Моя тишина знает твоё имя

Я проснулась ближе к полудню, когда тело само отказалось притворяться спящим. Сознание поднималось медленно, будто сквозь густую, вязкую воду. Сначала пришла боль — тупая, расползающаяся, в плечах, в спине, в шее. Казалось, ночь прошла по мне тяжёлым шагом и не оглянулась. Я лежала неподвижно, чувствуя, как матрас держит меня, как простыня касается кожи, и думала, что если не открывать глаза, утро, возможно, не состоится. Но свет всё равно нашёл меня. Я приоткрыла глаза и тут же зажмурилась. Он был блеклый, холодный, осенний — такой, который не обещает ничего хорошего. Я медленно подняла руки и провела ладонями по лицу, словно стирая остатки сна. Пальцы задержались на веках, скользнули по щекам. Кожа была тёплой, чуть опухшей, будто я долго плакала, хотя слёз не помнила. В груди что-то сжалось, и я осторожно вдохнула, стараясь не делать это слишком глубоко. Я снова открыла глаза и уставилась в потолок. Белый, ровный, без выражения. В углу тянулась тонкая трещина — раньше я её не замечала. Я следила за ней взглядом, как за линией времени, и ловила себя на том, что считаю удары сердца. Они были тяжёлыми, с паузами, будто и оно сомневалось, стоит ли продолжать. Я повернула голову к окну. Шея отозвалась тихой, неприятной болью. За стеклом стояла осень — не яркая, не нарядная, а настоящая. Серое небо висело низко, ветки деревьев были почти голыми, листья лежали на земле тёмными, мокрыми пятнами. Птицы сидели на проводах, нахохлившиеся, неподвижные, и только одна внезапно сорвалась с места и исчезла за крышами домов. Я проводила её взглядом и поймала себя на мысли, что завидую этой лёгкости. Комната была слишком тихой. Тишина не просто окружала — она давила. Я перевела взгляд на вторую половину кровати. Там было пусто. Простыня смята, подушка сдвинута, и это пустое место выглядело слишком большим, слишком заметным. Я смотрела на него, не моргая, словно ожидала, что оно сейчас наполнится теплом, движением, дыханием. Ничего не происходило. — Ты правда ушёл, — сказала я вслух. Голос прозвучал глухо и чуждо, как будто слова произнесла не я. Они повисли в воздухе и тут же исчезли, не найдя, за что зацепиться. Я замолчала и снова прислушалась к себе. В груди было тесно, будто там стало меньше места для воздуха. Я подтянула колени, простыня тихо зашуршала, и этот звук показался мне слишком громким, почти неприличным в этой тишине. Я медленно села, опираясь на руки. Мир слегка качнулся, в висках застучало. Ноги коснулись пола — холодного, гладкого, настоящего. Я вздрогнула и задержалась в этом движении, словно не решаясь идти дальше. Я сидела на краю кровати и смотрела вниз, на собственные ноги, на тень от них на полу, чувствуя, как тело ноет, а внутри, глубоко и без слов, разрастается пустота. Ничего, — подумала я. — Просто утро. Просто дыши. Я сидела так несколько секунд — или минут, время распалось и перестало быть мерой. Потом медленно выпрямилась. Позвоночник отозвался тянущей болью, будто напоминал: ты всё ещё здесь, ты всё ещё в теле. Я поставила ступни на пол увереннее, почувствовала холод до костей и позволила ему задержаться — как доказательство реальности. Если холод есть, значит, и я есть. На тумбочке стоял стакан с засохшим ободком от воды и телефон, перевёрнутый экраном вниз. Я не брала его. Даже мысль о том, чтобы увидеть имя, пустой список сообщений или, хуже того, старые слова, от которых раньше было тепло, а теперь — только боль, сжимала горло. Я отвела взгляд, словно от опасного предмета, и сосредоточилась на дыхании: медленно, неглубоко, аккуратно, как будто воздух мог причинить вред. Я встала. Пол скрипнул — знакомо, почти ласково. Я знала этот звук, как знала каждый сантиметр этой комнаты. Шаг — ещё один. Колени были ватными, тело неохотно подчинялось, но двигалось. На стене висело зеркало, и я на мгновение остановилась перед ним. Отражение показалось чужим: растрёпанные волосы, бледное лицо, глаза слишком тёмные для этого утра. Я смотрела на себя и пыталась вспомнить, когда в последний раз видела в этом лице уверенность. Память