Гордость

Старый бар где-то в тёмных, облезлых дворах Питера. Палёная водка, ром, «Голубая лагуна» — экспонат, не вписывающийся в рацион выедания нервных клеток. И дело было не в чёрной кошке, которая пробежала под его шатающимися ногами, когда он уже хотел было переступить порог этого заведения. Он чувствовал, что идёт туда проблеваться, потому что больше не мог держать в себе выпитое. Это заведомо было неудачей, а «минус на минус» по вычислениям в раскалывающейся голове всё равно давал отрицание. Это было его своеобразное аутодафе, ударяющее в ноздри противным запахом спиртного, приумножающейся в голове болью, давящей изнутри разбухшим мозгом на виски. Пьяный бармен не внимал его вялым речам, просто подливал в стакан, поставив крест на своей карьере, уничтожая всё выверенное, системное — как и всё уничтожалось в этом районе. А, кстати, где он был сейчас? Мирон нахмурился и оторвал голову от барной стойки, оглядываясь по сторонам так, будто мог увидеть ответ в тёмных стенах с обглоданной штукатуркой, в шатающихся деревянных стульях, запачканных круглых столиках. И всё же этот ответ сам пришёл в голову, когда он вспомнил разбухший от мелких капель снега асфальт под ногами. Васька. Дыра, в которой, если отойти на пару метров от метро, уже пахнет кислым запахом ацетона, едким, выедающим глаза запахом каких-то специй, которыми скрывали соли. Этот треснувший фасад дешёвого ремонта, обваливающийся на глазах, если на него только подуть. И постоянная стройка как способ справиться с теми, кто постоянно дышит на эти самые наложенные друг на друга покрытия. А Мирон и не помнил, как было по-другому. — Так болел за Россию, что на нервах терял ганглии? Но Мирон окончательно вспомнил, почему он здесь. — Но когда тут проходили митинги, где ты сидел? — В Англии, — махнув рукой, сказал Мирон, заканчивая рифму за распаляющегося перед ним Славу. — В Англии, — тихо повторил Мирон, запивая рифму выжигающим глотку алкоголем. Любовь убьёт тебя, но гордость станет причиной твоей смерти. Гордость за поражение. — Историческая хуйня, — сказал Мирон, когда Слава наклонился к нему. Тот ухмыльнулся, поднял руку с одолженной ему бутылкой воды и как-то лукаво, на доли секунды задержав на нём взгляд, спросил: — Будешь пить после меня теперь? — он потряс бутылкой почти у самого лица Мирона. Тот тихо выдохнул, выдавив из себя смешок, и поднял взгляд на Славу. — Не, не буду. Но историческая хуйня. Они отошли друг от друга. Мирон прикрыл глаза, покивал своим мыслям и не сразу заметил руку, протянутую для рукопожатия. Гордость за то, что отстоял право на самоощущение. — А для кого историческая? — с ноткой сарказма в голосе спросил Слава, прижимая Мирона к шатающемуся гримёрному столику. От Славы всё ещё несло потом, криком толпы и собственными агрессивными высказываниями. Он наклонился к нему, запуская руки под рубашку, вжимаясь холодными кончиками пальцев в покрывшуюся мурашками кожу талии, в поднимающиеся при каждом сорванном вдохе рёбра. — Ты слышал хуйню, которую выдавал там? — всё ещё напирал Слава, пронзительным шёпотом опаляя мочку уха Мирона. — Для кого историческая-то? Мирон попытался отстраниться, но только сильнее вжался в острый край ящика в столике. — Я думал, мы там и закончили, — съязвил он, чуть приподнимая голову и всматриваясь в тусклую лампочку до расщепляющего чувства в глазах. Слава усмехнулся и склонился к его шее — выверенно, почти нежно прижимаясь к вспотевшей коже губами, а затем грубо прикусывая её зубами, выманивая из Мирона сдавленный стон. — Мы только начали, Мироша. Сказанное так мерзко, приторное уменьшительно-ласкательное резануло по ушам. Мирон выставил руки вперёд, отталкивая от себя Славу, и, даже не взглянув на него, быстрым шагом направился к выходу из ставшего узким, абсолютно некомфортным, помещения. Новая порция залитого внутрь рома, виски, коньяка — не важно — на секунду даже приглушила воспоминания, переливающиеся в голове, как коричневая жидкость на дне стакана. Но не воспоминания тела. И может его