Не просто повод

      Снег в Эдисто все-таки выпал, мы даже и не надеялись. Тонкий слой покрыл пальмы, перила на веранде, словно холодный плед. Через окно в гостиную тянет холодом, но внутри жарко. Мама разжигает камин, Оливия ставит в духовку противень с индейкой, а Кенни и Луи, как обычно, спорят о чем-то, играя в приставку.       Мы во второй раз празднуем Рождество здесь, в Эдисто-бич. Мамы договорились об этом этим летом и вытащили нас сюда почти насильно. Хотя, честно говоря, никто против и не был.       Я заканчиваю вешать гирлянду над камином, засовываю новую партию дров в камин и цепляю маленькую омелу с красными бусинами и бантом над дверью между гостиной и коридором. Выглядит мило, вроде Мира делала вчера.       Спустя час мама ставит большую форму с индейкой на стол и вытирает лоб краем полотенца. Оливия раскладывает по тарелкам картошку и овощи, отгоняя Луи и Кенни от стола. Она хотят начать пировать еще до начала официального застолья.       Мира сидит напротив меня в сером свитере — в том, что подарила ей Бридж на Рождество — с белыми снежинками. Волосы она стянула в небрежный хвост, а одна прядь постоянно падает ей на лицо. Ее щеки красные от вина, которое мама ей «совсем чуть-чуть» налила.       — Крис, ты чего такой тихий? — Кенни пододвигает корзинку с хлебом ко мне и локтем утыкается в бок. — Рождество же. Или ты уже все свое новогоднее настроение в ноябре потратил?       — Я ем, — кладу себе индейку. — Дай поесть хотя бы спокойно.       — Спросить тут хотел, — Кенни кидает взгляд на Луи, подмигивает ему. — Кого под омелой поцелуешь?       — Маму, — отрезаю я, отталкивая Кенни подальше.       — Кенни, заткнись, — Луи кидает в него кусочек хлеба, словно он и не причастен к этому вопросу.       Мира опускает взгляд в тарелку, но уголки губ приподнимаются. Я делаю вид, что не замечаю, и продолжаю ковыряться в тарелке вилкой.       Мама разлила по бокалам вино, себе и Оливии побольше, нам с пацанами чисто символически. Я беру бокал, жду, когда все усядутся, и слышу голос мамы:       — Ну что, дети, с Рождеством? — мама поднимает бокал. — За то, что мы все вместе здесь.       Мы чокаемся. Вино терпкое, чуть теплое. На секунду становится тихо, только камин трещит и за окном бушует море.       Мама исчезает на кухне буквально на минуту и возвращается с блестящим железным подносом, на котором стоит большая, красная кружка с облезшим Санта-Клаусом.       — Для тебя, — она ставит кружку передо мной. — Ты весь день носился и помогал, потому заслужил.       — А нам? — Луи возмущенно вскрикивает.       — Вам потом сделаю, — говорит мама и взъерошивает ему волосы. Луи выныривает из под ее руки.       Кружка тяжелая и горячая, от нее пахнет шоколадом и корицей, сверху мама щедро положила взбитые сливки. Они немного съехали набок.       — Аккуратно, не обожгись, — Оливия усаживает маму рядом и протягивает ей бокал вина.       Я отпиваю маленький глоток, язык и горло обжигает горячая, густая жидкость. Второй глоток идет легче, и кружка быстро опустела наполовину.       Мира наблюдает за мной украдкой. Я ловлю ее взгляд, и она сразу отводит глаза, делая вид, что очень занята картошкой. Ее зрачки бегают, рука подрагивает. О чем она думает?       Интересно, ему понравилось? Может, попросить поделиться? — четко звучит у меня в голове.       Я замираю с кружкой у губ, почти не дышу. Голос ее. Точно ее. Я поднимаю глаза и вижу, что Мира жует, смотрит на тарелку. Она ничего не говорила.       Я ставлю кружку на стол и покашливаю в кулак, делая вид, что подавился. Мама аккуратно постукивает меня по спине и спрашивает:       — Ты в порядке? — я встречаюсь с мамиными глазами.       — Ты побелел, — добавляет Оливия.       — Горячо… просто, — выдавливаю я и отодвигаю кружку. — Вы переборщили с корицей.       Мама закатывает глаза и устало выдыхает:       — Вечно ты чем-то не доволен. Не нравится — не пей.       Он смотрит на Миру весь вечер, — звучит уже другим голосом — более спокойным, взрослым.       Я перевожу взгляд на Оливию. Она улыбается маме и хвалит ее подливку. Губы двигаются, но слова не совпадают с тем, что звучит в голове. Я смотрю на Кенни. Он доедает индейку и запивает все большим стаканом воды.       Если он ее поцелует, то я выиграю пять баксов.       — Че? — я сверлю его взлядом.       — Что «че»? — Кенни жует, не поднимая глаз. — Я просто ем.       Луи тем временем вытаскивает из миски третий кусок индейки.       Кенни идиот, умудряется бесить Криса даже тогда, когда ничего не делает.       Я опираюсь рукой о стол, кладу подбородок на вспотевшую ладонь. В голове стоит гул, мысли идут одна за другой, чужие, но знакомые, как будто все вдруг начали говорить громче, чем обычно, но не ртом.       Мира поднимает взгляд на меня, слегка хмурится. В свете одних лишь гирлянд и камина я вижу только половину ее лица.       — Крис? — она наклоняет голову, и я наконец вижу ее обеспокоенные глаза. Дурочка, из-за чего переживаешь? — Ты в порядке?       