Last Money

Джон Андре любил просыпаться от поцелуев любимой женщины. Любил исход Адвента — один из двух дней в году, когда имел законное право поспать больше пяти отведённых часов, выкинуть телефон в окно, удалить почтовый ящик к чертям собачьим и просто насладиться обществом той, ради которой сворачивал горы все остальные три шестьдесят три. И именно в этот день Пегги решила поднять его ни свет ни заря, бесцеремонно стащив одеяло. — Джон, я забыла купить сливки. Он хотел пробормотать что-то невразумительное или сделать вид, что не слышит. Ей Богу, с лета работал почти без выходных, с работы сразу поехал в Хитроу, приземлились в ДжейЭфКей в четыре утра. Но вдруг дошедший смысл слова «забыла» уколол чувством вины. Пока он тут валяется, Пегги уже сбегала в магазин за продуктами к праздничному столу… А может, сливки ещё часик потерпят? Увы, Пегги добилась желаемого — он всё-таки начал просыпаться, к тому же, испытывая к благоверной чувство косвенной благодарности. Стоило ночью рухнуть спать в невразумительной позе, как у него затекла и нещадно ныла шея. Ещё пара часов в таком положении, и он бы совсем не встал. — Джон, ну пожалуйста… — Встаю, — прокряхтел он, сползая с кровати на полусогнутых и пытаясь выцепить взглядом кинутую в какой-то угол одежду. — Иди в домашнем, — махнула рукой Пегги. Джон удивлённо выгнул бровь. В растянутой футболке Депеш Мод? Нет, он позволял себе показаться на людях только в водолазке, джемпере или рубашке с шейным платком — спасибо незаживающей борозде от петли на шее. Шрам не просто выглядел пугающе-уродливо, но ещё и делал из него какую-то жертву неудачного суицида. А дурацкие красные штаны в клетку? Может, ещё и в кроксах по сугробам? Просто комбо алкоголика. Не дождался сочельника, накатил с вечера и пошёл опохмеляться. — Вот твои джинсы. Чистые ещё не достала. Потому что чистые лежали в одном из четырёх чемоданов, и он готов был поклясться, Пегги сама не помнила, в каком. Двадцать лет назад он покупал квартиру в Нью-Йорке, чтобы не слоняться по гостиницам в командировках и дать возможность супруге комфортно посещать родные места. Но с тех пор, как Пегги открыла чакру дизайнера и начала шить исторические платья, американские апартаменты превратились в не то склад, не то перевалочный пункт для её многочисленных заказов. Бизнес, слава богу, шёл. Джон же был готов упасть замертво. Ведь даже будучи топ-менеджером крупной финансовой компании и спецконсультантом Ми-6 по военной разведке, он был вынужден таскать на своём горбу чемоданы, корзины, коробки, картонки, спасибо, что не маленькие сабачонки, платить за перевес, ругаться с таможенниками… — У меня много заказов, — невинно хлопала глазами Пегги. Заказы — это деньги, а деньги — это новые метры ткани, ленты, бусины, разложенный по всей гостиной бархат и лучший подарок ко дню рождения в виде очередной винтажной швейной машинки. — Я люблю тебя, — извиняюще улыбалась супруга. — Я знаю, — вздыхал Андре и после пятичасовых переговоров с партнёрами ехал на другой конец города за очередным распырывателем. Вот и сейчас они полетели в канун Рождества в Штаты отдавать заказ какой-то важной клиентке, и он никак не мог убедить Пегги, чтобы можно было обойтись и экспресс-почтой. — Мы давно не праздновали Рождество в Нью-Йорке, — улыбалась она бездонно-голубыми глазами кота из «Шрека». — Хорошо, — соглашался Джон, как соглашался и со всеми её безумными авантюрами. Слово Пегги в семье — закон. — Надень, там холодно, — скомандовала она, протягивая ему свой серый вытянутый свитер с длинными рукавами. Когда-то на нём были стразы, да