«Мой»

Твоя первая и последняя мысль — я. Это не навязчиво. Это факт, как серый свет в окне съемной квартиры в четыре утра. Как пустота в груди, которая не болит, а просто есть. Постоянная.

Уилл сидел на полу у окна, оно не было полностью закрыто, поэтому парню было немного зябко, но и в то же время приятно. Он был умиротворен. Легкая меланхолия была не обволакивающей, словно это не чувство, а мягкое одеяло. Этот день баловал очередным беспросветным дождем за стеклом, под который он существовал уже так долго, что почти сросся с ним. Он был сосредоточен на этой серости, высматривая в ней что-то большее, чем просто унылость. Дверь щелкнула. Ключ, шаги. Майк. Его парфюм пах кожей, ветивером и амброй. Он вошел в комнату, и атмосфера немедленно изменилась. Не потому что парень был громким или приятно пахнущим, а потому что Майк был ярким, живым. Он сбросил мокрый от дождя рюкзак, фыркнул, разглядывая Уилла у окна. — Опять медитируешь, глядя на пожарную лестницу? Вау, ты такой загадочный, — голос Майка был ровным, с привычной долей сарказма. Он не ждал ответа, шел на кухню. Загремела посуда. Уилл не ответил. Только слушал. Слышал, как Майк двигается по маленькой кухне — уверенно, немного резко, это было заметно по стукам и редкому грохоту. Через несколько минут вернулся с двумя чашками. Поставил на пол перед Уиллом свежий кофе с ванильным сиропом, вынул из кармана мокрой куртки пакетик с круассаном, положил рядом. — Ешь. Ты сегодня забыл про завтрак. — Я не забыл. Я не хотел, — тихо сказал Уилл, но пальцы уже потянулись к теплой выпечке. — Разница колоссальная, — хмыкнул Майк, присаживаясь напротив с собственным напитком. Он пил горький ароматный кофе, наблюдая за Уиллом через край кружки. Это была их рутина. Единение, тишина, что-то вкусное, будь то чай или какая-то еда. Атмосфера вокруг Уилла была мрачной, как эта дождливая зима за окном — выцветшей, безэмоциональной, тяжелой. Но там, где появлялся Майк, возникало тепло. Не яркое, не жаркое, а тепло включенной на минимум плиты, тепло холодной воды после долгого пребывания на улице без перчаток или простого присутствия другого человека, который, несмотря ни на что, всегда возвращался. — Ты проверил телефон на наличие уведомления от меня в последний час? — заметил Майк, не глядя. Он изучал газету, которую забрал у пожилого мужчины в метро. — Просто я забыл павербанк, не смог написать — телефон сел. — Не проверял. — Ври лучше. Включил бы хоть отопление. Здесь, как в склепе. — Не думал об этом. — Ясно. То есть, созерцал в холоде. Ты знаешь, иногда ты походишь на монаха, я в восторге. Это правда впечатляет. Майк встал, щелкнул тумблером на обогревателе. Прибор загудел, начал источать сухое тепло. Он прошел в спальню, вернулся с толстым, потертым свитером, который связала пару лет назад Нэнси. — Надень. — Не холодно. — Надень, Уилл, — в голосе не было просьбы. Это была констатация, жесткая и заботливая одновременно. — Или я тебя закутаю сам. Не особо нежно. Уилл послушно натянул свитер. Он пах стиральным порошком и чем-то неуловимо майковским. Аура в спальне стала домашней, несмотря на минимализм обстановки и скупой свет дня. Здесь было тепло. Здесь пахло кофе и свежей выпечкой. Здесь был Майк, который ругался, но включал обогреватель. Который подкалывал, но приносил еду. — Почему ты это делаешь? — спросил Уилл внезапно, глядя на пустой пакет из-под круассана. — Что именно? Терплю твою депрессивную эстетику? Привычка, — Майк отложил газету. — Ты сегодня в особенно философском настроении. Удивляешь. — Серьезно, Майк. Майк вздохнул. Помолчал, его саркастичная маска на миг сползла, обнажив усталость. — Потому что кто-то должен. И потому что твое молчание громче любого крика. И да, — он сделал глоток кофе, — потому что ты мой. Он сказал это так же просто, как констатировал бы погоду. Без пафоса, без драмы. «Мой». Не как собственность. Как факт, как этот свитер на Уилле, как общее прошлое, как дождь за окном — что-то неизменное и данное. Уилл закрыл глаза. Внутри что-то дрогнуло. Не буря чувств, а скорее медленное и тихое прорастание хрупких стебельков любви в его душе. Колющая нутро ласковость, острая и безоговорочная. Майк почувствовал это. Встал, подошел, взял его пустую чашку и скомканный пакетик. Его движение было, как обычно, резким, ловким, быстрым. Но когда его пальцы ненадолго коснулись Уилловой руки, задержались на секунду дольше необходимого, в этом касании был весь смысл всего происходящего. Это ссоры из-за пустяков, ледяные недели молчания из-за упертости обоих, после которых Майк все равно возвращался с цветами, любимыми сладостями Уилла, ароматизированными свечами. Их отношения полны заботы, замаскированной под раздражение, и верности, которая не требовала слов. — Вечером будут мандарины, — сказал Майк, уже отходя к раковине. — Если, конечно, ты передумаешь существовать в аскетичном режиме. — Передумаю, — тихо ответил Уилл. — Я и не спрашивал. И снова тишина. Но теперь это была другая тишина. Не вязкое чувство Уиллова одиночества, а покой. Спальня согрелась как следует. Падал декабрьский дождь. Байерс поднялся с пола и встал около двери, ведущей на кухню. Майк мыл посуду, и звук воды был самым безмятежным звуком на свете. Он наслаждался каждой секундой и трепетом от осознания своего счастья. «Мой», — подумал Уилл, глядя на его спину, мятую белую футболку. И впервые за долгое время серая пелена за окном не казалась ему гнетущей. Она была просто фоном их собственного мира. А чем был для него Майк? Его первой и последней мыслью. Его тихим, неоспоримым «мой».