Он выглядит странно. Может, устал или заболел. Или напился..? Только бы не свалился сейчас, а то мамы в панику впадут.       — Нормально, — я делаю глоток воды и отвожу взгляд в сторону. — Просто жарко.       Мама, слыша меня, подходит к окну и впускает в дом свежий, морозный воздух. Снег медленно падает на подоконник, сразу тает, оставляя мокрые следы на древесине.       Разговоры постепенно возвращаются в привычное русло, заглушая поток мыслей. Кенни рассказывает про старого знакомого из проката, Луи почти его не слушает, лишь кивает головой. Мамы допивают вторую бутылку вина, их лица красные, глаза блестят в тусклом свете гирлянд. Мира тихо сидит на краю стола, кусает край голубой салфетки и слушает. Ее пальцы теребят длинный рукав свитера, нога трясется под столом. Почему она так нервничает?       Ответ приходит незамедлительно.       Я беспокоюсь о нем. Сегодня праздник, а он ведет себя так, словно его затащили на непонятную тусовку. Заставляет меня нервничать даже в такой день… Забей, просто наслаждайся Рождеством. Точно, а он омелу повесил?       Взгляд Миры устремляется в сторону двери. Она видит омелу, чуть улыбается, откидывается на спинку стула и выдыхает.       Какой молодец, повесил. Может, еще поцелуешь под ней?       Улыбка сама собой на мгновение появляется на моем лице, пока в голове не начинается вторая волна.       Я смотрю на свою тарелку, слова не выключаются. Они идут от всех сразу, накладываются друг на друга, как шум телевизора, когда включены сразу несколько каналов. Я сжимаю ручку ножа так сильно, что белеют пальцы.       Кружка передо мной уже остыла, сливки сползли, а шоколад покрылся тонкой пленкой. Я смотрю на нее и думаю, что раньше в моей голове было слишком тихо. А я даже не ценил это.       Скатерть усыпана крошками, тарелки измазаны соусом, а бокалы почти пустые. Луи пытается выхватить «всего один!» кусочек индейки, но Оливия шлепает его по рукам и пытается быстро убрать мясо в контейнер, иначе на завтра ничего не останется.       — Ладно, войско, — восклицает мама и хлопает в ладоши. Мы все оборачиваемся в ее сторону. — Нужны добровольцы на мойку посуды.       — Я уберу со стола, — говорит Мира и уже тянется к своей тарелке.       Конечно, я уберу. Будет неловко, что весь вечер я только ем и смотрю на него, как идиотка. Он даже мою омелу повесил…       Я дергаюсь и выхватываю у нее из рук тарелку.       — Я помогу, — вырывается из меня быстрее, чем я успеваю подумать. — Вдвоем быстрее будет.       О, нет, нет, нет. Только не наедине. Крис, ты можешь просто посидеть с парнями и не маячить у меня перед глазами? Боже, Мира, просто убери тарелки и не смотри ему в глаза.       — Отлично, — мама довольно кивает. — Мужчины, с этого момента вы отдыхаете. Девочки и Крис — герои вечера.       — Сексизм в чистом виде, — ворчит Кенни, но с места даже не поднимается.       Мы с Мирой сгребаем тарелки, стаканы и салфетки. Я беру больше, чем, кажется, могу унести, лишь бы меньше говорить. Мира молчит даже мысленно, только стаканы тихо звенят, когда она собирает их в кучу и несет к мойке.       На кухне чуть темнее, лампа над раковиной тускло светит желтым. Я ставлю посуду в мойку, включаю воду. Мира стоит рядом, почти касается моего плеча, я чувствую, как она пытается отойти, но что-то невидимое держит ее рядом. От нее пахнет чем-то сладким, шампунем или духами, никогда раньше не замечал.       Скажи хоть что-нибудь, иначе он подумает, что ты зла. Или пусть он скажет, иначе я сойду с ума.       — Устала? — спрашиваю я, доставая губку.       — Немного, — она пожимает плечами, прядь волос падает ей прямо на глаз.       Я неосознанно поднимаю руку, тянусь к ней, но она резко дергает головой и волосы оказываются у нее за ухом. Женщины удивительны.       — Но приятно устать в такой день, — продолжает она, и я вижу, как она упорно трет уже чистую тарелку.       Зачем он потянулся ко мне?       Я сжимаю губку крепче, и наконец приступаю к мытью стаканов. Вода шумит, скрывая мои короткие вдохи и мысли остальных в гостиной.       — Шоколад нормальный был, — произношу я, больше чтобы заглушить ее мысли.       — Ты так на него смотрел, будто он тебя обидел, — она снимает перчатки, достает полотенце и начинает вытирать посуду. — Я даже… немного ревновала.       Гениально ревновать к кружке, Мира. Иногда кажется, что мне пора лечь в больничку и попить таблетки для головы. Какая же я тупая, боже.       Я тихо фыркаю.       — Ты ревнуешь к еде?       — Иногда, — она улыбается краем губ, но все еще не смотрит на меня. — Особенно, если ее дают не мне.       Скажи, что в следующий раз поделишься или что-нибудь милое. У тебя же получилось раньше…       — В следующий раз тебе первой достанется, — выдыхаю я, чувствуя, будто следую инструкциям.       Тарелка в ее руке дергается.       «В следующий раз». Значит, он думает, что будет еще. Или я придумываю и он просто поддерживает разговор…       Я чувствую, как в груди что-то сжимается. Хочу сказать ей, что не придумывает, что не «просто поддерживаю разговор», но язык словно прилип к небу.       