обвалились. — Я точно влезу в него? — спросил Джон, засомневавшись в адекватности супруги. — Порвёшь — не страшно. И дуй в магазин! В магазин так магазин. Выйдя из спальни, он уже собирался пройти в коридор через гостиную, но остановился, почуяв неладное. Потёр переносицу. Проморгался. Связь с реально внезапно прервалась, но сниженные из-за недосыпа когнитивные способности не находили причин. Вчера он так устал, что толком не осмотрелся в квартире — рухнул спать. Но сейчас перемены не могли не броситься в глаза. Джон любил порядок, стабильность и комфорт. Под руководством же Пегги их жилища менялись до неузнаваемости порой по несколько раз за год. Он и сам не мог понять, как. — Милая, у меня, кажется, началась старческая деменция… — начал он неуверенно, чтобы не ляпнуть лишнего. — Что-то изменилось? — А, да, — махнула рукой Пегги. — Прикупила пару милых вещиц ещё в октябре. Рискнул уточнить: — Каких именно? — Парочка диффузоров, горшочки и милые подсвечники. Подсвечники наконец попали в поле его зрения. — …И перекрасила стены. Джон тяжело вздохнул. Ну ладно, не заметить подсвечники — но не заметить стены! Он был главой военной разведки! Это старость, усталость или всё-таки деменция? — Сливки для пирога, — напомнила Пегги. Отбросив дурные мысли как минимум до следующего года, Андре поцеловал жену, накинул пальто и вышел из дома под ремикс Дрейка и «Last Christmas». Магазин обещал встретить его шумными толпами и бесконечными очередями, а со сливками хотелось расправиться поскорее, поэтому он бежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, по горизонтали просматривая утренний спам на почте и не ожидая никакой подставы от входной двери. Дверь победила. А вернее, её открывший. Воздух резко вышибло из лёгких: сначала от тяжёлого удара о человеческую тушу и по инерции об дверной косяк виском, потом от узнавания. Человек был высоким синеглазым блондином — ясный взгляд, открытое лицо — герой с пропагандистского плаката. Два столетия обернулись вокруг оси и вернулись в исходную точку. — Майор Толмедж, Вы решили свернуть мне шею второй раз? Так у Вас и в первый неплохо получилось… Он попытался сесть на пол, но в глазах всё ещё было темно, и пол с потолком как-то не различались, так что едва не рухнул наземь калачиком — но коллега оказался любезен подхватить его за рукав пальто и аккуратно посадить на ступеньку. — Майор Андре, извините, я не собирался… как Вы выразились… сворачивать Вам шею, — забормотал Толмедж, и вековые кости как по ко команде отозвались фантомной болью. — Я вообще не ожидал увидеть Вас. Ваша жена сказала, Вас не будет дома… Джон Андре относил себя к разведчикам, но разведчики относили его обратно. Вот, почему Пегги так внезапно собралась праздновать Рождество в Нью-Йорке. Ни слова не сказала о новой клиентке. И разбудила его ни свет ни заря, чтобы погнать за какими-то сливками… Да они никогда в жизни не ели пирог со сливками! — Сэр, Вы в порядке? — В полном. Джон встал, опираясь на протянутую им ладонь. Потёр шею. И вздохнул: — Что ж… Раз уж Вы, так или иначе, приглашены в мой дом, прогуляйтесь со мной до магазина. Вернёмся вместе — в качестве компенсации морального ущерба за ранний подъём мне полагается лицезреть удивлённое лицо моей дражайшей супруги. — Ещё раз извините, сэр. Миссис Андре сказала, нам лучше не встречаться, учитывая все обстоятельства… — Двухсотлетней давности. Вы думаете, я держу на Вас обиду или чего похуже? Обижаете, майор. Мы взрослые люди. Столько воды утекло. — Время — не вода… — Пойдёмте уже за этими проклятыми сливками, — махнул рукой в направлении двери. — Только