молчала. Я подошла к окну и приоткрыла его. В комнату ворвался сырой воздух, запах мокрых листьев и далёкого дыма. Где-то внизу хлопнула дверь, прошёл человек, жизнь продолжалась — громко, не спрашивая разрешения. Я обхватила себя руками, не от холода, а из привычки, будто так можно было удержать то, что уже ушло. — Просто утро, — повторила я тише, почти шёпотом. Слова прозвучали хрупко, но я ухватилась за них. Утро — это начало, даже если оно болит. Даже если внутри пусто. Я стояла у окна и позволяла этому утру быть, не требуя от него утешения. Пока достаточно было одного: я дышу, я стою, и мир — каким бы серым он ни был — всё ещё здесь. Тишину разорвал резкий, неуместный звук. Телефон зазвонил. Я вздрогнула так, будто меня окликнули по имени в пустой комнате. Сердце дёрнулось и тут же болезненно кольнуло — остро, на вдохе. На мгновение показалось, что оно сейчас остановится, что это слишком много для одного утра. Звонок был коротким, настойчивым, живым. Он не вписывался в эту медленную, вязкую реальность. Я посмотрела на телефон издалека, не подходя. Он лежал на тумбочке и вибрировал, чуть сдвигаясь с места, как будто тоже хотел уйти. В голове мелькнуло нелепое, пугающее: а вдруг это он. От этой мысли пальцы похолодели, а во рту стало сухо. Я сделала шаг. Потом ещё один. Каждый давался с усилием, словно между мной и тумбочкой было не два метра, а целая пропасть. Я протянула руку и остановилась в воздухе — дрожь шла от запястья к плечу, мелкая, неконтролируемая. Я сжала пальцы в кулак, вдохнула, разжала снова и наконец взяла телефон. Он был холодным. Слишком гладким. Чужим. Экран загорелся, резанув глаза белым светом. Я зажмурилась на долю секунды, а потом заставила себя посмотреть. Имя всплыло чётко, без колебаний, будто не сомневалось в своём праве быть здесь. Марина. Я выдохнула — резко, рвано, словно только сейчас поняла, что всё это время задерживала дыхание. Это была не радость и не облегчение, а что-то между: тихая возможность не быть одной прямо сейчас. Сердце всё ещё билось неровно, но боль немного отступила, оставив после себя глухую тяжесть. Палец завис над экраном. Мне казалось, что если я отвечу, голос предаст меня — сорвётся, треснет, выдаст всё, что я так старательно держала внутри. Звонок повторился, настойчивее. Я закрыла глаза и нажала на экран, словно прыгая в холодную воду. — Алло, — сказала я, и собственный голос показался мне тоньше, чем должен был быть. На том конце что-то вдохнули, знакомо и осторожно. — Ты не спишь? — спросила Марина. Я посмотрела в окно, на серое небо, на неподвижные ветки, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает что-то тёплое и тяжёлое. — Уже нет, — ответила я. — Ты как? — её голос был тихим, слишком аккуратным, будто она шла босиком по осколкам и боялась сделать неверный шаг. Я не ответила сразу. Провела большим пальцем по ребру телефона — медленно, снова и снова, как делала это всегда, когда не знала, что сказать. Пластик был тёплым, нагретым моей ладонью, и этот крошечный факт вдруг показался неуместно важным. Я прислонилась плечом к подоконнику. Холод стекла проступил сквозь тонкую ткань и заставил меня чуть вздрогнуть. — Нормально, — наконец выдохнула я. Слово вышло слишком быстро, будто сбежало прежде, чем я успела его остановить. Я сразу поняла — ложь. Не Марине, а себе. На том конце повисла пауза. Я почти видела её: как она сжимает губы, как отводит взгляд, слушая не только слова, но и то, что между ними. — Ты так говоришь, когда тебе совсем плохо, — сказала она мягко. Я закрыла глаза. В груди что-то дрогнуло и осело, как пепел. Я сделала вдох — короткий, поверхностный — и тут же выдохнула, чувствуя, как воздух царапает горло. — Он ушёл, — сказала я. Не громко. Без надрыва. Просто констатируя факт, как говорят о погоде или о треснувшей чашке. Тишина на линии стала плотнее. Потом Марина вдохнула — я услышала это отчётливо, будто она была рядом. — Я знаю, — сказала она. — Я у тебя под домом. Я резко открыла глаза. Мир будто качнулся, как тогда, когда я садилась на кровати. Я оттолкнулась