Из гостиной донесся смех. Луи что-то выкрикивает, я слышу лишь что-то про «поцелуй под омелой», мамы поддакивают и громко хихикают.       Мира вытирает последнюю тарелку и вешает полотенце на спинку стула.       — Ты правда в порядке? — она впервые смотрит на меня за последние несколько минут. Но смотрит внимательно, оценивающе. — Ты сегодня какой-то… другой.       Не говори «странный» или «отстраненный», просто не говори ничего лишнего.       — Голова болит, — говорю я, и это не совсем ложь. — Много шума.       Если болит, я могу принести тебе таблетки или чай. Могу просто посидеть рядом, на крайний случай сделать массаж головы. Я опять мыслями вперед лечу…       — Не надо, — торопливо вытираю руки и сажусь на стол. — Пройдет.       На секунду на кухне становится слишком тихо. Мира сверлит меня взглядом, ее руки сцеплены за спиной, а я только сейчас понимаю, что сказал.       — То есть… — я запинаюсь в попытке придумать хоть что-нибудь. — Я просто подумал, что ты предложишь сходить за таблетками. Ответил наперед, типа…       Она отворачивается, начинает складывать посуду на полку.       — Я сложу все. А ты… можешь немного посидеть, если шумно. — Мира сложила руки перед собой и хрустнула костяшками. — И я не хотела приносить тебе таблетки, у тебя ноги у самого есть.       Я посмеиваюсь, толкаю ее ногой в заднюю часть колена, она в ответ брызгает меня водой.       — В любом случае, отдохни, — произносит она.       Скажи хотя бы «спасибо». Это же не сложно, просто два слова. Тоже мне, гордец.       — Спасибо, — вдыхаю я ей в спину.       Она на секунду останавливается, но не оглядывается. В голове звучит тихо, почти шепотом:       Пожалуйста.       Я дохожу до кухонной стойки и только потом понимаю, что услышал это тоже не ушами.       Я дохожу до обеденного стола, с кухни все еще слышу, как течет вода. На краю стола стоит кружка, шоколад в которой застыл плотной темной лужей. Я беру ее, верчу в руках и ставлю обратно.       В нескольких шагах от меня сидят остальные, но я не слышу ничего. Ни мыслей, ни голосов. Я глубоко выдыхаю, опираюсь ладонями о стол и закрываю глаза.       Я оказываюсь на краю дивана незаметно. Кто-то рядом жует печенье, Оливия громко опустошает уже неизвестно какой по счету бокал вина. Музыка играет фоном, я узнаю в ней старую рождественскую подборку Оливии, которая она включает каждое лето где-то в середине августа. Я всегда считал это странной привычкой, но сейчас понимаю, что она просто хочет, чтобы даже в Рождество мы были вместе, как летом.       Я сижу ближе всего к камину, от огня жарит лицо, но уходить не хочется. Огонь кажется единственным, что не шумит в голове.       — Так, — Оливия хлопает по коленям и выдергивает меня из мыслей. — Что у нас обычно после ужина?       — Карты, — отзывается Луи и уже лезет за коробкой на полке.       — Твоя попытка снова всех ободрать, — добавляет Кенни, заваливаясь на диван рядом со мной. — Я пас.       Потому что в прошлый раз я проиграл ему три раза подряд. И так, и так, и в дурацкого «лузера». Больше не поведусь.       — Ты всегда пас, когда проигрываешь, — говорю я.       — Потому что я умный, — Кенни показывает язык и наваливается на меня всем телом.       Мира садится на пол, ближе к журнальному столику, сгибает ноги и обнимает колени. Свитер немного задирается, оголяя тонкую полоску кожи. Она утыкается подбородком в колени и смотрит, как Луи тасует карты. Я дергаю ногой и словно случайно задеваю ее носком по плечу.       Не обращай внимания и не смотри на него слишком явно. Он просто случайно меня коснулся или хочет позадирать. А я сижу на полу, потому что так удобнее, а не потому что он рядом на диване. Люблю оправдываться. Даже сама перед собой, боже.       Я делаю вид, что рассматриваю пламя в камине и подгибаю ногу под себя.       — Во что играем? — спрашивает мама, подливая себе вина.       — В «лузера»? — предлагает Луи. — Нестареющая классика.       — Мы с Бридж пропустим этот кон, ребята, — Оливия усмехается и чокается бокалами с мамой. — Главное, не переругайтесь из-за «одной карты».       Луи никогда не признается, что подглядывал. — Оливия.       Луи раскидывает карты неторопливо, одну за другой. Колода шуршит, а в голове опять идет знакомый гул. Не такой громкий, как за столом, но ощутимый.       Только бы не Лузером. Только бы не последним. — Кенни.       Если снова выиграю, они объявят меня шулером. Может, специально проиграть..? — Луи.       Я должна выиграть. Если выиграю — скажу все, что думаю. — Мира.       Я дергаюсь, когда ловко ловлю на себе ее взгляд. Она тут же утыкается в карты, а я пытаюсь скрыть за ними свою улыбку. Что она мне скажет? И мне ли?       — Погнали.       Игра начинается. Карты летают по столу, то и дело слышится ругань, но непонятно, мысли это или реальные слова. Мама комментирует каждый ход так, будто это финал чемпионата мира. Оливия смеется, яро поддерживая свою дочь, единственную девочку, которая сражается в кругу идиотов.       