там не было, но тело, желание были. Рёбра ныли, больно сдавливая грудную клетку, бешено колотящееся сердце; кожа всё ещё помнила каждый сантиметр проходившихся по ней пальцев. Засос на татуировке горел, как отмирающая ранка с некрозом. Мирон резко приложил к шее ладонь, будто пытаясь придавить жгучее ощущение, как назойливую муху. Он снова начал бы забывать, зачем он здесь, но кто-то опустился на соседний стул, тенью закрывая золотой блик от стакана на лакированной поверхности барной стойки. Мирон поморщился, отмечая в голове распавшуюся на разные оттенки чёрного эстетику, некий винтаж прерванного момента. Он недовольно повернул покоящуюся на локте голову в сторону нарушителя его покоя и почти сразу же, в моменте, протрезвел, встретившись с отстранённым, затуманенным дымкой безразличия взглядом Славы. — Какого… — только и успел прохрипеть он, как почувствовал чужую руку на своём плече. Ему не дали закончить возмущение, вырваться закипающим чувствам наружу. Слава, так же неожиданно, как и появился, сорвал его с насиженного места, провёл через начинающую к вечеру подтягиваться толпу, затолкал шатающегося Мирона в узкую туалетную кабинку, прижал к хлипкой двери. Мирона затрясло, в голове резко всё помутилось, где-то в животе забурлила ярость, перемешанная с голодом. Всё это подступило кислым комом к горлу. Он оттолкнул от себя Славу, который уже медленно, тянуще начал расстёгивать пуговицы на его сраной розовой рубашке, которую он так и не удосужился снять, наплевав на маленькие коричневые пятнышки от расплескавшегося коньяка. Мирон склонился над раздолбанным толчком и скривился, выталкивая сокращающимися стенками горла вонючую жидкость намешанного в организме алкоголя. Грудную клетку сдавило, потом ещё раз и ещё. Непередаваемое ощущение освобождения от желчи, кислой среды перебродившего до состояния самогона желудка, выветрилось из головы, как только ноздри забил отвратный пьянящий запах собственного одеколона и всё ещё почему-то потного Гнойного, который стоял над ним, пальцами вцепившись в воротник рубашки. — Даже за волосы не подержишь тебя, педика, — констатировал Слава, склоняясь над Мироном и удовлетворённо оскалившись. Хотелось что-нибудь съязвить, что-нибудь сказать поэтичное, мелодичное, то, что обязательно выведет Гнойного на немедленную реакцию, но новая порция тошноты сказала всё за него. Его тошнило от этой ситуации — организм показал это наглядно, по-своему отрезвляюще. В глаза Мирона вернулась ясность. Гордость за самообладание. — Засунь свою гордость себе в жопу, Мирош, — будто услышав его вывернутые наизнанку мысли, сказал Слава и встряхнул Мирона, заставляя того снова выпрямиться. — Может, переместишься на моё лонное место? Мирон застыл, пытаясь подавить вырывающийся из лёгких смешок. Не подавил, превратив его в жалкий полустон, смешанный с хрипом. — Я не трахаюсь с тобой, — сказал он и медленно повернулся к Славе, который самодовольно опёрся на дверь кабинки. — Как же там? Пытаюсь перепрыгнуть свои достижения из прошлого секса? Глаза Славы блеснули в свете тусклой лампочки, висящей где-то между раковинами и кабинками. Он ухмыльнулся и развёл руками в приглашающем жесте. Мирон сосредоточил на нём взгляд, пытаясь скоординировать последующие движения, и медленно прижался к Славе, вцепившись пальцами в его кофту, сминая ткань, опускаясь ниже — на штаны, с дрожью в ладонях расстёгивая пряжку ремня и ставшую узкой, не поддающуюся ширинку. Вместе со штанами и нижним бельём он опустился на колени, исподлобья взглянув на Славу, пытаясь уловить в его лице хоть какую-нибудь эмоцию. Но их передавали кончики пальцев, опустившиеся на голову Мирона, сжавшие кожу до неприятного тянущего ощущения, как давление изнутри, только пришедшее извне. А взгляд его оставался всё таким же безразличным. — Я же сказал, что мы только начали. – просипел Слава, чуть подаваясь бёдрами к раскрытому рту Мирона. Гордость за отсутствие сконцентрированного у девчонок на гландах рвотного рефлекса. Гордость за совершённое аутодафе.