от подоконника и подошла ближе к окну, машинально отдёрнув занавеску. Внизу, у подъезда, стояла знакомая фигура в тёмном пальто. Марина подняла голову и помахала мне рукой, хотя не могла быть уверена, что я смотрю именно сейчас. Сердце снова кольнуло — но иначе. Не болью, а чем-то живым, острым, почти пугающим. — Ты… что ты тут делаешь? — прошептала я, хотя она всё равно не могла меня видеть. — Потому что ты бы не вышла, если бы я просто написала, — ответила она. В её голосе появилась та самая твёрдость, за которую я её любила. — И потому что иногда «нормально» — это крик о помощи. Я опустилась на край подоконника. Колени задрожали, и я обняла их, уткнувшись лбом в холодное стекло. С улицы доносился шум машин, чей-то смех, скрежет тормозов — жизнь продолжала идти мимо, не замечая моей остановки. — Я не знаю, что со мной делать, — призналась я наконец. Слова вышли сами, сорвались, как плохо завязанный узел. — Внутри будто выжгли всё. Даже злости нет. Только пусто… и страшно. — Тогда просто спустись, — сказала Марина. — Я ничего не буду спрашивать. Обещаю. Я посмотрела на своё отражение в стекле — размытое, двойное. Глубоко вдохнула. Выдохнула. — Дай мне пять минут, — сказала я. — Я никуда не уйду, — ответила она. Я сбросила звонок и осталась сидеть, всё ещё прижимая телефон к уху, будто могла услышать её дыхание сквозь пустоту. Потом медленно встала, пошла к шкафу, задела плечом дверь — глухой стук отозвался в груди. Я надела первое, что попалось под руку, не глядя. Обулась, путаясь в шнурках, пальцы дрожали так, что пришлось остановиться и просто подышать. Перед выходом я оглянулась на комнату. Пустая половина кровати, трещина в потолке, тишина. — Я вернусь, — сказала я ей, не зная зачем. И закрыла за собой дверь. Дверь закрывалась медленно, будто сопротивлялась. Я держала ручку дольше, чем нужно, чувствуя под пальцами холодный металл, знакомые царапины, оставленные когда-то давно — в другой жизни, где всё ещё было «мы». Замок щёлкнул глухо, окончательно. Звук разошёлся по лестничной клетке и вернулся ко мне эхом, неприятно пустым. Я вздрогнула, будто это было не эхо, а ответ. Лестница встретила меня полумраком и запахом пыли. Окно между этажами было мутным, свет через него падал неровно, полосами, как в старом кино. Я держалась за перила — холодные, липкие от чьих-то чужих рук. Шаг. Ещё один. Каждый отдавался в коленях, в пояснице, в голове. Тело двигалось, но мысли отставали, спотыкаясь о каждую ступень. На третьем пролёте нога вдруг поехала. Всё случилось слишком быстро и слишком медленно одновременно. Я не успела даже испугаться — только резкое «ах» в груди и пустота под стопой. Мир накренился, перила ушли в сторону, и я полетела вперёд. Удар был глухим. Колено вспыхнуло болью, ладони обожгло, в висках зашумело. Я осталась сидеть на ступенях, согнувшись, прижимая руку к ноге. Боль была настоящей, острой — такой простой и понятной, что на мгновение она вытеснила всё остальное. Я задышала чаще, рвано, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — не от него, не от пустоты, а просто потому что больно. — Чёрт… — прошептала я и попыталась подняться. И тогда я увидела её. Она стояла на пролёте ниже, будто появилась из воздуха. Девочка лет пятнадцати — не больше. Тонкая, почти прозрачная, в слишком большом для неё тёмном свитере, рукава которого закрывали ладони. Волосы — тёмные, прямые, чуть растрёпанные, будто она всё время забывала их расчёсывать. Лицо спокойное, серьёзное, слишком взрослое для её возраста. Глаза — странные, глубокие, цвета мокрого асфальта после дождя. Она смотрела на меня так, будто ждала давно. — Не спеши, — сказала она тихо. Голос был ровный, без детской интонации. — У тебя всё равно сейчас есть время. Я замерла. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались шаги — и тут же всё оборвалось. Звук завис, как оборванная нота. Пыль в воздухе застыла. Моё дыхание стало единственным движением в этом мире. — Ты… кто ты? — спросила я, чувствуя, как по спине медленно ползёт холод. Девочка подошла ближе и присела напротив меня на корточки. Наши взгляды оказались на одном уровне. — Та, кто пришла напомнить, — сказала она. — Иногда мы сами не можем увидеть то, что нам нужно забыть. Она протянула руку — тонкую, бледную — и коснулась моего виска. Лёгкое прикосновение, почти невесомое. Мир перед глазами дрогнул и развернулся. Я увидела комнату. Чужую. Яркий дневной свет, аккуратно заправленную постель, его спину. Он сидел на краю кровати, смеялся — легко, без надрыва. Рядом была другая девушка. Она что-то говорила, жестикулировала, касалась его плеча, и он наклонялся к ней, как когда-то ко мне. В этом не было трагедии — только простота продолжения. Я судорожно вдохнула. — Хватит… — прошептала я. — Пожалуйста. Картинка исчезла. Лестница вернулась. Девочка всё ещё была рядом. — Он не думает о твоей боли, — сказала она спокойно. — Не потому что плохой. А потому что его время с тобой закончилось. — А моё? — спросила я хрипло. — Моё тоже закончилось? Она покачала головой. — Нет. Твоё только начинается. Но для этого тебе придётся его отпустить. Не простить. Не понять. А забыть — как забывают сон, который больше не снится. Она встала и отступила на шаг. Звуки начали возвращаться — осторожно, словно проверяя, можно ли. — Поднимайся, — сказала она напоследок. — Внизу тебя ждут живые. Я моргнула — и она исчезла. Я сидела на лестнице, дрожа, с саднящим коленом и колотящимся сердцем. Медленно поднялась, опираясь на стену. Боль была, мир был, и где-то внизу действительно ждала Марина. Я сделала шаг вниз. Потом ещё один. И впервые за это утро — не оглянулась назад. Я сидела на лестнице, дрожа, с саднящим коленом и колотящимся сердцем. Медленно поднялась, опираясь на стену. Шершавая краска впилась в ладонь, оставляя на коже пыль — серую, реальную. Я сжала пальцы, будто боялась, что сейчас всё снова исчезнет. — Это… не могло быть, — прошептала я и тут же коротко выдохнула, почти всхлипнула. В голове гудело. Мысли налезали друг на друга, путались, как провода. Девочка. Остановившееся время. Его лицо. Чужая комната. Я прижала ладонь к виску, словно могла стереть увиденное простым движением. И вдруг из груди вырвался смешок. Тихий. Неловкий. Совершенно неуместный. Я прикрыла рот рукой, но смех всё равно прорвался — сухой, ломкий, больше похожий на звук трескающегося льда. — Отлично, — прошептала я сама себе. — Просто прекрасно. Теперь я ещё и схожу с ума. Смех оборвался так же резко, как начался. Я почувствовала, как он оставил после себя пустоту и странное облегчение, будто внутри что-то наконец треснуло и выпустило напряжение. Сердце всё ещё билось быстро, но уже без той паники, что была минуту назад. Я посмотрела на ступени под ногами. Они были обычными. Потёртыми. С пятнами краски и чьими-то старыми жвачками. Ничего мистического. Я даже наклонилась и коснулась одной — холодный бетон, шершавый, упрямо настоящий. — Ладно, — сказала я вслух, чуть громче. Голос дрожал, но звучал живо. — Допустим, мне это показалось. Я сделала вдох. Глубокий. Потом ещё один. Воздух наполнил грудь, раздвинул рёбра, напомнил, что тело всё ещё работает, даже если разум пытается развалиться на части. Колено ныло, и эта боль почему-то успокаивала: она была понятной, честной. Я начала спускаться дальше, медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому шагу, к собственному дыханию, к биению сердца. Где-то внутри всё ещё стоял образ — его улыбка, чужие руки, слова девочки. Он не исчез, но и не жёг так, как раньше. Скорее лежал тяжёлым, холодным камнем. Я снова тихо усмехнулась — уже без истерики. — Ну конечно, — подумала я. — Даже расставаться я умею странно. И, держась за перила, шаг за шагом, я продолжила спуск, всё ещё шокированная, всё ещё не понимая, что это было — но уже не останавливаясь. Последние ступени дались легче, будто тело уже смирилось с тем, что происходит, и решило просто довести меня до конца этого пути. Дверь подъезда открылась с привычным скрипом, и в лицо ударил холодный осенний воздух — влажный, пахнущий асфальтом и листьями. Я вышла наружу и сразу увидела Марину. Она стояла у стены, обхватив себя