Мне тяжело сосредоточиться. Каждый раз, когда я пытаюсь посчитать, что ушло в сброс, поверх цифр всплывают чужие фразы.       Если он сбросит, значит, он умнее, чем выглядит. — Мира.       Я кладу карту поверх ее хода, даже толком не посмотрев.       — Ну так уж и глуп, — бормочу я.       — Что? — она поднимает голову и склоняет ее влево, как собачка.       — Ничего, — я резко опускаю взгляд.       Он только что ответил на мою мысль?       Луи выкладывает следующую, продолжая атаку.       Ты слишком задумчивый, бро. Давай отбивай, я хочу избавиться от этой чертовой шестерки…       Я игнорирую тот факт, что шестерок на столе нет, и пристально смотрю на Луи.       — Ты странно смотришь, — говорю я, кидая карту на карту. — Как будто планы строишь.       — Я всегда строю, — отвечает он и смеется. — Покрывай давай или берешь?       Я закатываю глаза и наконец все карты отправляются в сброс. Тебе повезло, Луи, я прикрыл твой зад.       Мама и Оливия в это время активно болеют за Миру. Это даже вызывает у меня приступ ревности и обиды. Собственная мать поддерживает не сыновей.       — Давай, давай, не сдавайся! Не бери, бей! — Оливия подглядывает в карты дочери и, кажется, подсказывает.       Если мама еще раз скажет «бей», я сама кого-нибудь ударю.       Я изображаю кашель в попытке скрыть смех.       Игру мы дотягиваем до того, что в руках остаются карты только у Кенни и Луи. Мира сбрасывает последнюю с тихим удовлетворением и смущением одновременно и откатывается на ковер, вытянув ноги. Я тоже выдыхаю — первым не вылетел, уже достижение в таком-то состоянии.       В итоге Лузером, как ни странно, остается Луи. Кенни радостно подпрыгивает на месте.       Наконец-то! Справедливость восторжествовала! Я запомню этот день. Луи — Лузер официально.       — Запишите дату, — говорю я. — Исторический момент, как никак.       — Иди на… — Луи швыряет в меня карту, но не попадает. Зато мамина рука отлично вписалась в его затылок. — Эй!       — Не матерись, гаденыш, — смеется мама.       — Предлагаю передышку, — говорит Оливия. — А потом будем писать бумажки с желаниями на следующий год.       Ненавижу это делать. Снова писать, как я хочу «быть смелее», «учиться лучше», «собаку» или еще всякую фигню. Сколько можно… — Мира.       Если она напишет про «быть смелее», как в прошлом году, то я закатаю этот листок и скормлю его камину. Она и так смелее всех нас. — Оливия.       Я чувствую, как в горле встает ком. Грудь сжимается как-то по-другому, не как от шума. До этого момента все казалось игрой. Странной игрой, но все же. А сейчас вдруг все становится слишком личным, как будто передо мной стоят двери, которые я открываю сам, без спроса.       — Пойду на улицу, — я поднимаюсь с дивана. — Жарко.       Мира поднимает голову и, кажется, хочет что-то сказать, но молчит.       Если он уйдет один, это будет странно. Если я пойду за ним — еще страннее. Буду сидеть.       — Долго не гуляй, — мама машет мне рукой. — Мы камин не гасим, так что не продуй дом.       Я надуваюсь в куртку в прихожей, надеваю высокие ботинки и накидываю шарф. Дверь открывается с тихим скрипом, и холодный воздух тут же обжигает разгоряченные щеки. Мелкий снег все еще идет и, кажется, мы даже можем поиграть в снежки и слепить небольшого снеговика.       Я выхожу на крыльцо и просто стою, наслаждаясь долгожданной тишиной. Холод щиплет щеки и нос, а дыхание превращается в белый пар. Я достаю сигарету из кармана, но тут же убираю, когда слышу скрип двери за спиной. Сначала слышу мысли, а только потом ее голос.       Надеюсь, он не подумает, что я навязываюсь. Я просто принесла таблетку, всего-то.       — Ты сбежал, — тихо говорит Мира и закрывает за собой дверь. Пару секунд она стоит, прижимая плечом ручку.       — Тут… тише, — я пожимаю плечами и смотрю на улицу, на подъездную дорожку, на белую машину, усыпанную снегом.       Она подходит ближе, встает рядом и опирается на перила. Снег садится ей на волосы, на длинные ресницы, оставляет на щеках и свитере мокрые следы.       — Замерзнешь, — говорю я и тянусь, чтобы приобнять за плечи, но вовремя одергиваю. — Куртку хотя бы надела.       — Я просто таблетку тебе принесла, — Мира достает из кармана штанов блистер с белыми таблетками и протягивает мне. — Выпей.       Таблетка, какой оригинальный повод выйти за ним. По-крайней мере, я не выгляжу девчонкой, которая не может усидеть на месте, когда он выходит один. Все-таки, я немного умная.       Я дергаю уголком губ и принимаю таблетку, но пальцы непроизвольно задерживается на ее теплых ладонях.       Пару секунд мы молчим. Слышно, как где-то вдалеке хлопают петарды и гудит океан.       Спросить? Не спросить? Если он скажет, что все нормально, я буду знать, что врет. Но я все равно спрошу.       — Крис, — она поворачивается ко мне боком. — Что с тобой сегодня?       Только не говори «ничего», пожалуйста.       Я вдыхаю глубже, холод обжигает горло и легкие.       — Голова шумит, — признаюсь я. — Как будто телевизор включили на всех каналах сразу.       Она прищуривается, прижимает губы.       