прошу, умоляю, откройте её первым. Хоть насчёт людских толп и очередей Джон оказался прав — в продуктовом было не протолкнуться. Выходит, за столько лет он смог научить Пегги чему-то: послав его в магазин за углом за какой-то мелочью, получила бы целый час свободного времени. — Я не совсем понимаю, майор, — улыбнулся Бенджамин. — Зачем Вы пошли за сливками, если это было лишь прикрытие миссис Андре? — Затем, что я честный муж не самой честной жены и не должен уподобляться её поступкам. Она попросила меня купить продукты к рождественскому столу — я иду и покупаю, не задавая лишних вопросов. Ведь это лишь меньшее, что он может сделать для неё после того, как причинил столько боли и стал причиной стольких слёз. После того, как она была вынуждена видеть его последний вздох и жить с дырой в сердце тридцать долгих лет. После того, как бросил, предал, не нашёл счастливого финала в их земной жизни. Толмеджу не понять… — Кстати, — вдруг спохватился Андре. — Как Вы нашли нас? — В век социальных сетей… — Это всё гуглится на раз-два, но я про то, зачем Вы вообще нас искали? Ностальгия разыгралась? — Вовсе нет, — по-доброму усмехнулся Толмедж. — Не имел желания досаждать и навязываться. Но сами понимаете, выбирать жене подарки на протяжение двухсот лет — не самая простая задача. И тут как по-волшебству мне попадется интернет-магазин исторических костюмов… Майор, я никогда не видел таких достоверных платьев. Мы как жители эпохи на раз отличим подделку от руки мастера. Только тот, кто носил их, мог так их пошить… — Да, — с удовлетворением кивнул Джон и расплылся в широкой улыбке как чеширский кот. — У Пегги талант. — Так вот, я сразу позвонил по указанному номеру, и ответила мне Ваша жена. Она тоже узнала меня, и сразу уверила, что никаких проблем нет, и она будет очень счастлива пошить платье для моей Мэри. — Пегги очень добра. И склонна прощать. Было ли, что прощать — вопрос риторический. Он стал жертвой войны и на судьбу не жаловался. К Толмеджу негативных чувств не испытывал. Но умирать всегда не очень приятно, даже если задыхаешься секунд десять от силы. Отражается на психике. Поэтому за двести лет у него ни разу не возникло желания найти кого-то из патриотов и поностальгировать об ушедшей прекрасной эпохе — хотя Бенджамин и вся его братия в лице Вашингтона, Гамильтона и Лафайетта проявляли максимальное уважение, а Толмедж даже передал Пегги его последний рисунок. В целом, умирать на глазах коллеги, которого уважаешь всем сердцем, было приятно. Но встречаться спустя двести лет — чтобы что? Кто знает, что у человека в жизни и на душе. Может, он сам бежит от своего прошлого, может, слишком травмирован этой войной и на дух не переносит англичан. Может, просто не нужно мешать. Но иногда жизнь решает за нас. — Не подскажете, что любит Ваша супруга? — спросил, тем временем, Толмедж. — Неудобно в светлый праздник и с пустыми руками. — Если купите ей пачку вон того печенья, — Джон показал на круглую жестяную коробку. — Она будет вне себя от счастья. Всю дорогу до дома, как и из дома до магазина, они обсуждали какие-то бытовые мелочи и жаловались друг другу на проблемы с документами. — Менять личность с каждым годом всё сложнее. С этой цифровизацией… — Вариант один — уехать в глухой лес, — отшутился Андре. — Но мы же разведчики. Придумаем что-то. Толмедж улыбнулся. Вспомнился разговор в карете — Бенджамин смотрел на него не как на равного, а чуть снизу. Его ведь, если не брать Сокетта, никто не учил, он постигал все азы искусства сам. Местами ожидаемо проигрывал. Но шпионское кольцо Калпера… Толмедж не назвал