руками, и что-то писала в телефоне. Увидев меня, подняла голову и улыбнулась — широко, облегчённо, как улыбаются, когда наконец убеждаются, что ты жив. — Господи, — начала она, делая шаг ко мне. — Я уже думала… — Марин, ты не поверишь, что сейчас было, — выпалила я, почти задыхаясь от слов, которые рвались наружу. Мне нужно было рассказать. Срочно. Сейчас. Иначе я взорвусь изнутри. — Я упала, и потом какая-то девочка, и она… она показала мне… Марина замерла. Не остановилась — именно замерла. На полушаге. С приподнятой рукой. Улыбка застыла на её лице слишком ровно, слишком неестественно, как маска. Я замолчала на полуслове. — Марина? — позвала я. Ответа не было. Ветер вдруг исчез. Лист, сорвавшийся с дерева, завис в воздухе на уровне моих глаз. Звук далёкой машины оборвался, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Нет. Нет-нет-нет. Я медленно обернулась. Справа от меня, у края тротуара, стояла она. Та же девочка. В том же тёмном свитере. Волосы всё так же падали на лицо, но теперь она смотрела на меня чуть строже, без той почти жалости, что была на лестнице. — Я же говорила, — спокойно сказала она. У меня подкосились ноги. — Это… это невозможно, — выдохнула я. — Я просто ударилась. У меня шок. Это мозг. Это всё мозг. Я рассмеялась — громко, резко, почти истерично, и тут же замолчала, потому что смех прозвучал в мёртвой тишине слишком чуждо. Я махнула рукой в сторону Марины. — Посмотри на неё! Это не нормально! Ты не можешь… вы не можете просто… — слова путались, разваливались, не находя опоры. Девочка щёлкнула пальцами. Звук был тихим, но отозвался у меня где-то внутри, прямо под рёбрами. — Обо мне нельзя говорить, — сказала она. — Никому. Ни сейчас. Ни потом. Ни между строк. — А если я скажу? — почти крикнула я. — Что будет? Я окончательно сойду с ума? Она наклонила голову, разглядывая меня, как разглядывают сломанные часы. — Ты уже на грани, — ответила она без жестокости. — Но это не безумие. Это защита. Я покачала головой. — Нет. Нет. Я не принимаю это. Я не просила. Я не хочу видеть его. Я не хочу никаких девочек, остановленного времени и… знаков. — Ты хотела, чтобы перестало болеть, — тихо сказала она. — Даже не осознавая этого. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Я хотела просто пережить утро, — прошептала я. — Просто дойти до подруги. Просто не развалиться. Девочка сделала шаг назад. — И ты дойдёшь. Но одна вещь должна остаться только между нами. Она снова щёлкнула пальцами. Звук вернулся. Ветер подхватил лист, и он упал на асфальт. Марина моргнула и наконец сделала шаг ко мне. — Ты чего замолчала? — спросила она, нахмурившись. — Ты побледнела вся. Ты точно в порядке? Я смотрела на неё, чувствуя, как сердце бешено колотится, как во рту снова пересыхает. Слова были прямо здесь, на языке. Одно движение — и я всё расскажу. Я обернулась вправо. Там было пусто. Я медленно выдохнула и заставила губы улыбнуться — криво, неуверенно. — Я… споткнулась на лестнице, — сказала я. — Немного ударилась. Видимо, перенервничала. Марина сразу притянула меня к себе, и в этом движении было столько тепла и реальности, что у меня защипало глаза. Я закрыла их на секунду, всё ещё не понимая, что со мной происходит. Я шла рядом с подругой, к живому времени, к обычному дню — и где-то глубоко внутри знала: я уже не одна. Когда я снова оказалась дома, это произошло так, будто кто-то вырезал кусок плёнки и склеил начало с концом. Я помнила, как Марина что-то говорила, как мы шли рядом, как она смеялась — но всё это было размыто, лишено контуров. Слова проходили сквозь меня, не задерживаясь. Я кивала, отвечала невпопад, двигалась автоматически, как тело, оставленное без присмотра. Мысли были забиты другим. Девочка. Я помнила её слишком чётко для галлюцинации: линию губ, спокойствие в голосе, тот щелчок пальцев, от которого мир послушно замирал. Я ловила себя на том, что всё время прислушиваюсь — не оборвётся ли снова звук, не застынет ли чей-то жест, не появится ли она где-нибудь в отражении витрины или стекла автобуса. Но ничего не происходило. Я