Похоже на тревогу или мигрень. Таблетка не поможет и он явно не просто устал.       — Из-за нас? — спрашивает в итоге Мира. — Если хочешь, я могу уйти, посидишь тут один.       Хотя я меньше всего хочу уходить.       — Не совсем из-за вас, — я качаю головой. Молчу и добавляю: — Скорее, из-за того, что вы слишком… громкие.       Она удивлено хмыкает и скрещивает руки на груди.       — Мы, по-твоему, орали?       Я вообще почти не говорила, дурацкий Крис.       — Не вслух, — вырывается у меня. — И я не… — останавливаюсь, итак уже сказал лишнего.       — В смысле? — она резко поворачивает ко мне голову, и в ее голосе я ловлю напряжение. — Мы не…       Я чувствую, как земля под ногами будто чуть едет, или это просто снег осел.       — Забей, — я мотаю головой. — Плохая штука.       Мира какое-то время слишком пристально изучает мое лицо, а затем в голове вновь проносится ее голос:       Он не шутил. Глаза не те. Он либо очень хорошо играет, либо…       — Ты меня пугаешь, — говорит она честно. — Даже Кенни не так пугает, когда лезет ко мне в комнату в маске.       Только не молчи, скажи что-нибудь, чтобы стало легче. Я же останусь торчать здесь, пока не пойму, что с тобой.       — Я не хотел, — я отворачиваюсь и смотрю на улицу. — Просто… сегодня немного нестандартный вечер.       Серьезно? «Нестандартный»? Молодец, сейчас еще скажи «интересный поворот событий».       Мира облокачивается о перила, свешивая руки вниз.       — Знаешь, — начинает она, — ты можешь со мной не быть таким уж вежливым.       — В каком смысле? — я хмурюсь, не совсем понимая, о чем она.       — В прямом, — она пожимает плечами. — Ты все время говоришь, что «все нормально», «ничего страшного», «пройдет». Если тебе плохо — можешь сказать, что тебе плохо. Я не уйду.       И останусь настолько, насколько это будет тебе необходимо. Даже если мне захочется провалиться сквозь землю. Я все равно останусь.       — Не знаю, как объяснить, — говорю я. — Чтобы не звучало как… бред.       Мира смеется. Я замечаю, какие красные у нее щеки и как дрожат ее руки. Я, не думая, снимаю с себя куртку и накидываю ей на плечи.       — Мы живем у моря, где в декабре выпал снег. У нас в гостиной две пьяные женщины, которые вот-вот начнут петь. Луи с Кенни уже решили пойти на зимнюю рыбалку на рассвете, хотя они точно не проснутся. Бред — это уже базовое наше состояние. Ты в безопасности.       Она кутается в куртку, я вижу, как она засовывает краснющий нос внутрь, а руками обнимает себя. Я хочу тоже обнять ее, чтобы согреть, но не двигаюсь.       Скажи, пожалуйста. Я хочу знать, что происходит в твоей голове. Хотя бы немного.       — Мира, кажется… — я провожу ладонью по перилам, стирая тонкий слой снега, — я слышу то, о чем вы думаете.       Она замирает и, кажется, словно на секунду задерживает дыхание.       Он что, серьезно шутит в такой момент? Скажи, что ты опять шутишь. Но если это правда, то он слышал все. Господи…       — Типа… — она сглатывает. — «Я читаю мысли»?       Скажи, что это розыгрыш. Сейчас ты начнешь смеяться, и я буду опять выглядеть дурой.       — Не знаю, как это назвать, — честно признаюсь я. — Но за столом я слышал тебя. Не вслух.       Мира прижимает ладони к холодному дереву, словно ищет опору.       Серьезно? Он слышал это? Я сейчас провалюсь под крыльцо…       — Скажи что-нибудь, — прошу я. — Что угодно, но в голове.       Если он врет, я узнаю, если нет… попробуем. Эй, Крис, если ты это слышишь, перестань уже смотреть на мои волосы, я знаю, что они растрепанные.       Я машинально опускаю взгляд на ее волосы и чуть улыбаюсь.       — Они нормальные.       Она выпрямляется и в ее глазах читается неподдельное удивление и даже страх.       — Нет, подожди, — голос срывается. — Я это не сказала.       Если услышит это, я перестану думать навязчиво. Хотя нет, не перестану. Но попытаюсь.       Она глубоко вдыхает, смотрит мне прямо в глаза.       Крис, мне страшно и одновременно… спокойно рядом с тобой. И да, я хочу, чтобы ты меня поцеловал под этой чертовой омелой. Но если ты скажешь, что это все штука, я все равно останусь рядом. Только, пожалуйста, не делай вид, что ничего нет.       Грудь стягивает. Я стою, держась за перила, как за единственное, что не двигается. У меня теперь нет шанса сказать, что все шутка. Я громко выдыхаю и тихо говорю:       — Я тоже хочу.       Мира сглатывает, но взгляд не отводит.       — Что — «тоже»?       Скажи вслух.       Я делаю шаг ближе. До Миры остается всего ничего, каких-то полшага, если потянуться. Снег падает между нами, тает на ресницах, и я тяну руку к ее холодной щеке.       — Поцеловать тебя, — говорю я. — Под омелой. И… не только из-за нее.       Она не отступает, только моргает чаще обычного.       Ладно. Если он сейчас поцелует, то это будет худшее и лучшее решение за весь год. Если нет — я буду делать вид, что мне все приснилось.       — Не забывай, я все слышу, — я касаюсь другой рукой ее щеки. Хочу, чтобы она согрелась.       — Я… не могу так быстро принять это, — она опускает голову, и кладет свои руки поверх моих. — Давай просто… пойдем обратно, пока остальные не решили, что мы сбежали.       Может быть, под этой глупой веткой будет не так страшно.       Я выдыхаю и киваю. Холод вдруг перестает казаться таким уж сильным.       — Пойдем, — говорю я и, не успев передумать, коротко целую ее в лоб.       Она не отходит. Стоит и смотрит на меня исподлобья, словно сама еще не до конца понимает, что происходит. Но ее мысли вспыхивают ярче, чем гирлянды в гостиной.       Мне конец.       Мы не сразу возвращаемся. Просто стоим в прихожей, пока пальцы оттаивают. Я помогаю ей стянуть ботинки, хотя она и так справилась бы. Снег с ее волос начинает таять, оставляя темные мокрые пряди на висках.       Из гостиной доносятся голоса. Кто-то фальшиво подпевает рождественской песне, а мамы смеются громче обычного.       — Готов? — тихо спрашивает Мира и держит меня за рукав свитера. Я чувствую холод от ее пальцев даже сквозь шерстяную ткань.       Если он сейчас сделает вид, что ничего не было, я… я не знаю, что сделаю. Просто сяду и буду молчать весь оставшийся вечер.       — Нет, — честно говорю я, — но пойдем.       Мы проходим в гостиную, Мира идет позади в нескольких шагах от меня. В комнате стало жарче и темнее, чем было до этого. Оливия уже приглушила свет и оставила только гирлянды и камин. На телевизоре горит «виртуальный огонь» поверх нашего настоящего. Зачем? Не знаю.       — О! — Кенни вскакивает с дивана. — Наши беглецы вернулись.       Если у них на лицах будет «мы только что поцеловались», хоть этого и не было, я умру. Прямо здесь на ковре.       — Все нормально, никто не думает об этом, — шепчу я ей, она с благодарностью кивает головой. — Так что умирать еще рано.       — Мы же недолго, — отвечает Мира Кенни и стремительными шагами отходит подальше от меня к креслу.       Я устраиваюсь на диване поближе к елке. Она пахнет смолой и чуть-чуть пластиком. Игрушки старые, многие еще до моего рождения.       — Так, — мама встает с дивана и тянет руки к стеклянной банке. — Мы наконец можем перейти к традиции семьи Брукс. В этом году участвуют Бейнар.       На журнальном столике лежат бумажки, сложенные пополам, рядом несколько ручек.       — Это что? — спрашивает Кенни с подозрением.       — Желания на следующий год, — отвечает мама, пританцовывая. — Мы с Крисом и Луи каждый год пишем по одному, кидаем в банку, а на следующий год открываем и смеемся, что опять ничего не исполнили.       — Мы тоже пишем, — отвечает Оливия. — Просто Кенни никогда не участвовал.       — А вы и не предлагали, — он демонстративно складывает руки на груди и отворачивается.       Мама протягивает ручку Мире первой.       — Девочки начинают, — мама садится рядом с Оливией и Мирой.       Нужно написать о чем-нибудь нейтральном, а не о Крисе. Никаких «любви», «поцелуев» и прочего. Я хочу открыть кофейню с книгами, но это желание навряд ли исполнится в следующем году… Но, наверное, стоит попробовать.       Я тихо хихикаю от ее мыслей, прячась в подушку. Ловлю на себе взгляд Луи, но отмахиваюсь, делая вид, что просто дурак и смеюсь от шутки в своей голове.       Мира берет ручку, пару секунд вертит ее в пальцах, потом наклоняется над столиком. Я слышу каждую линию, которую она выводит на шуршащей бумаге, хотя и слов не вижу.       «Научиться не бояться говорить то, что думаю». Мне нужна вторая бумажка, я все равно хочу открыть кофейню! Но это желание кажется реальнее…       Я слежу за каждым ее движением: она складывает листок аккуратно, по линиям, заправляет прядь волос за ухо и чешет нос. Затем она опускает в банку желание и передает ручку мне. Мы слегка касаемся друг друга пальцами.       — Пиши разборчиво, — сказала мама, кладя свой листочек в банку. — В прошлый раз я полчаса разбирала твое «не знаю что, но что-то хорошее».       Конечно, он опять напишет что-то в том же духе — «чтобы все были живы-здоровы». Мне кажется, у него вообще своих желаний нет…       «Конечно у меня есть желания! Что за чушь, мам!» — так и хотелось выкрикнуть, но я лишь прислоняю ручку к губам.       Что я могу написать? Сейчас я хочу перестать быть шизофреником и больше не слышать голоса в голове, даже свои, наверное… Но, кажется, сейчас есть кое-что, что и без этого я хотел.       Ручка сама выводит слова: «Перестать бояться говорить вслух то, что думаю».       Я смотрю на фразу и моя улыбка искривляется. Похоже, я заразился от Миры ее пафосом, иначе не могу объяснить, почему просто не написал «Новый айфон». Я сложил бумажку и быстро бросил ее в банку.       Луи пишет быстро, даже не задумываясь. Кенни долго кривится, потом все же царапает что-то на бумаге, сильно надавливая.       — Отлично, волшебство зарегистрировано, — Оливия поставила банку под елку. — Теперь оно официально обязано сбыться.       Музыка становится громче, но медленнее. Оливия тут же потянула маму за руку.       — Время всего одиннадцать! Танцы! — объявила она.       Вот оно. Сейчас начнется цирк. — Мира.       