имён даже в самый последний час. Бояться ему было нечего — не сбежал бы, одной ногой покойник. Но всё равно играл до конца. Это было достойно уважения. — Если всё-таки придумаете, дадите знать? Джон кивнул. — Тогда запишите мой номер. Обменялись контактами. — Прошу, — галантно кивнул Андре, открывая гостю из прошлого входную дверь. Поднявшись по лестнице, он вставил ключ в замочную скважину и едва сдержал предвкушающую улыбку. Пегги небось заждалась опаздывающего заказчика и никак не ожидала, что благоверный так быстро вернётся из магазина. Да не один. Чёрт. Только сейчас он вспомнил, что под пальто была домашняя футболка и свитер жены. Главное — сохранить лицо, не дав Толмеджу повода для шуток. Ей Богу, он же рассвистит своей гоп-компании, что Андре на старости лет крякнулся крышей. — Джон?.. — напуганно воскликнула Пегги, выйдя на звук открывшейся двери. — А… — Любимая, смотри, кого встретил в подъезде, — он театрально улыбнулся и пропустил Толмеджа вперёд, украдкой хватая с вешалки шарф и заматывая им шею поверх свитера. — Рад видеть Вас, миссис Андре. Прекрасно выглядите, — поклонился Бенджамин и протянул коробку. — Ваш супруг сказал, Вы любите это печенье. У Пегги было, что называется, лицо с субтитрами. Во всём остальном она сохранила и осанку генеральской жены, и самоиронию. Благодарно приняла презент и отшутилась: — Так люблю, что Родину продам. Спасибо большое. Пойдёмте в гостиную, я покажу Вам платье. Привычное окружение тканей и манекенов позволило ей в миг прийти в себя: посадив мужа в кресло в дальнем углу, она начала воодушевлённо демонстрировать Толмеджу заказ, подробно описывая все этапы производства. — Мерки правильно сняли? Как я показывала? Бенджамин неловко опустил взгляд. — На глаз… Это же сюрприз! — О Боже, — вздохнула Пегги. — Ладно, мы будем в Нью-Йорке ещё неделю. Если что-то не подойдёт — приходите с супругой, я подошью. Перспектива ещё одной встречи с коллегой показалась Андре уже не столь мучительной и чудовищной. По крайней мере, дыхание было ровным, и в глазах не плясали кровавые мальчики. Если Пегги ещё будет мила предупредить его хотя бы за десять минут... — Только дверь им сама откроешь. Третьего мои кости не выдержат. Они синхронно повернулись — Пегги с удивлением, Бенджамин с едва скрываемым смехом. — Ещё раз приношу извинения. — А что случилось? — Он снова пытался меня обезглавить, — улыбнулся Джон. — Впрочем, неважно. — Миссис Андре, — попробовал сменить тему Толмедж. — Это безумно красиво. Но Вы же не только платья шьёте? — Я вообще всё шью. — Мэри беременна, а мы за столько лет потеряли крестильные рубашки… Настала их с Пегги очередь напряжённо переглянуться. Что ж, если они узнают ответ на вопрос, терзающий их уже не одно столетие, он простит Пегги и ранний подъём, и сливки, и Рождество в Нью-Йорке. Нещадно малая цена за важную информацию. — Майор, — начал Джон с хрипцой в голосе. — Прошу прощения, а Вы… мы… можем иметь детей? — Я понял вопрос, — осторожно начал Бенджамин, поправляя упавшие на лоб пряди. — Однозначно ответить не могу, но судя по всему, да. И судя по всему, бессмертие на них распространяется. Наш старший сын перестал взрослеть лет в двадцать пять. Но… для зачатия нужно сильное желание. Осознанный выбор. Андре благодарно кивнул. Они много раз думали о детях, но оба сходились на том, что не вынесут потери. Им уже приходилось хоронить друг друга — но не своё дитя. — Благодарю за гостеприимство, — засобирался Толмедж, чувствуя, что невольно завёл разговор на непростую тему. — И ещё раз благодарю за чудесное платье для жены. — Постойте, — спохватилась