закрыла за собой дверь квартиры и осталась в тишине, уже другой — не утренней, а вечерней, усталой. Скинула куртку, не повесив, прошла в комнату и села на кровать, не разуваясь. Сердце билось ровно, почти спокойно, и это пугало больше всего. — Мне показалось, — сказала я вслух, пробуя слова на вкус. — Просто стресс. Просто боль. Так бывает. Я потерла виски, будто могла стереть воспоминание, как пятно. Перед глазами снова и снова всплывала она — не призраком, не сном, а ясным, упрямым присутствием. Если это фантазия, почему она не распадается? Почему не блекнет, как всё остальное? Я легла на спину и уставилась в потолок. Та же трещина. Та же линия. Мир выглядел на месте, собранным, логичным. А внутри — нет. «Если я схожу с ума, — подумала я, — разве я должна это понимать?» Мысль не успокоила. Я тихо усмехнулась и тут же замолчала. Я не помнила прогулку. Зато слишком хорошо помнила её. И где-то между этими двумя фактами начиналось что-то новое — пугающее и необъяснимое, как дверь, которую ты не открывал, но точно знаешь: она теперь есть. Сон пришёл незаметно, без границы, без провала. В какой-то момент потолок просто растворился, и я оказалась в поле. Трава доходила почти до колен, мягкая, живая, тёплая. Вокруг — цветы, бесконечно разные: мелкие, как дыхание, и крупные, тяжёлые, с лепестками, похожими на раскрытые ладони. Цвета были слишком насыщенными для реальности — глубокие синие, густые бордовые, солнечно-жёлтые, от которых хотелось щуриться. Надо мной стояло ясное солнце, не обжигающее, а спокойное, ровное, будто оно знало, зачем здесь. Я сделала шаг — и не почувствовала боли. Ни в колене, ни в теле, ни внутри. Это удивило сильнее всего. — Значит, я уснула, — сказала я сама себе, и голос прозвучал легко, без эха. — Не совсем. Я обернулась. Она стояла среди цветов так, будто всегда была здесь. Та же девочка. Тот же тёмный свитер — странный, неуместный среди этого света. Волосы чуть шевелил тёплый ветер, а лицо было спокойным, почти мягким. — Это сон? — спросила я. — Или ты… украла меня? Она улыбнулась краем губ — едва заметно. — Можно и так сказать, — ответила она. — Я пробралась в твой сон. Мне вдруг стало не страшно. Только странно. — Зачем? — спросила я, глядя на неё, чувствуя, как между словами растёт тишина. Она не ответила сразу. Опустилась на землю, прямо в цветы, не ломая их, будто они сами расступались. Похлопала рядом, приглашая сесть. Я подчинилась — трава была тёплой, как кожа на солнце. — Потому что днём ты слишком шумная, — сказала она наконец. — Ты думаешь, отрицаешь, смеёшься, защищаешься. А здесь ты слышишь. Я посмотрела на небо. Оно было безоблачно, идеально — слишком идеально. — Ты кто? — спросила я тихо. — Ты не похожа ни на сон, ни на галлюцинацию. Она посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах отражалось солнце, но не слепяще — глубоко, как память. — Пока это не важно, — сказала она. — Названия всегда приходят позже. Я кивнула, хотя не понимала. — Ты… показала мне его. Зачем? Она сорвала тонкий цветок и покрутила его между пальцами. — Иногда боль держится не потому, что мы любим, — сказала она, — а потому что не знаем, куда её деть. Я просто показала тебе, что твоя боль — не центр мира. Слова были простыми. И от этого — особенно тяжёлыми. Я опустила голову. — Я боюсь завтрашнего дня, — призналась я. — Мне кажется, если я проснусь, всё начнётся снова. Девочка встала. Свет вокруг неё будто стал тише. — Завтра тебя ждёт новый день, — сказала она. — Не хороший. Не плохой. Новый. Она подошла ближе и коснулась моего плеча. Прикосновение было тёплым, уверенным, как рука того, кто знает больше, чем говорит. — И ты в нём — тоже новая. Пока чуть-чуть. Этого достаточно. — А ты? — спросила я. — Ты придёшь снова? Она посмотрела на поле, на солнце, на цветы, которые медленно колыхались, словно дышали. — Я рядом, — сказала она. — Даже когда ты меня не видишь. Свет стал ярче. Цвета начали растворяться. Я попыталась что-то сказать, но сон уже отпускал меня. Последнее, что я почувствовала, — спокойствие. Хрупкое, неуверенное, но настоящее.