, сжимая сильнее — Чем я хуже?— сдерживая огромное желание выбить из снеговика всё что в нём есть, довольно спокойно говорит Санчез, держа в голове лишь одно требование от собственного тела: "Не убей". Казалось, что Санчез держался в миллиметре от того, чтобы сжать этого дурня в снежный шар и бросить на пляж, как только встанет солнце, с удовольствием наблюдая как тот медленно, но верно растаивает, будто мелкая снежинка, на разгоряченной ладони только вытащенная с варежки. Столько стараний. Столько времени, сил, внимания. Почти всё влито в снеговика, который буквально сходил с ума от одиночества и паранойи. Он сжалился над ним, посчитав, что держать такого как Алфедов вблизи — отличный вариант событий. Где оба в плюсе. Где оба получают что хотят. Где то, что хочет, получает Санчез. Всё было отлично. Всё шло просто замечательно. Но что случилось сейчас? В какой момент всё перекрутилось и вся его ценность, в которой Санчез был уверен, улетучился? И из-за чего? Из-за того что Снеговичок просто вспомнил очередную хуйню из прошлого? Вспомнил что? Вспомнил полную брехню, вместо того чтобы наслаждаться действительно счастливым временем в настоящем. С Санчезом. Он же лучше. Куда лучше. И всё равно... Алфедов не готов видеть важную фигуру только в нём. И здесь лишь одно интересует Санзеча: "где он, черт дери, облажался?" Не достаточно искренне играл? Был слишком мягок? Алфедов замолкает, вжимаясь в одеяло и мягкие простыни, что с особым удовольствием впитывали в себя всю влагу. Ладони отпускают плечи слишком резко, переходя на бледное лицо "друга". Сжимают его щеки, слегка деформируя от тепла тела и силы которую он вкладывал... Или же пытался не сжать ещё сильнее? —Ты же сам понимаешь, они — ебучие подделки. Куклы или ещё чего. А я настоящий. Я всегда рядом. Я помогаю. Я успокаиваю и не задаю лишних вопросов. Позволяю тебе быть собой. И неужто это хуже чем все те, о ком ты говоришь? Старость с ружьем лучше? Или пропавший рыжий? Или бросивший вас ящер? Или может быть твой блядский черт, который даже будучи подделкой не хочет с тобой иметь ничего общего? Санчез не говорит. Шепчет. Словно угрозы и проклятия. Змей, или ещё что хуже. Но слова звучат так громко. Так резко. Так больно. —Я твой друг, Алфедов. Я тот, кто заслуживает твоей тоски. Я тот, кто должен вызывать желание быть рядом. И я должен быть единственной причиной скучать по кому-то. Тихий всхлип. Куда спокойнее, чем было. Алфедов не смеет сопротивляться. Либо боясь, либо окончательно успокоившись. И только после этого сила в руках Санчеза слабеет. Лицо расслабляется, прекращая лишь одним взглядом прожигать в чужом лице дыру, навязывая чувство страха и боли лишь одним своим фактом наличия глаз. Большим пальцем он оглаживает влажное лицо, попытавшись вернуть снеговику привычную форму, но в итоге прекращает, понимая, что ладони на снежных щеках нравятся Санчезу куда больше, чем привычная идеальная ровная округлость. —Пожалуйста, не злись только на меня — совсем печально щебечет Санчез, опускаясь ближе к лицу. —Я... Я не злюсь — почти давится своими словами, с самым, что существует искренним желанием сбежать обратно к себе... В маленький настоящий мир. —Поверь, Алфедов... Я правда за тебя беспокоюсь. Я хочу, чтобы ты отпустил переживания... Нашёл новые причины жить нормально. Поэтому я стал твоим другом. Не прерывая зрительный контакт, говорит Санчез, окончательно содрав улыбку или любое ее упоминание на своем лице. Он щуриться, наблюдая за тем как и чужие эмоции сменяют друг друга, буквально выдавая то, как мысли в голове смешивались и выталкивали друг друга, пережевывая и крутя сказанные слова Санчеза как жевачку. —Но видимо меня только как друга тебе не хватает, да? — громко вздыхает, на мгновение даже отдаляясь, подарив снеговику возможность просто сделать вздох... А пока его друг наслаждался таким необходимым кислородом, Санчез, вздыхает еще раз, уже тише, по-настоящему устало, кривя губами, не понимая, что именно сейчас нужно корчить. Поучительная строгость? Слащавая ласка? Давящая тоска? Столько вариантов, и Санчез выбирает такое необходимое уже ему — безразличие. —Начни же ценить, что имеешь — обычный голос. Не слишком громкой, не слишком тихий. По-настоящему спокойный, без примеси сахара или опасной перчинки. Блестящее золото прикрывается веками, одна рука сжимают простынь у головы Алфедова, насквозь пропитанная водой, а вторая приоткрывает чужой рот, лишь чтобы в следующую секунду затянуть их в поцелуй. Губы Санчеза тёплые. Покусанные и с привкусом крови, пятна от которой остаются уже на его, снежных и чистых, надолго, напоминая кричащую метку. Тогда Санчез был груб. Тогда было страшно. Но Санчез, наверное, прав. Алфедову стоит начать ценить своего единственного друга больше чем кого-либо тут. Ведь в отличие от других, Санчез правда переживает и цепляется за него. Он, правда, желает быть рядом. Санчез любит, и просто хочет быть любим в ответ. Правда, же?