Пегги. — Какого цвета у неё глаза? Он ответил уверенно, как и падает любящему супругу: — Серые. Пегги наклонился к коробкам, приоткрыла несколько и с третьего раза нашла нужную. — Вот. Эти шляпки были в моде сразу после войны. Ваша супруга наверняка носила такую. С Рождеством! — С Рождеством, — Толмедж поклонился. — Надеюсь, топор войны окончательно зарыт. — Раньше его зарывали на Пасху. Ускоряемся, — усмехнулся Андре, вставая с кресла и протягивая ему руку. — С Рождеством, майор. — Я провожу. Закрыв за гостем дверь, Пегги на ватных ногах вернулась в гостиную. Она ожидала чего угодно, как минимум сцену — муж так хорошо держался эту четверть часа, что сейчас имел законное право на театральный скандал — но только не… — Мы могли нагреть патриота на деньги. Воспользовавшись ситуацией, он нагло развалился в кресле и не без удовлетворения потягивал стащенную с кухни бутылку вина. Пегги облегчённо вздохнула. — Иди сюда, — он поманил её кивком, и, приблизившись, она села ему на колени, прижавшийся щекой к мягкому свитеру. — Прости, что не сказала, — голос был ангельский, на грани мяуканья. — Просто мне очень хотелось выполнить заказ для… для кого-то своего. Из нашего времени. Для кого-то, кто будет носить это с душой и вспоминать молодость, а не фоткаться для соцсетей. Но я не знала, как ты отреагируешь. Думала, будешь злиться, выставишь его на порог. А ты… — Старею, — Джон шумно отпил из бокала. — Все мы стареем. Или нет… — То, что Бен сказал про детей, — он резко решил сменить тему. — Как думаешь? — Думаю. Нет, мечтаю. Всю жизнь. — Тогда на платья останется меньше времени. — Рожу тебе принцессу и буду шить для неё, — счастливо вздохнула Пегги. — А потом рожу сына… Только сними, пожалуйста, этот дурацкий шарф. Хотя бы дома. Она подняла на него взгляд небесно-голубых глаз, и Джон сто тысяча первый раз за два долгих столетия подумал, что за эти глаза сам бы продал и и красный мундир, и Родину, и родную мать. Родится у него дочь — такая же кукла с белыми локонами и голубыми глазами — и ежедневной дозы счастья вполне хватит, чтобы непрерывно обеспечивать электричеством какой-нибудь маленький городок под Бирмингемом. Его мать звали Луиз Андре… Хорошо звучит! Вечер подкрался незаметно. Пегги даровала ему несколько часов обеденного сна, а сама отправилась колдовать на кухню, для приличия найдя применение сливкам, и даже вытащила припрятанный в чемодане и испечённый ещё два месяца назад штоллен. — Квакерша и гугенот празднуют американское Рождество, — отшутился Джон, наливая вино в бокал жены. — Хочешь сказать, предки в гробу вертятся? — Главное, что не мы. Ну, за двести двадцать первое Рождество вместе! Пегги улыбнулась и отсалютовала ему бокалом. — Какие планы на год? — Да так, есть мысли… — Расскажешь? — Возможно, начну путь в мир высокой моды, — уклончиво начала она. — Не только же в винтаже сидеть. Но за дело надо взяться с умом, подучить теорию. — Если хочешь, иди учиться, я оплачу, — с готовностью предложил Андре, прикидывая, сколько нынче стоят курсы в лондонских школах искусств. — Но если хочешь знать моё мнение, ты сама кого угодно научишь. — Льстишь... Давай лучше меняться подарками. Он нахмурил брови и картинно изрёк: — А с чего ты взяла, что у меня есть для тебя подарок?.. Шучу. Разошлись каждый по своему чемодану — Джон бросил взгляд на коробку в руках Пегги и прикинул примерно равный объём. У него была возможность козырять деньгами, а вот супруга не любила брать его деньги и каждый раз выдумывала что-то оригинальное. — Я дарю первая. Джон вернулся за стол и открыл подарок. Вещь была завёрнута