Мамы кружатся посреди комнаты, размахивая юбками платьев и смеясь. Луи демонстративно откидывается на спинку дивана, явно говоря, что не хочет.       — Я точно пас, ма-аа-ам, — говорит он и достает телефон. — Я сегодня уже отыграл программу.       Кенни поднимает руки:       — Я травмирован, — он указывает куда-то в область сердца.       — От чего? — восклицает Оливия, хватая Кенни за руку, но он тут же вырывается.       — Живот скрутило, — бормочет Кенни и спешит скрыться за дверьми туалета. Он указывал на желудок, оказывается…       Оливия кивает в нашу сторону:       — Молодежь, поддержите нас. Не заставляйте нас танцевать самим с собой.       Мама смотрит сначала на меня, потом на Миру, и в голове разносится ее звонкий голос:       Давайте. Вам все равно надо встать под этой веткой, не делайте вид, что ее нет.       Я коротко вздыхаю, переводя взгляд на дверной проем. Пучок зелени с бантом все еще висит там, и мама с Оливией точно задумали это все с самого начала.       — Танцуй со мной, сын, — мама тянет Луи с дивана, тот с неохотой соглашается.       — Ла-ааа-дно, — тянет он, но улыбка на его лице становится шире.       Мира сидит в кресле, сжав пальцы в замок и подогнув под себя ноги. И хоть улыбается, но я вижу, как она украдкой поглядывает в мою сторону, как ее пальцы то сжимаются, то разжимаются. Она хочет потанцевать со мной, но даже в мыслях не хочет это принять.       Сделай вид, что ты — мебель. Мебель никто не приглашает танцевать, она стоит в углу и не мешает. Ты кресло, ты кресло, ты кресло.       — Кресло, — врывается у меня, и она дергается.       — Что? — приподнимает бровь.       Я понимаю, что вслух сказал ее мысль, и чуть не застонал.       — Ты сама сказала, что кресло никто не приглашает. Я приглашу, — я встаю с дивана и оказываюсь перед ней.       — То, что я называю себя креслом, еще не значит, что ты можешь, — она накручивает прядь волос себе на палец и специально смотрит куда-то сквозь меня.       — Перестань. Пойдем, — я протягиваю ей руку, и она с притворной неохотой соглашается.       — Куда пойдем?       Отлично, будем строить из себя дурочку. Не говори, что мы идем танцевать, я ведь соглашусь.       — Ты не дурочка, Мира, — я щелкаю ее по носу и поднимаю с кресла.       Мы остаемся чуть дальше остальных, почти за елкой. Я осторожно кладу руку ей на талию, словно боюсь, что она исчезнет, если дотронусь нормально. Она кладет руку мне на плечо.       — Я отвратительно танцую, — предупреждаю я, и как раз в этот момент случайно наступаю ей на носок. — Прости, но я предупреждал.       — Я тоже, — посмеивается она и специально наступает мне на ногу. — Мы квиты. Будем отвратительными вместе.       Если он сейчас услышал, как сильно бьется у меня сердце, это уже не проблема мыслей, а проблема акустики.       Мы начинаем двигаться. Никаких «па» и никаких правильных шагов, мы просто немного покачиваемся в такт, чтобы не выглядеть совсем уж статуями. Та самая омела была как точка над нами, невидимая снизу, но ощущаемая затылком.       Голоса вокруг стихают. Музыка, кажется, тоже. Я слышу, как дверь хлопает и кто-то садится на диван, слышу эхом чьи-то шаги за елкой, но не смотрю. Если сделаю, то будет неловко. Я все еще слышу мысли, но не так четко, они просто фоном звучат где-то в голове, только лишь голос Кенни заставил меня выпрямится:       Вот и все, можно считать, что я выиграл спорт. Луи, гони пять баксов.       Я вздыхаю, из-за чего Мира поднимает голову и смотрит куда-то мимо моего плеча.       — Все нормально, — произношу я, понимая, что она заметила, как дрожат мои пальцы.       Она кивает и прижимается ближе.       Если омела — это правило, то я не навязываюсь. Мы просто… выполняем традицию. Давай, трусиха, не отводи взгляд.       Я слышу ее «давай» так отчетливо, словно она говорит это вслух. И я понимаю, что дальше думать уже бессмысленно.       — Мира, — зову я.       Она переводит взгляд на меня, ее глаза чуть расширенные, но я не вижу в них бегства. Танец остановился и сейчас мы просто смотрим друг на друга, не зная, что делать дальше.       — Что? — спрашивает она.       Скажи. Просто скажи.       — Если что, — я киваю вверх, — мы виним во всю омелу.       — Отлично, — уголки ее губ чуть поднимаются, но улыбка кажется мне немного грустной. — Всю ответственность на растение.       Поцелуй меня, пожалуйста.       Я наклоняюсь ближе, сильнее сжимаю руку на ее талии и чувствую, как она приподнимается на носочках. Я вижу ее глаза, ее длинные ресницы и легкий румянец на щеках. Теперь он точно не от жара или холода.       Касание получается мягким и коротким — чуть длиннее, чем «по дружбе», и чуть короче, чем «навсегда». Но этого достаточно, чтобы мир на секунду перестал шуметь.       В голове тихо, что я даже испугался. Ни ее голоса, ни Кенни, ни Луи, ни мам. Только собственное биение сердца и чувство, что снег за окном идет сильнее.       Она первой отстраняется, но продолжает держать руку на моем плече. Ее глаза блестят в свете гирлянд, пальцы подрагивают в моей ладони, но она не отходит.       — Ну, — наконец она выдыхает. — Теперь точно можно говорить, что вечер удался.       — Немного, — я посмеиваюсь, — «нестандартный вечер».       В гостиной вновь становится шумно, и мы отстраняемся друг от друга, словно нас ударило током. Мира идет первой, садится за стол и хватает яблоко с тарелки. Я следую за ней, держу дистанцию, но после поцелуя под омелой это расстояние между нами кажется смешным.       Я замечаю, что голоса в голове исчезли. Не притихли, как на крыльце или за елкой, а именно исчезли. Я слышу только обычный шум комнаты, то, как мама с Оливией в очередной раз чокаются бокалами, и как Кенни щелкает пальцами по экрану телефона. Я пробую прислушаться по привычке, но ничего.       — Хочешь воды? — спрашиваю я, сам не зная зачем.       — У меня есть, — она кивает на стакан. — Ну… почти.       — Ладно, — я чешу затылок и совсем не знаю, что говорить дальше. — Слушай, не поможешь мне найти зарядник? Телефон сел.       Я сказал это, но знаю, что зарядка лежит у меня в комнате. Мира бросает на меня короткий взгляд и встает, поправляет свитер и подходит ближе.       — Что ты придумал? — спрашивает она, и я делаю шаг назад.       — Ничего, — отшучиваюсь я. — Не хочешь — не надо.       Я разворачиваюсь и иду в сторону лестницы, но резко останавливаюсь, когда чувствую, что меня держат за свитер.       — Ладно, я помогу, — Мира с гордо поднятой головой обгоняет меня и в мгновение оказывается наверху.       Мы доходим до моей комнаты в абсолютной тишине и темноте. Свет из гостиной не достает досюда целиком.       Я открываю дверь, включаю небольшой светильник, и комната наполняется теплым желтым светом.       — Вон твой зарядник, — кивает Мира в сторону комода. Он действительно валяется там.       Я поднимаю его, втыкаю в удлинитель и кидаю телефон рядом.       Мира останавливается посередине комнаты и обнимает себя руками, словно не знает, куда еще их можно деть. Я плохо вижу ее лицо, но замечаю, как серые глаза испепеляют меня взглядом.       — Зачем мы пришли сюда? Не говори, что из-за зарядника, — она опускается на кровать, все еще прижимая руки к груди. — Ну?       — Хочешь посидеть здесь? — спрашиваю я, усаживаясь рядом, но не слишком близко. — Я подумал, ты захочешь перевести дух.       — Почему «подумал»? Ты не слышишь? — спрашивает она, глядя куда-то в сторону окна.       Я прислушиваюсь еще раз, просто чтобы проверить, но пусто, как будто никогда ничего и не было.       — Нет. Все как раньше.       — Странно, — говорит она тихо и кивает. — Даже жалко немного, но теперь я хотя бы могу не контролировать свои мысли.       — Ты успела привыкнуть за один вечер? — спрашиваю я, улыбаясь.       — Ну, испугаться точно успела, — фыркает. — Но, кажется, уже свыклась с тем, что ты теперь видишь меня насквозь.       — Даже если я не слышу твоих мыслей, то это не значит, что я не вижу. Кажется, я достаточно узнал за сегодня.       На секунду воцаряется молчание, лишь слабый гул доносится снизу из гостиной.       — И что ты будешь делать с этой информацией? — спрашивает Мира.       — Ну, — я склоняю голову, прячась в тени челки. — Могу сказать, что там, под омелой, это было не только из-за «традиции».       Она усмехается, словно и без моих слов все понимает.       — Я догадалась. Омела не виновата, что ты так на меня смотришь.       — Если хочешь, мы можем сделать вид, что просто выпили слишком много вина, — произношу я. — А завтра… просто вернемся к обычному.       — А ты хочешь? — спрашивает она, и я поворачиваюсь к ней.       — Нет, — отвечаю я честно, а она смотрит прямо мне в глаза. Она никогда так не смотрела. — Мира, твой взгляд заставляет меня искать место, куда я могу спрятаться.       — Прости, — она отводит взгляд. — Я просто не хочу, чтобы мы снова делали вид, что между нами ничего нет.       Я ничего не отвечаю, просто медленно тянусь к ней, давая шанс отойти, если передумает. Но она не отодвигается, наоборот — едва заметно подалась навстречу.       Я убираю прядь волос с ее губ, касаюсь ее щеки и притягиваю ближе. Наши губы снова встречаются, но по-другому. Внизу все было словно по договоренности, словно мы были обязаны, но здесь иначе. Ее пальцы крепко держат мой свитер, я чувствую ее дыхание совсем рядом, а под нами тихо скрипит матрас.       В голове ничего. Нет ни единого лишнего звука, ни чужих слов и своих ненужных комментариев. Остается только ее близость и то, как странно легко становится от того, что ничего кроме этого момента не существует.       Мы неохотно отстраняемся, она какое-то время смотрит на меня, прикусывает губу, а затем тихо произносит:       — Ну вот, теперь точно не получится списать все на вино или омелу.       — И на шоколад тоже, — добавляю я.       — Ладно. Думаю, с этим я могу жить.       Я киваю в ответ и вновь прижимаю ее к себе, кладу свой подбородок ей на макушку.       — Я тоже.       Снизу мама кричит, что через десять минут все расходятся по домам, но мы делаем вид, что не слышим. Хочется подольше оставаться в этой тишине, в которой нет чужих мыслей, но впервые за долгое время честно.