в крафтовую бумагу, и лишь дотронувшись до упаковки, он почувствовал под тонким слоем жёсткую шерсть. Первым в глаза бросился кошенилевый краситель. Затем — золото эполет. — Пегги… — Твоя форма не сохранилась, а я подумала, она так много значила для тебя, что… — Пегги, я не знаю, что сказать, — выдохнул Джон. Он не носил мундир цвета крови вот уже более двухсот лет. — Как и я, когда ты впервые сыграл мне на флейте… Когда вернёмся, я дошью камзол. Прости, немного не успела. Он поцеловал её руки, расцеловал обе щеки и прижал к себе до хруста в рёбрах. Его подарок не отличался оригинальностью: в подарочной коробке была новая сумка, набитая кремами и духами. По кармашкам растолканы бриллиантовые часы и браслеты. Эдакий самодельный адвент-календарь. — Ну и по традиции. На стол лёг рисунок. Первым делом Пегги взяла именно его и начала рассматривать свой портрет с длинными распущенными кудрями. — Это летом на Майорке. — Я не видела у тебя в скетчбуке… — А я превентивно вырвал, — улыбнулся Джон. Ему льстила неподдельная искренность Пегги. Сколько портретов у неё накопилась за два столетия? Он ни на день не прекращал рисовать. Широко распахнутые голубые глаза, светлые локоны, бархатные скулы, изящные пальцы, изгибы локтей… Пегги спит, Пегги шьёт, Пегги читает, Пегги смеётся, Пегги хмурит брови — минуты непосредственности, века счастья. — Звонят, — извиняюще улыбнулась жена, беря со стола телефон. — Может, сейчас заработаю последние деньги в этом году. — Бери, — улыбнулся Джон. Пегги ответила на вызов. — Миссис Андре, добрый вечер. Извиняюсь за поздний звонок. Мне только что дала ваш номер Мэри Толмедж. Вы шьёте дивные платья, я хотела бы заказать одно… Женский голос звучал с такими родными интонациями и акцентами, что в груди всё затрепетало — ещё один человек из прошлого. Всё казалось ей смутно знакомым, но Пегги никак не могла понять причину. — Ничего страшного, буду рада принять у Вас заказ. Вы в Нью-Йорке? Я приехала с мужем на праздники, с собой у меня мало материалов. Могу снять с Вас мерки, пошить и выслать почтой из Лондона. Как могу к Вам обращаться? Молчание длилось секунды три, пока дрогнувший голос не произнёс: — Марта Вашингтон. Пегги рывком вскочила из-за стола, добежала до кухни и плотно прикрыла дверь. Если встречу с майором Толмеджем Джон едва пережил, то что будет с супругой человека, формально подписавшего ему смертный приговор? — Я пойму, если Вы откажетесь… — извиняюще прозвучало из трубки. — Нет-нет, что Вы, — залепетала Пегги, закрывая лицо рукой и лихорадочно соображая. — Можете прийти завтра с утра? Муж ещё будет спать… — Могу. Вы на Манхеттене? — Семьдесят вторая улица. Сейчас скину адрес смской. — Я постараюсь прийти пораньше. Ещё раз извиняюсь за поздний звонок. — Ничего. С Рождеством Вас, Марта. И Вашу семью. — И Вашу, Пегги. Под Рождество обычно случаются чудеса. Им же зелёный гоблин Гринч из любимого фильма мужа подкидывал только призраков прошлого. Пегги выдохнула и попыталась взять себя в руки. Возвращение в гостиную сулило напряжённый разговор с Джоном. Как будто уже второй за день. Идут на рекорд… — И что это было? Она села за стол и взяла мужа за руку. — Предлагаю сделку. Я не пересказываю тебе детали разговора, а взамен даю поспать с утра. Идёт? Джон выгнул бровь и поджал губы, но руки не выпустил. — Я, может, и провалился как разведчик, но хочется послушать даже самую бредовую легенду… — Иначе утром пойдёшь за новой порцией сливок, — улыбнулась Пегги, поцеловала его в щёку и начала накладывать пирог в тарелку. — Идёт. С конспирацией в их семье определённо были проблемы.